Стеклянный самолет

— Ну как знаешь — у меня время еще есть, — капитан сплюнул на пол и крикнул в закрытую дверь:

— Лейтенант, ко мне!

Лейтенант бочком протиснулся в кабинет и, покосившись на кучу сваленной на полу одежды, поднял взгляд на заключенную. И жалость захлестнула его, казалось, накрыв с головой.

— Хватит пялиться! — недовольно рявкнул капитан. — Впрочем, если хочешь, можешь взять ее прямо здесь и сейчас, — лейтенант испуганно шарахнулся в сторону и отрицательно замотал головой. — Так, Семенов, — капитан сел за стол, — сейчас вызовешь ко мне пять человек из конвойного взвода. Казахов. Понял? Тогда пулей.

Едва за офицером закрылась дверь, Урбонас встал и снова подошел к девушке. — Сейчас сюда придут казахи из конвойного взвода, и я отдам тебя им. Ты знаешь, что они с тобой сделают? — капитан взял девушку за подбородок. — Их там двенадцать человек, и они не были с женщиной больше года. Они порвут тебе все что можно. Ты хоть это понимаешь?

— Понимаю, но потом я попаду в больничку и очень долго не увижу тебя, сволочь, — процедила сквозь зубы девушка, — а ради такого счастья я готова с кем угодно, только бы не видеть твоей поганой рожи, — в глазах девушки блеснул вызов.

— Ну как знаешь, — вздохнул капитан, — только на больничку не рассчитывай. Тебе твои дырки, если что, Верка-фельдшерица заштопает. Без наркоза.

— Сволочь! — выкрикнула девушка и тут же осеклась. В кабинет веселой гурьбой ввалились конвойные. На их широких плоских лицах читалось предвкушение невиданного развлечения и грязной откровенной похоти. Заключенную передернуло от омерзения.

— Последний раз тебя спрашиваю, будешь рассказывать? — уже зная наперед ответ, вяло спросил Урбонас.

— Нет, — тихо, но твердо повторила девушка, глядя капитану прямо в лицо.

— Давайте, ребята, — махнул рукой капитан, — до утра она ваша. Только не здесь. Забирайте ее к себе в казарму. Вещи оставьте. По снежку голышом добежит, а там вы ее разогреете, — усмехнулся Урбонас, видя, как один из конвойных наклонился за одеждой девушки, которая кучей валялась на полу, — тут недалеко.

Высокий под два метра казах, развернул девушку лицом к двери и грубо подтолкнул в спину, — шевелись, шалава, народ ждет.

Когда за конвойными закрылась дверь, Урбонас встал и подошел к окну. Через заметенный снегом плац шли пятеро конвойных в овчинных тулупах с закинутыми за спину автоматами. А впереди брела подгоняемая ледяным ветром и утопая по колени в сугробах обнаженная девичья фигурка. Капитан не отходил от окна до тех пор, пока они не миновали большой желтый дрожащий круг света от раскачивающегося на шквальном ветру фонаря и не скрылись в темноте за углом барака…

Поселок Мыюта, март 1941

— Товарищ капитан! — Урбонас с трудом разлепил веки. Голова гудела, как колокол. Во рту ощущалась кислая вонь рвотных масс. — Товарищ капитан, — пытаясь найти источник раздражающего звука, Урбонас повернул голову и увидел испуганное лицо лейтенанта, который сильно тряс его за плечо. С трудом подняв голову чуть выше, капитан тут же почувствовал сильнейший позыв к рвоте и поспешно перегнулся через край кровати. Лейтенант очень вовремя с жутким грохотом пододвинул к кровати жестяной тазик, в который тут же, толчками освобождая желудок, полилась зловонная жидкость. Капитан, почувствовав, наконец, некоторое облегчение, понял, что в состоянии подняться, медленно встал и вопросительно уставился красными воспаленными глазами на лейтенанта:

— Ну, что там у нас случилось?

— Вас к телефону. Начальник 7-го отделения. Срочно.

