Стеклянный самолет

Понятой снова, с опаской глядя на следователя, приблизил губы вплотную к микрофону и, смешно вытянув шею, проблеял:

— Григорьевич я.

— Отличненько. А теперь полностью! Или я что — то непонятно объясняю? — начиная заводиться, громко повторила следователь.

— Молчнов Евгений Григорьевич…

— Теперь вы, — следователь поднесла диктофон его напарнику. Этот мужичок оказался явно покрепче и посообразительней. Он без всяких ужимок, быстрым и ровным, хорошо поставленным приятным баритоном, будто всю жизнь только этим и занимался, представился:

— Кочанов Илья Петрович.

— Могила находится на 196 участке Ваганьковского кладбища. Ухожена. По периметру металлическая ограда, окрашенная в зеленый цвет, — забубнила Симина в диктофон. — Начинайте, — кивнула она рабочим, и те с готовностью схватились за лопаты.

Сначала мужики ловко подковырнули лопатами, поставили на попа и отодвинули к ограде массивную гранитную могильную плиту. Затем под их инструментами исчезли все зеленые насаждения заботливо ухоженного цветника, потом в нас полетели комья глины. Мы, устав уворачиваться, отошли чуть в сторонку и закурили. Когда рабочие погрузились в яму уже по плечи, из могилы донесся характерный деревянный стук.

— Стоп, — кинулась к могиле следователь. Но у самой ямы резко притормозила, заглянула осторожно, вероятно боясь свалиться вниз. — Осторожно очистите крышку. И подержите конец рулетки. — С этими словами она бросила рабочим серебристую ленту измерительного инструмента. Прищурила один глаз, глядя на вытянутую из могилы рулетку, и опять включила диктофон:

— Гроб находится на глубине один метр семьдесят сантиметров в сгнившем состоянии. На отдельных уцелевших досках крышки видны остатки обивки. Вероятно, использовался красный материал. Крышка прибита к корпусу железными гвоздями. Вы снимаете? — обернулась она к эксперту-криминалисту. Уловив его кивок, наклонилась над могилой и крикнула рабочим:

— Снимайте крышку!

Тотчас из могилы послышался тихий треск отрываемых гнилых досок. Потом все стихло.

— Эй вы, там! — крикнула следователь в яму, — крышку вытащите наверх, и сами вылезайте. Мне нужно сфотографировать и описать тело. Вы что там, заснули? Я к кому обращаюсь?

— А тут нет никакого тела, — послышался озадаченный голос одного из рабочих. — Гроб пустой. Ну так что, мы вылезаем?

Я на всякий случай осторожно взяла под руку вдову профессора и сразу почувствовала, как Маргарита Петровна стала медленно оседать на землю, увлекая меня за собой. Ко мне кинулся Суходольский, и мы, подхватив женщину под безвольно повисшие руки, усадили ее на скамейку, очень кстати вкопанную у соседней могилы. Я быстро достала из сумки припасенный заранее раствор аммиака и, открыв флакон, поднесла его к лицу Маргариты Петровны. Она вздрогнула всем телом и открыла глаза.

Москва, ЦПКО имени Горького, февраль 1937

Тетерников назначил ей встречу, еще точно не зная до конца, что хочет сказать. Но увидев ее прекрасное лицо, чуть тронутое февральским морозцем, решил признаться во всем. Он предложил ей свою руку и сердце, умолял выйти за него замуж. В отчаянии сбивчиво лепетал о том, что не мыслит своей жизни без нее и, в отличие от Каменева, никогда не опустился бы в отношениях с ней до пошлого адюльтера. Она слушала молча и как будто внимательно, а потом вдруг звонко рассмеялась ему прямо в лицо и заявила, что даже если у него и был шанс, то он его уже безнадежно упустил. Потому как она уже несколько недель беременна. Беременна от профессора Каменева! Он был в ярости. Не помня себя, он пришел домой, взял перо и быстро, будто боясь, что совесть наложит запрет на его излияния, настрочил донос в НКВД на своего любимого учителя. Если бы он только мог тогда знать, чем все это закончится!

Подмосковье, Академгородок, октябрь 1959

Тетерникова бросило в жар. Носовой платок, которым он то и дело вытирал лоб, давно промок насквозь, капли пота собирались и капали с кончика профессорского носа на бесценную рукопись. Профессор снял и протер запотевшие очки. Он продолжал читать рукопись, удерживая ее в дрожащих и липких от возбуждения руках. Тетерников понимал, что необходимо успокоиться, взять себя в руки. Тайна, которой владел его учитель профессор Каменев, оказалась слишком страшной. Она абсолютно не укладывалась не только в привычные рамки исторического соцреализма, но и вообще опровергала все, казалось, незыблемые законы природы. Несмотря на это, при всем своем желании профессору Тетерникову не приходило в голову ни одного веского аргумента против доводов, приведенных в рукописи Каменева.

— Нет, — ошеломленно думал Тетерников, нервно теребя мятые страницы, — такого просто не может быть! Все это не более чем вздорный и вредный вымысел, родившийся в воспаленном мозгу сумасшедшего… Хотя, кому как не мне, лучшему ученику профессора Каменева, знать своего учителя. Я же всегда восхищался им, его дерзким и часто своеобразным подходом к работе, стремлением абсолютно все подвергать сомнению и глубочайшему научному анализу… А если к этим его неординарным качествам присовокупить еще и великолепное знание античных языков и скифской клинописи! И, наконец, его на редкость живой ум ученого мужа. И все же, — профессор решительно встал с кресла, — эту рукопись необходимо уничтожить, сжечь, а пепел развеять по ветру. Чтобы ни одного слова, ни одной буквы не уцелело! Страшно подумать, как Каменев — ученый с мировым именем — мог так безответственно отнестись к столь величайшему открытию. Взять и вот так запросто уйти из жизни, пустив себе пулю в голову, а величайшую тайну человечества в виде своей бесценной рукописи оставить на хранение молодой любовнице. Слабой беременной женщине, которой столько пришлось пережить в лагерях. Одному богу известно, как эта женщина выдержала, прошла все круги ада и сохранила доверенную ей тайну. И все равно, Тетерников никак не мог понять, почему профессор Каменев спрятал рукопись в своем доме, в квартире, практически доступной любому вошедшему туда, а не доверился ему — своему лучшему ученику? Профессор содрогнулся при одной мысли, что бы ждало все человечество, попади эти мятые листки, испещренные торопливым угловатым почерком светила отечественной археологии, к этим костоломам из НКВД, проводившим обыск на квартире профессора. Просто чудо, что тайник так и не был ими обнаружен. Не говоря уже о том, что пустая квартира простояла опечатанной столько лет! Только божьим промыслом можно объяснить этот невероятный факт. Ведь стоило только кому — нибудь получить ордер и заселиться в эту квартиру… Ужас! — профессор похолодел, представив, как новые счастливые жильцы втаскивают в старую профессорскую квартиру свои пожитки, мебель. Затевают ремонт. Начинают циклевать потемневший от времени дубовый паркет. Вот одна паркетина отлетает, обнажается небольшая ниша под полом. Рабочий опускает туда свою руку и вытаскивает на свет божий пыльную папку. Удивленно открывает ее, и на только что отциклеванный пол, еще усыпанный свежими стружками, падают один за другим листы… — профессор почувствовал, что стоит еще немного пофантазировать на эту тему, и его точно хватит удар. И тут профессора озарила внезапная догадка:

— Конечно! Профессора кто-то определенно предупредил об аресте, но слишком поздно. И он, хорошо зная себя, будучи уверенным, что наверняка не выдержит пыток, решает добровольно уйти из жизни. Но как он мог так хладнокровно обречь на страшные страдания своего еще не родившегося ребенка, который находился во чреве матери? На что он рассчитывал? Что НКВД не известно о его любовной связи со старшей лаборанткой? Но об этом если не знало, то уж точно догадывалось половина института!

— Определенно, рукопись еще сыровата, — начал понемногу приходить в себя Тетерников. — Здесь не хватает экспериментальной части. Все выводы основываются на скифских текстах, многие из которых еще требуют более детальной расшифровки. Нетрудно было догадаться, что по замыслу Каменева к завершению работы должна была привести полная расшифровка текста, сохранившегося на фрагментах древнего скифского щита, обнаруженного им же на Алтае. Но эту работу профессору завершить так и не удалось. Все в институте знали, что буквально через неделю после возвращения из экспедиции Каменев застрелился. А бесценная находка — скифский щит была передана на хранение в Государственный исторический музей.

Москва, Лубянка, июль, наши дни

— Товарищи офицеры! — скомандовал Суходольский, и мы, как послушные оловянные солдатики, подскочили со своих мест, приветствуя входящего генерала.

Тарасов как обычно быстро прошел к своему столу и кивнул нам, грешным, головой, позволяя сесть.

— Товарищ генерал, разрешите? — поднялась я.

— Давай, Ростова. Все равно лучше тебя никто не доложит. Ну что, более-менее разобрались в ситуации?

— Ну, до полной ясности нам еще пахать и пахать. Сами знаете, что сидя в кабинете на, извиняюсь жо…, много не нароешь.

— Ростова!

— Но в целом картина по группе Тетерникова складывается следующая:

— Пятого ноября 1959 года профессор Тетерников получил разрешение от руководства своего института на проведение научной экспедиции на Алтае. А уже десятого рано утром группа профессора в составе 9 человек добралась поездом до Барнаула. Как я уже вам докладывала, в составе экспедиции были семеро сотрудников института и два сотрудника КГБ. Хронология событий восстановлена мною по обнаруженному на месте трагедии дневнику Тетерникова. Прибыв в Барнаул, они отметились в местном отделении Академии наук и, взяв водителя с машиной, проследовали по Чуйскому тракту до поселка Кош-Агач, а это примерно 550 км. В пути они были примерно 8 час. Учитывая, что Чуйский тракт пересекает два перевала — Семинский и Чике — Таманский, а средняя скорость, которую может развить «полуторка» в данных условиях — 70 км в час. То в Кош-Агач они прибыли около 10 вечера десятого ноября. Заночевали в селе. Утром одиннадцатого оформили документы у пограничников, там уже начиналась пограничная зона, и продолжили свой путь до села Беляши. Ночь экспедиция провела на турбазе. Двенадцатого утром, взяв проводника и сменив машину на лошадей, они отправились дальше. Примерно через три часа достигли долины ручья Судобай. Там, исследуя, как записано в дневнике профессора, какие-то мегалиты, провели остаток дня. Вечером на берегу одноименного ручья они разбили лагерь и заночевали в палатках. На следующий день тринадцатого ноября экспедиция двигалась по следующему маршруту: ручей Судобай — перевал Кара-Булак, который находится на высоте 2800 метров над уровнем моря. Кстати, прямо под этим перевалом и находится плато Укок. Но это я так, уточняю в порядке допинформации. Далее, археологи шли по берегу реки Кара-Булак до перевала и разбили лагерь в верхнем течении рядом с водопадом. По записям в дневнике профессора выходит, что последний переход они совершили за семь часов. На следующий день четырнадцатого ноября экспедиция прошла вдоль горного отрога, спустилась в долину реки Кара — Булак и достигла места ее впадения в реку Ак-Алаха. Далее они следовали по левому берегу реки до горного массива Табын-Богдо-Ола, который местные жители именуют не иначе как «Пять священных вершин». Эти горы обрамляют плато Укока с южной стороны. Далее Тетерников описывает красоты алтайской природы, их я опускаю по понятным причинам, и пишет, что по старинному преданию, название этим горам дал сам Чингисхан. На этом записи в дневнике профессора заканчиваются. Таким образом, — я расстелила на столе генерала карту горного Алтая, — они достигли вышеуказанного горного массива за шесть часов конного перехода и стали обустраиваться на свой последний ночлег, — я обвела на карте круг, — вот место гибели группы.

— Что по метеосводкам района? — спросил генерал.

— Я запросила архив у метеорологов. Они утверждают, что в период с десятого по пятнадцатое ноября 1959 год в интересующем нас районе буранов, метелей и сильных снегопадов отмечено не было. Толщина снежного покрова местами достигла к пятнадцатому ноября 45 сантиметров. Температура воздуха держалась в диапазоне: дневная 18–23 градуса ниже нуля, а ночная — 27–28 градусов мороза.

— И тем не менее, что-то на фоне внешне мирной и спокойной картины все-таки произошло. И это что-то привело к трагической гибели всех членов экспедиции. Вы ознакомились с отчетами поисковых групп, обнаруживших тела? — генерал встал и принялся по обыкновению своему, прохаживаться по кабинету.