Урбонас, сопя и проклиная на чем свет стоит вышестоящее начальство, посмевшее потревожить его в такую рань, быстро накинул овчинный тулуп и резво выскочил на улицу. От свежего морозного воздуха ему враз полегчало, и он, взяв в руки черную эбонитовую трубку телефона, почувствовал себя уже значительно лучше.

— Капитан Урбонас у аппарата, — стараясь говорить бодрым голосом, доложил он.

— Ху… нас! — отозвался на том конце провода начальник. — Быстро бери руки в ноги и выезжай ко мне. Через два часа прибывает генерал. Ты меня понял? — прохрипела трубка.

— Какой генерал? — заикаясь, проблеял Урбонас.

— Ты что, там себе совсем мозги отморозил? — грозно спросила трубка, — «Сам» приезжает. Сегодня у меня проводит совещание, а завтра по всем командировкам Чуйского тракта с инспекцией поедет. К тебе первому. У тебя же — женская. Так что оставь за себя этого, как его? Ну ты меня понял. Молодого. И чтоб порядок был! Пока будешь у меня на совещании, пусть твой зам все говно подчистит. И чтоб комар носа! И смотри у меня, чтобы никаких жалоб со стороны спецконтингента не было. Если что, ты меня знаешь — сгною. Ты все понял? Давай. Жду.

Урбонас положил трубку и только тогда понял, что протрезвел окончательно. Вспомнил, что было вчера вечером и, мгновенно вспотев, как был в тулупе и валенках на босу ногу опрометью бросился прямо через сугробы в казарму караульных. Ударом ноги распахнул дверь. Влетел в прокуренное помещение и замер на пороге. Кругом — на полу, на койках, даже на столе, среди грязной посуды с засохшими объедками и пустыми бутылками — смятые грязные окровавленные простыни. — Лейтенант! — белугой взвыл капитан, — где ты, чтоб тебя черти разорвали!

— Здесь я, — шумно задышал в затылок лейтенант.

— Что здесь происходит? Я тебя спрашиваю? — указывая на спящих вповалку казахов, закричал Урбонас. — Зэчка где?

— Я приказал отнести ее в барак к Верке-фельдшеру, — промямлил лейтенант. — Я зашел сюда ночью, а эти скоты, — лейтенант кивнул на храпящих солдат, — разложили ее на столе, а вокруг все в крови. Я подошел, а она уже без сознания. Еле оттащил от нее этих дебилов. Простыню чистую скомкал и заткнул ей между ног. Так и отнесли к Верке в барак.

— У-у! — взвыл Урбонас и, схватившись за голову, выскочил на улицу. Пронесся, не замечая сугробов, в женский барак, влетел и снова замер на пороге. На столе, застеленном белоснежной простыней, вытянувшись во весь свой небольшой рост, лежала она. Чистая, умытая, с умиротворенным выражением лица отмучившейся грешницы. Тонкие белые руки спокойно лежали вдоль тела покойницы. Чистенькая роба, отглаженная темно-синяя юбка, на ногах бумажные носки. А вокруг толпа женщин. В скорбных темных платках. На землистого цвета лицах, обращенных к нему, — ничем не прикрытая ненависть. И не просто ненависть, а лютая, испепеляющая и не знающая страха и границ. Урбонас, не выдержав этого взгляда сотен горящих ненавистью женских глаз, попятился к двери и, едва ощутив спиной ее холодные доски, развернулся и стремглав выскочил наружу, едва не сбив с ног лейтенанта…

Москва, Лубянка, июль, наши дни

— Таким образом, — закончила я доклад, — мы имеем все основания полагать, что интересующие нас события так или иначе завязаны на проводнике со столь яркой биографией. Связь Урбонас — Лиза Каменева я сразу отметаю. Она в то время была еще совсем младенцем. Тетерников провел на Лубянке всего три дня и потому, как мне кажется, вряд ли успел поиметь «зуб» на органы. Хотя тот факт, что среди остальных членов экспедиции Тетерникова не было репрессированных, пока абсолютно ни о чем не говорит. Скорее даже — наоборот. Но все возможные связи Урбонас — Тетерников я бы со счетов не сбрасывала. Наш профессор — пока единственный выживший из всех сотрудников института, оказавшихся в застенках НКВД в приснопамятных тридцатых. А посему, — обратила я свой взгляд к генералу, — считаю целесообразным искать тех, кто еще из всей этой компании уцелел после ареста. А для этого до нашей командировки на Алтай считаю необходимым самым внимательным образом ознакомиться со всеми делами, которые вел Урбонас в свою бытность следователем на Лубянке. И, по возможности, опросить всех уцелевших фигурантов. Если, таковые остались еще в живых. Уверена — мотив, если он, конечно, есть, мы найдем в этих документах.

— Ну, что же, если возражений нет, — обвел нас внимательным взглядом генерал, — я дам команду предоставить вам, Ростова, все интересующие материалы.

— И, пожалуйста, сделайте официальный запрос в Исторический музей по поводу этого злополучного скифского щита. Возможно, они успели сделать какие-либо описания или даже фотографии раритета. Ну и если уж совсем повезет, то неплохо было бы встретиться с сотрудниками музея, видевшими, а еще лучше, держащими в руках этот экспонат, — добавила я.

— Попробуем, — вздохнул Тарасов, — материалы по всем делам Урбонаса, скорее всего, хранятся в нашем Центральном архиве. Суходольский, завтра займись этим. Я же, со своей стороны, на всякий случай, отправлю запрос в Главный информационно — аналитический центр МВД РФ на Новочеремушкинскую, где централизованно хранятся сведения об арестах, осуждениях, отбывании наказаний и, главное, месте хранения архивных уголовных дел. А вот в Исторический музей вам, Ростова, лучше съездить самостоятельно. Чтобы полностью исключить формальный подход руководства музея. Ну, вы понимаете, о чем я говорю. Так что завтра Суходольский — в архив, а Ростова — в музей. Если возражений нет, то все свободны.

Москва, Государственный исторический музей, июль

— Ну, предмет, который вас интересует, назвать боевым щитом, конечно, нельзя, — несмотря на все усилия встретиться и поговорить с кем-нибудь из старейших работников музея мне так и не удалось. Как назло, все они были в отпуске или давно на пенсии. Так что я решила — раз уж все равно приехала, терпеливо выслушать мнение по этому вопросу молодого специалиста.

— Это был предмет не прикладного, так сказать, назначения, а скорее ритуального, — совсем юная девчушка Света, лет двадцати с небольшим от роду, энергично подхватила меня под руку и решительно поволокла к выходу на Красную Площадь. — Курить хочу, просто сил нет, — пояснила она. — Если вы, конечно, не против. А то в помещении музея это запрещено. Приходится курить там, — махнула она рукой в сторону ГУМа, — Я не возражала, ибо, во-первых, сама была не прочь подымить, а во-вторых, прекрасно знала, что в курилке контакт практически с любым человеком устанавливается куда быстрее, чем на рабочем месте.

— Так вот, — начала девушка, торопливо прикуривая длинную тонкую сигарету, — насколько я могу судить, а сама я фрагментов щита, естественно, не видела, это был набор, причем неполный, обыкновенных бронзовых табличек, покрытых клинописью. Ну это такая скифская письменность, — пояснила она. — Профессор Каменев во время своей экспедиции на Алтай еще в 37-ом году обнаружил эти таблички в древнем скифском захоронении. По утверждению профессора, этими самыми бронзовыми элементами был покрыт деревянный щит похороненного в могильнике неизвестного скифского воина. Но поскольку щит от времени уже рассыпался в прах, а само захоронение к моменту обнаружения оказалось уже частично разграблено, фрагменты щита с клинописью были разбросаны на довольно большом расстоянии друг от друга. А потому, Каменеву удалось собрать лишь неполный комплект. При сопоставлении найденных фрагментов, правда, уже в Москве, выяснилось, что не хватает трех штук. Поскольку находка имела большое историческое значение, руководством института сразу было принято решение на следующий сезон провести более тщательное исследование могильника. Но, как известно, профессор Каменев покончил с собой, а потом началась война, и вторая экспедиция на Алтай состоялась только в ноябре 1959 года и закончилась, как я слышала, ужасной трагедией.