— Товарищ генерал, если акты судебно-медицинской экспертизы худо-бедно еще доступны для ознакомления, хотя и подозреваю, что в сильно усеченном варианте, то с интересующими нас отчетами спасателей, которые вылетали на место трагедии и непосредственно участвовали в извлечении тел из-под снега, все не так просто. Дело в том, что о странных, если не сказать больше, обстоятельствах гибели группы было доложено лично тогдашнему Генсеку Хрущеву. Я думаю, это поспешило сделать именно наше с вами ведомство. И, вероятно, по его личному указанию все лишнее из отчетов было убрано. То есть сохранились только те документы, которые полностью соответствовали официальной версии. А именно: смерть ученых и двух сотрудников КГБ повлекла за собой снежная лавина, похоронившая под собой лагерь и людей. Смерть которых, по заключению медиков, наступила от переохлаждения. То есть, проще говоря, все они замерзли — и точка. От себя, с вашего позволения, еще добавлю, что данная формулировка является очень общей. Это все равно, что написать в медицинском заключении, что смерть наступила от острой сердечной недостаточности. Этот термин означает только то, что у потерпевших остановилось сердце. И ни в коей мере не указывает на истинную причину, повлекшую за собой смерть. Так что, как вы сами видите, если не принимать во внимание все эти яркие вспышки, которые наблюдали местные жители, и другие странности, то нам, — развела я руками, — остается только одно.

— И что же? — прищурился генерал.

— Принять официальную версию, как единственно верную, и сдать все эти документы, — я хлопнула ладонью по большой стопке выцветших папок, лежащих передо мной на столе, — в архив… А еще лучше — в макулатуру. Если, конечно, ее еще где-то принимают.

— Ростова, — повысил голос генерал, — не хами. Хорошо, я согласен выслушать твои соображения. Что там у нас на этот раз? Шаманы? Или инопланетяне? — Ладно, — Тарасов махнул рукой, увидев, как я после его последних слов поджала губы, — не обижайся. Я весь во внимании, — начальник уселся в свое кресло и, подперев ладонями голову, с обреченным видом приготовился слушать.

— Ну, хорошо, — начала я, — и дабы все же настроить всех здесь присутствующих на деловой лад, сразу скажу, что по своему географическому расположению плато Укок находится в непосредственной близости от государственной границы с Монголией и, соответственно, является частью пограничной зоны. Рядом с плато, всего в нескольких километрах, располагается пограничная застава. Посмотрев на карту местности, я сразу подумала, что если в небе над плато действительно были видны столь яркие вспышки, то, скорее всего, пограничные наряды, несшие службу в непосредственной близости от горного плато, просто не могли их не заметить. А, как мне хорошо известно, любая информация обо всех необычных, как впрочем, и самых обычных явлениях или происшествиях, зафиксированных в зоне ответственности пограннарядов при несении службы по охране госграницы, в обязательном порядке фиксируется в Книге службы. С точным указанием места, времени, описанием самого явления или происшествия и, кроме того, лица, доложившие об этом, собственноручно подписываются под всем этим. Вот, — я вытащила из кожаной папки, которую все время до этого, дожидаясь удобного момента, держала на коленях, лист бумаги — это выписка из Книги службы погранзаставы «Аргамджи» за 14.11.59 года. Здесь, среди всего прочего, есть чрезвычайно интересная и важная для нас запись, — я выдержала эффектную паузу, — зачитываю:

— «Пограничный наряд, в составе ст. сержанта Игнатьева В. С. и рядового Лопатина М. Т. несший службу в «секрете» в урочище Кызылтаж, в 21.07 часов заметил в небе, ориентировочно у подножия горы Найрамдал, яркую вспышку белого света. Вспышка была такой силы, что осветила все окрестности в радиусе более пяти километров. При этом вокруг в течение примерно десяти минут было все видно, как днем…», — я думаю, что это, вне всякого сомнения, является документальным подтверждением того, что вспышка все-таки была. Независимо от того, хотим мы этого или нет, — запустила я в огород моего дорогого начальника увесистый булыжник.

— Ну хорошо, — нехотя согласился генерал, — а что это нам дает?

— Пока не знаю, но впоследствии этот факт может иметь ключевое значение во всей этой истории. Я намерена в ближайшее время связаться по этому вопросу с учеными из Новосибирского института экспериментальной физики небесных тел. Возможно, они дадут какое — либо объяснение этому явлению. Теперь о рабочих версиях. Хочу еще раз обратить ваше внимание на тот факт, что в дневнике профессора Тетерникова имеется запись о том, что 12 ноября утром, перед тем, как группа покинула турбазу и продолжила движение, к ней присоединился некий проводник. Который и сопровождал ученых до самого плато. Таким образом, группа состояла уже не из 9-ти, как нам было известно ранее, а из 10-ти человек. По имеющимся же пока в нашем распоряжении данным, на месте трагедии было обнаружено всего восемь трупов. Я говорю «пока», так как уверена, что все сохранившиеся сведения об этом происшествии, мягко говоря, кем — то умело подкорректированы. Так вот, на плато были обнаружены, повторюсь, восемь тел. Тела Григория Тетерникова, как нам теперь уже точно известно, среди них не было. Это девятый так и не найденный спасателями труп. Отсюда сам собой напрашивается следующий, вполне закономерный вопрос: куда делся еще один труп? Я имею в виду тело проводника?

— Возможно, он проводил группу до плато и вернулся обратно на турбазу? — предположил Суходольский.

— Именно так я сразу и подумала. Но потом прикинула, что, учитывая тот факт, что группа Тетерникова достигла плато Укок и стала устраиваться на ночлег вечером, а точнее — по данным дневника Тетерникова в 18.40, когда начало уже смеркаться, а по данным метеорологов темнота наступила на плато Укок в эти сутки в 19.30, то я сразу предположила, что проводник ни за какие коврижки не отправился бы в обратный путь по темноте. Конечно, понятно, что он прекрасно знал дорогу, но вот на ночной спуск с перевала Кара-Булак, находящийся на высоте 2800 метров, да еще верхом, он вряд ли бы решился. Я переговорила со знающими людьми, и они объяснили мне, что это с было бы его стороны верным самоубийством. Даже спешившись и ведя лошадей на поводу, он почти наверняка свернул бы себе в темноте шею. Поэтому я приняла как бесспорный факт то, что проводник остался в ту роковую ночь на ночевку в лагере Тетерникова.

— По вашей версии выходит, что раз проводник остался в лагере, то и лошади, стало быть тоже? — выстрелил коварным вопросом генерал.

— А действительно, — встрял Суходольский, — в деле нет ни одного слова об обнаруженных на месте трагедии лошадей, живых или мертвых.

— Давайте о лошадях чуть позже, — махнула я рукой.

— Но ведь факт отсутствия на месте стоянки археологов лошадей, как раз и не позволяет принять ночевку проводника в лагере за бесспорный факт! — уперся Мишка.

— Ну хорошо, — устало сдалась я, — но вы же, товарищ генерал, сами просили по существу. Если вы настаиваете… Михаил, тебя интересует куда подевались лошади? Что ж даю уважаемому собранию справку… Давно известно, что животные и дикие, и домашние обладают способностью предчувствовать различные катастрофы как природного, так и техногенного характера. Землетрясения, смерчи, различного рода аварии. Эту способность животных предчувствовать приближение опасности изучают две вполне серьезные науки — сейсмобиология и биосейсмология. Таким образом, эта способность представителей животного мира неоднократно доказана научно. Вот несколько примеров, — я достала из папки пару листков и усмехнувшись, глядя на Суходольского, зачитала, — сентябрь 1927 года. Крым. Примерно за 12 часов до начала подземных толчков коровы отказались от корма и стали тревожно мычать, лошади рвались с привязи, кошки и собаки выли и скулили. Далее — Ашхабад. 1948 год. На местном конезаводе перед землетрясением лошади выбили ворота конюшни и вырвались наружу. Через два часа здание рухнуло от подземного толчка. И так далее и в том же духе на десяти листах. Данные взяты из открытых источников, то бишь из периодических изданий тех лет. Так что отсутствие лошадей как раз доказывает то, что в момент нахождения на плато экспедиции Тетерникова, что-то там произошло, причем не техногенного характера. Еще вопросы будут? Про лошадей — я имею ввиду. Товарищ генерал, я могу продолжать? По существу?

— Ну, Ростова! Уела, ничего не скажешь. Вот, Суходольский, учись как работать надо! Продолжайте, Ростова.

— Итак по поводу проводника. Я запросила архив в Барнауле, и мне пришел интересный ответ, — невозмутимо продолжила я, — а именно — выписка из оперативно-розыскного дела N3456/59 от 23.11.59 года о пропаже без вести гражданина Урбонаса Я. М., 1912 года рождения, уроженца Латвии, работавшего в то время старшим егерем на турбазе «Джазатор». Как вы уже поняли, это и есть тот самый проводник.

— А что же, уголовное дело по факту исчезновения данного гражданина не заводили? — удивился генерал.

— Нет. Уголовное дело не заводили. Следователь не нашел достаточных оснований для этого. В резолюционной части оперативно — розыскного дела указано, что признаки криминального характера исчезновения гражданина Урбонаса Я. М. в ходе следствия выявлены не были. По показаниям начальника турбазы Попова, гражданин Урбонас был направлен проводником группы профессора Тетерникова. Все личные документы он имел при себе. Конфликтов в коллективе с его участием не было. Угроз в его адрес не поступало. На работе гражданин пользовался заслуженным уважением. К обязанностям относился ответственно. В общем, был весь такой пушистый и белый. В тот день, а именно 12 ноября 1959 года, он отправился в горы вместе с группой профессора. В его обязанности входило довести членов экспедиции до плато Укок и не позднее 19-го ноября вернуться на базу. Однако в оговоренный ранее срок тот не вернулся. Поскольку связи с группой Тетерникова не было, Попов подождал еще три дня и обратился в милицию. Поиски гражданина Урбонаса положительных результатов не дали, и дело, как и положено, спустя 15 лет благополучно ушло в архив. Соответственно, нет ничего удивительного в том, что по справке Барнаульского городского отдела милиции местонахождение данного гражданина до настоящего момента неизвестно.

— В итоге, на сегодняшний день мы имеем как минимум двух пропавших без вести, — глубокомысленно изрек Суходольский. — С сыном Тетерникова все более или менее понятно. Скорее всего, его тело до сих пор покоится где-то в горах, но вот пропажа проводника… А вы не допускаете мысли, что это именно он имел при себе метиловый спирт, отравил всех членов экспедиции и скрылся. Благо, наверняка, знал на маршруте каждую тропку?

— В принципе, за неимением лучшего можно принять и эту версию, — задумчиво сказала я. — Но у него в этом случае должен был быть мотив. И мотив не хилый. А он пока не просматривается.

— Ростова, я понимаю, что тебе кажется гораздо интереснее версия с инопланетянами, — усмехнулся генерал, — но поверь мне на слово, в жизни большинство преступлений совершается как раз на бытовой почве, а те, которые, на первый взгляд, не имеют каких — либо рациональных объяснений, либо не раскрываются вовсе — но таких дел мало, либо эти самые объяснения находятся позже. А что до мотивов… Я уверен, что если хорошенько копнуть, то в далеком и забытом всеми прошлом обязательно отыщется что — то, что могло в конечном итоге привести к столь печальной развязке, — закончил свою речь генерал и воззрился на меня.

— Товарищ генерал, поймите, я ни в коем случае не против проверки бытовой версии, но вы ведь сами говорили о том, что в организме потерпевших ни метилового, ни какого-либо другого алкоголя не обнаружили, — бросила я еще один меткий камень в огород своего оппонента в генеральских погонах.

— Совершенно верно. Но, если вы помните, я также сказал, что метилового спирта просто не было у участников экспедиции. А если там присутствовал посторонний человек, то это в корне меняет дело. И потом, не вы ли выдвинули довольно смелое предположение о том, что результаты вскрытия могли быть подтасованы? Поскольку, как я понял из вашего доклада, имеющимся документам по группе Тетерникова доверять безоговорочно нельзя, то я думаю, мы поступим следующим образом: Суходольский возьмет на себя труд выяснить, кто из медиков, проводивших вскрытие погибших на перевале, еще жив в настоящее время, и если таковые остались, побеседует с ними. Есть некоторая вероятность того, что эта дополнительная информация позволит нам увидеть более достоверную картину произошедшего.

— Суходольский, и ищи лучше, а то если никого из медиков в живых уже не осталось, — проворчала я, — то тогда тебе придется делать эксгумацию тел всех остальных участников экспедиции.