— А скажите, почему экспедиция профессора Тетерникова отправилась в путь в ноябре? Вы не находите, что это не совсем, а точнее — совсем не подходящее время для проведения раскопок на Алтае?

— Нахожу, — жадно затянувшись сигаретой, ответила Света, — но, насколько я понимаю, заявку на проведение экспедиции подавал в ученый совет сам Тетерников, а он тогда имел там большой вес. И ее, в смысле заявку, естественно, утвердили. Поскольку изначально она уже была заявлена в утвержденном научном плане института. Странно, конечно, но тем не менее это так.

— Ну хорошо, а расшифровкой этих табличек кто — нибудь занимался? Сейчас известно, что было написано на фрагментах?

— Расшифровкой сразу по прибытии в Москву занялся сам Каменев. У него в то время была репутация великолепного знатока античных языков и скифской клинописи. Но, — девушка еще несколько раз жадно затянулась сигаретой, — насколько мне известно, после смерти профессора все материалы по его работам таинственным образом исчезли. Так что по этому вопросу вам лучше все-таки обратиться сразу в центральные архивы ФСБ. Поскольку научно — исследовательский институт профессора Каменева был тогда в прямом подчинении НКВД и в настоящее время, а именно с 1960 года, к сожалению, не существует. Возможно, этой темой занимался после войны преемник Каменева профессор Тетерников. Он, кстати, и возглавил институт после войны. Но в любом случае, вам лучше всего запросить архивные материалы. Может, там что-то и сохранилось. В нашем же музее фрагменты щита находились на хранении всего несколько месяцев, так что сами понимаете, — развела руками Светлана. — Хотя, скорее всего, на табличках не было ничего сенсационного. Как правило, скифы ограничивались тем, что просто перечисляли основные даты жизни захороненного воина и сильно преувеличенные описания его прижизненных подвигов. По крайней мере, это было у скифов в порядке вещей. Так что особых сенсаций от расшифровки этих образцов клинописи я бы не стала ожидать.

Москва, Лубянка, июль, наши дни

— По Историческому музею у нас пока полный тупик. Как выяснилось, фрагменты древнего щита хранились в музее всего несколько месяцев, а посему их в глаза никто не видел. Интересный факт. В комплекте бронзовых табличек, привезенных Каменевым с Алтая, не хватало трех штук. Поскольку, по утверждению сотрудницы музея, захоронение к моменту обнаружения было уже частично разграблено. Сотрудница музея предположила, что полной расшифровкой клинописи, скорее всего, занимался Тетерников. Причем уже после войны. Во всяком случае, она уверено назвала в качестве преемника Каменева именно его, — доложила я, постоянно сдувая со лба прилипающие от жары кончики волос. Жара в кабинете Тарасова стояла просто невероятная. — «И почему только он не включит кондиционер?» — Гадала я. — Но до Тетерникова раритетами плотно занимался сам Каменев. У него была репутация лучшего в СССР специалиста по скифской клинописи. Однако, после его смерти все документы таинственным образом также исчезли. Просто Бермудский треугольник какой-то! По этой причине, что именно записано на найденных на Алтае табличках, на сегодняшний день неизвестно никому, в том числе и сотрудникам музея. Но, тем не менее, определенно вырисовывается истинная цель экспедиции Тетерникова. Я считаю, что на самом-то деле искали они недостающие таблички с клинописью. Вероятно, Каменеву не удалось полностью восстановить текст из-за отсутствия этих самых трех элементов. Правда, сотрудница музея Светлана, с которой мне удалось пообщаться, так сказать, накоротке, уверенно пояснила, что на таинственных табличках ничего сенсационного, скорее всего, нет. Только вот непонятно из-за чего тогда весь сыр-бор.

— Вот, — будто угадав мои мысли, огорченно развел руками генерал, — что-то снова испортилось в этой чертовой системе кондиционирования. Так что потерпите немного. Я лично уже вторые сутки задыхаюсь от жары. — Суходольский, теперь вам слово.