— А ты, Ростова, не очень-то радуйся, — остудил мой пыл генерал, — тебе задачка предстоит не легче. Запросишь из Барнаула дело о пропаже этого проводника целиком. И тогда уже крути, верти, как хочешь. Пробей этого Урбонаса, или как там его, по всем нашим и милицейским картотекам, и по паспортным столам. И главное — ищи мотив! Носом землю рой, а мотив найди! Мне что-то подсказывает, что причина всей этой истории скрыта в очень далеком прошлом.

— А если мотива все же нет? — заупрямилась я. — Если его в природе не существует? Тогда что-все насмарку?

— Ростова, у тебя на руках, то есть, считай, в производстве, будет дело о пропавшем без вести гражданине. Поэтому польза от твоего расследования определенно все равно будет. Только имей в виду, больше трех дней на этого проводника у тебя нет. Поняла?

— Да за эти три дня я и дело-то заполучить из Барнаула не успею, — возмутилась я.

— А ты прояви смекалку, свое упрямство, наконец, напрягись и успей. А то там, где не нужно, твоему упорству можно прямо позавидовать, а тут какое-то дело получить из Барнаула — уже целая проблема. Я понимаю, еще из Интерпола… И то успевала, умудрялась найти подход, а тут? В общем, не зли меня, Ростова, иди с богом и работай. Время уже пошло.

* * *

Смекалку свою я все же проявила — отправила запрос в Барнаул с оказией. Туда летел на один день по своим делам знакомый милицейский опер. По счастливой случайности, в этот же день в Москву из Барнаула возвращался наш фельдъегерь. Таким образом, мне оставалось только состыковать их обоих в аэропорту и ждать, пока самолет из Барнаула не совершит посадку в «Шереметьево». Заполучив заветную папку, я заперлась у себя в кабинете и приступила к изучению документов.

На второй минуте изучения документов, подшитых в тоненькую картонную папочку и именуемых в таком виде не иначе как оперативно — розыскное дело N 3456/59, мне стало понятно, что совсем не простым парнем был этот бесследно исчезнувший в ноябре 1959 года старший егерь турбазы «Джазатор» гражданин Урбонас Я. М. Нет, на работе он, что вполне естественно, характеризовался очень даже положительно, но вот в прошлом, как оказалось, а именно до 1945 года, марта месяца, был сотрудником НКВД, и по документам выходило, что долгое время капитан Урбонас Я. М. служил не где-нибудь, а в системе Главного Управления СибЛага. Об этих натасканных на человеческое мясо спецах я была в свое время наслышана от знающих людей. Особенно много воплей и слюней пришлось по этому поводу на период девяностых, когда совсем ошалевшие от вседозволенности демократы всех мастей, ошибочно принимая анархию за свободу и гласность, визжали о зверствах в лагерях ГУЛАГА на всех телеканалах и площадях. Справедливости ради надо сказать, что если бы они узнали тогда всю правду, то многие борцы за демократию тех времен мгновенно слегли бы с инфарктами. А посему таинственная фигура пропавшего проводника, уволившегося в запас в звании капитана, заинтересовала меня просто чрезвычайно. — Нужно, — подумала я, чувствуя горячий след, — делать запрос в кадры. А они уже ответят, где в настоящее время находится запрашиваемый нами материал. Здесь возможны варианты. Дело может находится в Главном архиве РФ, или в Управлении кадров ФСБ России, а может и в Центральном архиве МВД России. Однако без подписи генерала тут в любом случае не обойтись. Личное дело сотрудника просто так нам никто не даст. Кроме того, необходимо продумать, как убедительно пристегнуть гражданина Урбонаса Я. М. к нашему расследованию. Поскольку генералу почти наверняка придется в запросе как-то обосновывать наш интерес к этому гражданину. Хотя, я точно знала, что у нашего генерала была возможность получить такого рода информацию и не вполне официальным путем, несмотря на всю секретность. Конечно, была вероятность вытянуть очередную пустышку, но я чувствовала, что в личном деле проводника что-то есть. Не очень-то лица прибалтийских национальностей рвались в то непростое время служить в таких гнилых местах, как СибЛаг. Возможны, конечно, исключения, но я почему-то была уверена — без серьезного залета по службе здесь не обошлось. А выяснить, чем и когда провинился этот Урбонас, и за что конкретно его отправили в столь далекую ссылку, если, конечно, я была права, можно было, только тщательно изучив и проанализировав его личное дело и проследив все его перемещения по службе. В этом плане особой информативностью всегда отличалась так называемая «Анкета специального назначения работника НКВД (МВД СССР)», которая существовала в наших органах начиная еще с 1920-х годов. Правда, в системе военного делопроизводства этот документ повсеместно стали заводить только в 1930-е годы, и применялся он исключительно для сбора точных и исчерпывающих сведений о командно-начальствующем и политическом составе войск НКВД — МВД СССР. Анкета полностью заполнялась и подписывалась лицом, на которое заводилось личное дело. Данные анкеты тщательно проверялись и заверялись лицом, ответственным за работу с кадрами, как правило, помощником начальника штаба части по строевой подготовке, и скреплялись синей гербовой печатью подразделения. Данные, содержащиеся в этой анкете, всегда являлись наиболее полными и не менялись, а только дополнялись в течении всего периода службы сотрудника. Правда, сведения, содержащиеся в этом документе, всегда являлись секретными. Вот именно этот документ на нашего фигуранта Урбонаса я и собиралась заполучить через нашего генерала…

Москва, Центральный архив МВД РФ, июль, наши дни

…«Урбонас Ян Мартынович, родился 15.12.1912, место рождения — усадьба Кикос, ныне Латвия. Латыш, капитан НКВД (02.09.1937). В РККА с 1929 г., в НКВД-МГБ с янв. 1934 г., член компартии с 1932 г. Окончил 4-ю Киевскую артиллерийскую школу (06.1931—01.1933). Начальник прожекторной станции артиллерийской бригады (02.1933—12.1933). Старший следователь Главного Управления НКВД СССР (01.1934—11.1937). От занимаемой должности освобожден, назначен в распоряжение 7-го отделения СибЛага (01.1938). Начальник лагпункта „Мыюта“ ГУЛАГ НКВД СССР (01.1938—03.1946). С апреля 1946 г. в запасе. С ноября 1959 г. считается без вести пропавшим. Центральный Архив РФ»… Я закончила читать и бросила папку на стол. — Все, — подумала я. — Круг почти замкнулся. Осталось совсем немного, еще чуть-чуть. — Я это чувствовала. Нужно только выяснить, что такого натворил Урбонас, будучи следователем на Лубянке. Я была практически на сто процентов уверена, что этот товарищ имеет самое непосредственное отношение ко всей этой темной истории. Неспроста он пропал. Ой, как неспроста. Что-то у них там произошло. И это что-то был наверняка серьезный конфликт. Одной стороной конфликта, как мне виделось, был господин Урбонас, это, как говорится — к бабке не ходи. А вот вторая сторона была мне пока неизвестна. В принципе это мог оказаться любой из членов экспедиции. Исключая разве что Лизу Каменеву. Я видела ее фотографию в доме Тетерникова и была уверена — такая хрупкая и милая девушка вряд ли стала бы участвовать в конфликте, который, по-видимому, закончился убийством. В том, что проводник экспедиции мертв, я уже почти не сомневалась. И у меня этому убеждению была очень веская причина. Отпечатки пальцев Урбонаса, как бывшего сотрудника НКВД, имелись в его личном деле. И до сих пор они нигде не засветились. В свою очередь, этому тоже было два вполне убедительных, как мне казалось, объяснения. Или хозяин отпечатков был давно мертв, либо, что совсем маловероятно, но все же залег на дно в какой-нибудь глубинке и до сих пор сидел безвылазно в своей норе. Однако в это верилось с трудом. Урбонас был в свое время сотрудником НКВД и, соответственно, должен был иметь определенный склад характера, как правило, присущий людям нашей профессии. Конечно, исключения могли иметь место, но только не в данном конкретном случае. В этом я была убеждена. Кроме того, из его личного дела косвенно следовало, что, будучи следователем центрального аппарата на Лубянке, он совершил какое-то должностное преступление. По всей видимости, это должен был быть очень серьезный проступок, если его сослали в такую тьму-таракань! И в результате, просто невероятно, за целых девять лет он не получил ни одного очередного звания! Да, с одной стороны, вероятно проступок он совершил очень серьезный. Но, с другой стороны, не настолько, чтобы попасть под следствие. Иначе, учитывая специфику конца 30-х, его просто прислонили бы к стенке и влепили пулю в затылок. Ан, нет. Вывернулся как — то. Ладно. Теперь было хоть ясно, где копать.

Москва, Лубянка, июль, наши дни

— Ростова, поделись с нами своими соображениями, сделай одолжение, порадуй старика, — генерал был сегодня в прекрасном расположении духа и потому позволил себе быть с нами ласково-добродушным. Но я, да и все остальные присутствующие хорошо знали, что такое настроение генерала было обманчивым, как жаркая погода в марте месяце. Суходольский, тот и вовсе насторожился, аж голову в плечи втянул. Но генерал делал вид, что не замечает нашей напряженности, и продолжал играть с нами, как кошка с мышкой.

— Ладно, — мысленно согласилась я с навязанными мне правилами игры и встала для доклада.

— Товарищ генерал, версию о треугольнике, я имею в виду возможный конфликт между Урбонасом и двумя сотрудниками КГБ, которые входили в состав экспедиции Тетерникова, можно смело отбросить. Никаких пересечений до экспедиции на Алтай у них не было. И, судя по всему, быть не могло. Лейтенант Мирошниченко, 1937 года рождения, воспитывался в детском доме в Горьком. Окончил там же десятилетку и поступил в школу госбезопасности в 1955 году. Закончил ее как раз в июне 1959 года и всего четвертый месяц работал оперуполномоченным КГБ по Горьковской области. Для участия в экспедиции был направлен по разнарядке центрального аппарата. Я разговаривала с их кадровиком по телефону. Удалось сразу дозвониться к нему домой. Он, конечно, давно пенсионер, но вошел в положение. Сразу все вспомнил и очень подробно и вполне толково изложил. Дня через три его объяснение получим в письменном виде. Так вот. Тогда выбор был сделан в пользу Мирошниченко совершенно случайно. Пришла разнарядка, они и отправили в Москву самого молодого и неопытного. Согласитесь, этим и по сей день грешат многие начальники.

— А родители этого Мирошниченко? — генерал смотрел выжидающе. — Вы выяснили, кто они? Если репрессированные, то сразу имеем мотив.

— Отец, Мирошниченко Матвей Ильич, погиб в шахте в 1937 году. Практически сразу после рождения сына. Мать, Мирошниченко Мария Николаевна, умерла при родах. Других родственников не имел. Так что, как видите, — развела я руками, — с Мирошниченко мимо. Второй сотрудник КГБ, погибший в экспедиции — Атлетов Ашот, армянин. С Мирошниченко погодок. Сотрудник Наро-Фоминского отдела КГБ по Московской области. Прибыл также по телеграмме из Главного управления. С его сослуживцами и кадровиками связаться пока не удалось. Те из них, кто проживал на территории РФ, уже умерли. Остался ли кто из родственников на родине в Армении, пока неизвестно. Хотя чисто теоретически можно предположить, что между ним и Урбонасом произошла ссора, закончившаяся смертью второго. Армяне, как известно, народ эмоциональный. Но, проверяя эту версию, все равно плясать нужно от трупа Урбонаса. А его у нас нет. Считаю, что необходимо опросить людей на турбазе «Джазатор» и местных жителей поселка Мыюта, где находился вверенный Урбонасу лагпункт. Я предварительно поинтересовалась. Там, в этой Мыюте, находилась так называемая «командировка», где содержались исключительно женщины. Возможно, удастся зайти именно с этой стороны.

— Понятно, как говорится — нет тела, нет дела, — хмыкнул Суходольский. — Честно говоря, я сильно сомневаюсь, что по нашим запросам там будут рыть землю. Скорее всего отпишутся и все. У них там наверняка своих забот хватает.

— А кто говорит про запросы? — возмутилась я. — Михаил, вы уже давно должны были постигнуть простую житейскую истину: если хочешь, чтобы дело было сделано хорошо — сделай его сам.

— Ты на что намекаешь? — задохнулся от возмущения Суходольский, начисто забыв о присутствии генерала. Такое нарушение субординации, естественно, не могло сойти ему с рук, и ответ последовал незамедлительно:

— Суходольский, — повысил голос генерал, — я случайно вам не мешаю? Может, мне выйти?