— В архиве мне удалось выяснить следующее — все фигуранты дел, а Урбонас вел только политических, говорили о жестокости и нарушении элементарных человеческих прав. Так, например, бывшие подследственные указывали на постоянные избиения и применение пыток. Причем все они, как один, упоминали о печатке или перстне Урбонаса, которым он наносил тяжелые увечья подследственным. Вот выдержка из показаний гражданки Самойловой И. Г. — «…старший следователь Урбонас, требуя признать вину моего супруга комкора Самойлова в контрреволюционной деятельности, избивал меня ногами, чем нанес мне увечья, которые не позволяли продолжать трудовую деятельность. При этом самые болезненные удары следователь наносил имеющейся у него на безымянным пальце левой руки золотой печаткой в виде треугольника. Эти травмы были очень болезненны и не заживали потом длительное время…»

— Стоп! — почти крикнула я. — Суходольский, у тебя есть полный список дел, которые вел Урбонас?

— Конечно, есть, — удивленно посмотрел на меня Мишка и протянул папку, — вот держи, только не нервничай ты так.

Я схватила папку и начала быстро пролистывать, просматривая фамилии подследственных. Закончив, я бросила папку на стол и пробормотала, — не может быть.

— Чего не может быть? — Мишка начинал злиться. — Ты уж снизойди до нас, простых смертных, объясни, в чем дело.

— Мишка, ты уверен, что в твоем списке указаны все дела, которые вел Урбонас? — глухо спросила я.

— Абсолютно. А что, что-то опять не так?

— В том-то и дело, что все не так, — в сердцах воскликнула я. — Понимаешь, этот перстень, ну треугольной формы. У матери Григория Тетерникова есть треугольный шрам на левом виске.

— И вы, конечно, сразу решили, что этот шрам не что иное как следы пыток в застенках НКВД? Ростова, не делайте мне весело, как говорят в Одессе. Вы не находите, что это было бы слишком просто? — раздраженно спросил генерал.

— Нет, не нахожу. Она так и сказала, — цитирую, — «…у меня в свое время тоже, правда очень давно, был хоть и очень незначительный, но все же достаточно неприятный опыт общения с вашими, так сказать, коллегами…».

— Ну и что? — усмехнулся Суходольский, — может, она имела в виду своего участкового, который, замотанный прорвой безнадежных дел и ловлей шпаны, отказался принять у нее заявление на аморальное поведение мужа соседки? Или еще что-то в этом роде.

— А шрам у нее откуда? — упрямо повторила я.

— Да откуда угодно! С велосипеда упала в детстве или на катке! Иногда ты, Ростова, меня просто удивляешь!

— И все равно, — уперлась я, — нужно это проверить! То, что ее нет в списках подследственных Урбонаса, еще ни о чем не говорит. Просто у нас пока мало информации. Ведь если предположить, что следователь Урбонас и Маргарита Петровна пересекались, то… То это — стопроцентный, просто железобетонный мотив для убийства Урбонаса

— Пока, Ростова, у нас нет ни малейших фактов, подтверждающих вашу версию. Хотя, весьма и весьма вкусную, не спорю. Но и убийство Урбонаса, пока еще не факт, а только ваше, Ростова, предположение.

— Может стоит еще раз встретиться с Маргаритой Петровной? — задумчиво спросила я.

— Нет. Я считаю, что разговор с ней пока стоит отложить. По крайней мере до получения информации из Главного информационно — аналитического центра МВД. Возможно, там что-то и будет на нашу вдову. И, кроме того, для предметного разговора с ней, как я понимаю, вам необходимо точно убедиться в том, что Урбонас мертв. И не просто мертв, а убит. И знать точно, кем, когда и по какой причине. Кроме того, необходимо выяснить, куда делись фрагменты древнего щита? И где, наконец, этот пресловутый архив профессора Тетерникова? А теперь, идите и работайте.

Окрестности Юхнова, ночь с 13 на 14 апреля 1942

Через наглухо забранное кованой решеткой разбитое окно полуподвала почти до основания разрушенной церкви Тетерников хорошо видел пыльные сапоги немецких солдат, сновавших туда-сюда по истертым булыжным мостовым древнего русского города. Ловушка захлопнулась. Он, совершенно невредимый, но на пару с тяжелораненым лейтенантом Семеновым оказался заблокированным в прочно занятой немцами части города.