— Извините, товарищ генерал, — спохватился Мишка, но было поздно.

— Вам, товарищ полковник, следует более уважительно относиться к старшим. Впрочем, ваше воспитание — это не мое дело. Но, пользуясь своим более высоким положением в этом, — генерал многозначительно обвел взглядом кабинет, — помещении, позволю себе напомнить вам некоторые пункты Устава Вооруженных Сил. Так вот, прежде чем обратиться к младшему по званию, следует испросить на то разрешения у более старшего начальника, находящегося рядом. Продолжайте, Ростова.

— Я считаю, что необходимо создать специальную следственную группу с самыми широкими полномочиями и незамедлительно командировать ее по маршруту Тетерникова. На мой взгляд, это тот самый случай, когда информацию придется добывать самим и на «земле», как говорят опера. В архивах информация как правило однобокая и неполная. Я, конечно, понимаю, что господин Суходольский не в восторге от моей идеи самостоятельно лазить по Алтайским горам, — ехидно посмотрела я на пристыженного полковника, — но другого выхода я лично не вижу, — села я на место.

— Ну, что же, — генерал внимательно посмотрел мне прямо в глаза, — если вы считаете фигуру Урбонаса нуждающейся в детальной разработке, то, пожалуй что, кроме как посетить Алтай, другого пути у нас действительно нет. А самих членов экспедиции, то бишь ученых, отработали?

— Там тоже ничего для нас интересного нет. Обычные люди. Со своими, конечно, прибамбасами, не без этого. Одним словом, — ученые, — открыла я другую папку:

— Начальник экспедиции профессор Тетерников Лев Иванович, как оказалось, был женат второй раз. Первая жена умерла при родах. Таким образом, получается, что Григорий Тетерников вовсе не родной сын Маргариты Петровны, второй жены профессора, с которой я беседовала. И она ни словом мне об этом не обмолвилась. Впрочем, это вполне естественно. Я на ее месте тоже лишний раз не стала бы распространяться на эту тему. Тем более, что я об этом и не спрашивала. Теперь — Лиза Каменева. Старший лаборант. Родная дочь профессора Каменева. Ее отец возглавлял институт до 1937 года. Участвовал в качестве руководителя в нескольких научных экспедициях на Тибет и Алтай. Кстати, именно он и нашел во время своей последней экспедиции пресловутый скифский щит, взятый Тетерниковым из Исторического музея за несколько дней до печально известных нам событий. В ноябре 1937 года буквально за несколько минут до того, как за ним пришли молодчики из НКВД, профессор Каменев застрелился. Странно в этой истории то, что Лиза родилась по документам в феврале 38—го, а жена Каменева умерла за несколько лет до этого. Кто настоящая мать девушки, установить пока не представляется возможным. Известно только, что до 1947 года она воспитывалась в специальном детском доме N 15/45 НКВД Вологодской области. Детский дом этот просуществовал до 1953 года и интересен тем, что в нем содержались исключительно дети «врагов народа». Те, чьи родители были репрессированы и осуждены по политическим статьям. Как известно, детям, попавшим туда, сначала присваивались номера, а потом давались другие имена и фамилии. Каким образом Лиза Каменева, попавшая в дом малютки НКВД в грудном возрасте, узнала, что она дочь профессора Каменева — решительно непонятно. Правда, Каменевой Елизаветой она снова стала только в апреле 1954 года. А до этого по документам значилась как Варвара Александровна Афанасенко. Я выяснила — Афанасенко это директор детского дома и больше половины детей получили взамен своих настоящих фамилий фамилию директора. Впрочем, это тоже вполне обычная практика тех лет. Интересно то, что профессор Каменев работал над своей темой совместно с группой ученых, в которую входил и наш потерпевший — Тетерников. Тогда еще, правда, не профессор, но подающий очень большие надежды младший научный сотрудник. Его волна арестов не затронула…

— А остальных сотрудников Каменева? — быстро спросил генерал.

— Он единственный из всех был освобожден буквально через несколько дней после ареста. Все остальные ученые, входившие в группу Каменева, были осуждены к длительным срокам заключения.

— А вы не находите, что это само по себе более чем странно, — генерал остановился и обвел нас тяжелым взглядом. — Их научный руководитель за несколько часов до ареста пускает себе пулю в лоб, все сотрудники оказываются на Лубянке… и в итоге — в лагерях. А Тетерников благополучно возвращается через несколько дней к себе домой?

— Мало того, — продолжила я, — работает в том же институте до самой войны, добровольцем уходит в ополчение. Воюет, судя по личному делу, очень даже неплохо. Получает ранение под Москвой. После госпиталя возвращается в строй и доходит-таки до Берлина. В результате, орденов и медалей — полная грудь. Войну закончил майором. В 1946-м возглавляет вышеупомянутый институт и работает там до 1959 года, ноября месяца. Дальше вы знаете. Экспедиция на Алтай и трагическая гибель.

— Получается, что Тетерников был своего рода правопреемником исследований профессора Каменева? Или они занимались разными темами? — спросил генерал.

— Сейчас, конечно, сказать сложно, ведь документов никаких не осталось. Да и из сотрудников Каменева, я проверяла, никто из лагерей так и не вернулся. Таким образом, Тетерников — единственный уцелевший тогда, сами знаете, какие были времена. Конечно, понятно, что, учитывая интерес профессора к древнему щиту, найденному Каменевым, можно предположить, что Тетерников после войны продолжил работать над темой Каменева. Просто мы не знаем пока, что это была за тема. Как вы помните, перед последней экспедицией Тетерников забрал из своего кабинета все до последней бумажки. Куда он это все дел — большой вопрос. Но без этой информации у нас ничего не получится. Нам нужно хоть от чего-то оттолкнуться, — пожала я плечами.

— Ну хорошо, — генерал встал и стал нарезать круги по кабинету. — Давайте с самого начала.

Поселок Мыюта, март 1941

— Лейтенант! — во все горло гаркнул капитан Урбонас, пошатнувшись, встал из-за стола и, смахнув на пол ополовиненную бутылку водки, направился к двери. — Лейтенант! Зэка номер 579 ко мне! Срочно!

— Товарищ капитан, вы бы прилегли отдохнуть, — сочувственно глядя на начальника, проговорил заглянувший в дверь лейтенант. — А 579-ой тоже дали бы отдохнуть хоть одну ночь. Живого места же уже на ней нет.

— Я сказал: зэчку эту ко мне немедленно! А то я тебя самого раком поставлю! — лейтенант молниеносно исчез за дверью. — Урбонас нетвердым шагом подошел к криво висевшему на дощатой стене пыльному и мутному зеркалу. Поскреб щетину на подбородке. Из зеркального сумрака на него смотрел осунувшийся неопределенного возраста субъект с темными сизыми мешками под опухшими от пьянки глазами, давно превратившимися в щелочки. Капитан размахнулся и со всей силы шарахнул кулаком по стене. Зеркало качнулось и рухнуло на пол, с тонким звоном разлетевшись на тысячи осколков. Урбонас с досады пнул кучу темного, скрипнувшего под его сапогом стекла и обернулся на скрип двери. Лейтенант быстро впихнул заключенную в комнату и торопливо выскочил наружу. Та, еле удержавшись на ногах, остановилась на пороге. Урбонас молча разглядывал вошедшую, будто видел впервые. Слегка наклонив голову вперед, он чувствовал, как сильнейшее желание, как всегда, начинает зарождаться где-то в районе паха и затем стремительно, жгучими нестерпимыми волнами-толчками охватывает все тело, заставляя огнем полыхать лицо. Мышцы наливаются необыкновенной силой, а в груди разрастается что-то дикое, заставляющее полностью терять контроль над собой. Маленькое слабое существо стояло в дверях перед ним, и он упивался полной и безраздельной властью над этой женщиной. Над женщиной, из-за которой рухнула вся его карьера, полетели псу под хвост такие сладкие и, казалось, легко достижимые мечты. Вся его жизнь съежилась из — за нее до этого маленького пятачка убогой Мыюты. Вечно заснеженной и морозно-колючей. Как он ненавидел это место с его вечным пронзительным скрипом раскачивающихся на ледяном ветру тусклых ржавых фонарей, длинными рядами заиндевевшей колючей проволоки и убогой колченогой деревянной вышкой с пулеметом посреди сугробов плаца, по периметру которого стояли занесенные снегом почти под самую крышу деревянные бараки! Урбонас встряхнул головой. Сейчас он повалит эту женщину на пол и будет долго бить ногами. В живот, в пах, в голову! Пока не схлынет с него лютая ненависть. Капитан сделал шаг вперед. Нет, несмотря ни на что, эта маленькая, но стойкая женщина уже не боялась его. Время, когда она боялась его, буквально цепенея от ужаса, прошло. Это было давно. Несколько лет назад. Когда он первый раз допрашивал ее на Лубянке. Тогда они, молодые здоровые мужики, куражась, изнасиловали ее, беременную, по очереди. Но только сейчас он отчетливо понял, что тогда она боялась совсем не за себя, а за своего еще не родившегося ребенка. А сейчас страха в ее глазах больше не было. В них светилась только ненависть. Лютая и страшная. Он вдруг понял это совершенно отчетливо. Она не боялась его. Его, который мог в одно мгновение лишить ее жизни, и она, подобно многим, могла превратиться в маленький снежный и безымянный холмик на окраине этой самой вьюжной Мыюты. И тогда она уже точно никогда не увидит свою дочь. Он вспомнил, как сам приехал в тюремную больницу и буквально вырвал из ее рук маленький теплый сверток, тут же зашедшийся громким плачем. Как вез это насквозь пропахший мочой орущий комочек в Дом малютки НКВД и с облегчением сдал неприветливой нянечке в засаленном белом халате. И сразу почувствовал, как будто целая гора свалилась с плеч. Не зря все — таки говорят, — подумал он тогда, — что палач и жертва испытывают к друг другу ни с чем не сравнимые чувства.

Вдруг она подняла глаза и внимательно посмотрела ему прямо в глаза. — Нет. — Еще раз убедился он. — Она не боится его, захлебывающегося собственной злобой, она презирает его! — Ярость охватила Урбонаса. — Он сейчас покажет этой шалашовке, что значит настоящее унижение! Он увидит, наконец, слезы отчаяния в этих бесцветных и, казалось, навсегда потухших, а некогда таких озорных и задорных глазах! Ей все равно рано или поздно придется рассказать ему, куда она спрятала архив профессора. Но если она хочет и дальше подвергать себя таким мучениям, пожалуйста! Но признание он все равно вырвет из нее и тогда… — Урбонас даже прикрыл глаза от этой приятной мысли. — Тогда его, наконец, оценят по заслугам. Можно будет вернуться в Управление в Москву и получить такое долгожданное звание майора. — Капитан вновь посмотрел на девушку. И ярость снова захлестнула его.

— Раздевайся, быстро! — рявкнул он и наклонился за закатившейся под стол бутылкой. Наплескал себе полный стакан и уселся на стул, как он любил — забросив ноги в сапогах на стол. Он обожал эти минуты. Выпив залпом водку, он наблюдал, как заключенная медленно расстегнула пуговицы и сбросила серый тяжелый бушлат на пол. Вот она стянула через голову черный залатанный во многих местах свитер и, спустив до колен ватные стеганые штаны, перешагнула через них. Урбонас криво усмехнулся. Девушка стояла перед ним абсолютно голая. Нижнего белья зэчкам не полагалось.

— Ну что? — Урбонас встал, легко скинув ноги со стола, и подошел к ней, — будешь и дальше молчать? Я предлагаю тебе хорошую сделку. Ты рассказываешь мне, куда делся архив профессора, а я навсегда исчезаю из твоей жизни. Я даже могу пообещать тебе сразу, как только меня переведут в Москву, найти твою дочь и позаботиться о ней, пока ты не выйдешь на поселение. По-моему, очень хорошее предложение, как ты считаешь? — Урбонас опять усмехнулся, заметив, как при упоминании о дочери в уголках глаз девушки блеснули слезы. — Тебе сейчас стоит всего навсего кивнуть мне головой, и ты тут же покинешь этот кабинет. Я оставлю тебя в покое на целую неделю. Ты отдохнешь, будешь усиленно питаться, а потом расскажешь мне, куда ты спрятала бумаги Каменева, и все твои мучения сразу закончатся. Ну? Я жду.

Девушка подняла голову и долгим взглядом потухших глаз посмотрела на своего мучителя. Казалось, даже небольшая искорка надежды проскочила в этих глазах. Но уже через мгновение она взяла себя в руки и, упрямо сжав губы, отрицательно качнула головой.