— Майор, — еле слышно прохрипел лейтенант, — покажи мне еще раз карточку твоей девушки.

Тетерников нехотя повернулся и, стараясь не шуметь, осторожно подполз по усыпанному битым кирпичом полу к лейтенанту. Расстегнул нагрудный карман гимнастерки и, достав заскорузлыми пальцами маленькую фотокарточку, протянул лейтенанту. Тот долго рассматривал изображение девушки, потом тяжело откинулся к кирпичной стене и еле слышно прошептал:

— Не ссы, майор, жива твоя зазноба.

— Что ты сказал? — Тетерников схватил Семенова за ворот гимнастерки и притянул к себе.

— Жива… — вновь прохрипел лейтенант и потерял сознание.

Лейтенант пришел в себя только через час и, уже буквально захлебываясь кровью, из последних сил рассказал Тетерникову, как ему удалось помочь девушке бежать из лагеря, инсценировав ее смерть. Как в апреле 41-го он отправил ее к своей матери в Брянскую область, снабдив надежной справкой об УДО — условно-досрочном освобождении по состоянию здоровья. Но с документами другой заключенной, скончавшейся от туберкулеза в больнице Мыюты. Ее звали тоже Мария. Но вот фамилия была другая — Рассказова. Мать потом написала лейтенанту, что девушка благополучно прибыла на место и, не вызвав никаких подозрений, отметилась в милиции и даже устроилась при содействии участкового сторожихой в местную школу. Но в начале войны немцы угнали Машу в Германию. После того как немцы погрузили ее в эшелон на станции Знобь, след Марии затерялся окончательно.

Тетерников слушал местами абсолютно бессвязный рассказ умирающего лейтенанта, и в голове его сменялись одна за другой ужасные картинки. Наконец, лейтенант затих, и Тетерников, приложив руку к сонной артерии раненого, понял, что лейтенант умер. Осторожно закрыв ему глаза, Тетерников выглянул в окно. Во дворе стояли несколько мотоциклов с колясками и измалеванная белыми крестами бронемашина. Немцы, уверенные в своей безопасности, по-хозяйски ходили по двору. Тетерников в смятении думал, почему Маша, освободившись в апреле 41-го не попыталась связаться с ним? Он нашел бы способ помочь. Хотя, как бы он ей помог? Находясь на условно — досрочном она обязана была каждый день отмечаться у участкового. Ну тогда он бы сам приехал к ней и они вместе тогда решили, как действовать дальше. Эх, Маша, Маша, — в который раз с горечью думал Тетерников, — как же так? И тут Тетерников вдруг со всей ясностью понял, что вел себя последнее время, как полный дурак. Он сознательно бросал вызов смерти и, презирая ее, играл с ней в кошки-мышки. А вернее сказать, сам искал ее. Это началось еще в июне 41-го, когда он узнал о смерти Маши. Тогда ему казалось, что вся его жизнь потеряла всякий смысл и он жаждал только одного — поскорее умереть и встретиться с любимой пусть не на этом, так на том свете. Он пошел на фронт и, провоевав целый год, ни разу не пригнулся при артналете, первым поднимался в атаку при шквальном огне немецких пулеметов, водил бойцов в рукопашную и сам неизменно шел впереди. Вокруг него люди умирали сотнями, а он, как заговоренный, до сих пор не получил ни одной царапины. Теперь он начал понимать, почему. Он должен был выжить в этой мясорубке. Выжить во что бы то ни стало и найти ее. Найти и спасти. И вот теперь, находясь в глубоком немецком тылу, он впервые по-настоящему испугался. Испугался, что умрет, так и не найдя свою любовь. Осторожно приподнявшись на одной руке, Тетерников снова выглянул в окно. План созрел молниеносно. Выщелкнув магазин ТТ, проверил патроны. Пять штук. Для того чтобы прорваться к бронемашине, должно хватить. Хладнокровно загнав магазин обратно, Тетерников поднялся. Всего один бросок. Всего один. Но отчего так предательски дрожат ноги? Черт с ними. Он все равно сделает то, что должен. Теперь ему есть для чего жить, но и есть что терять. Рывком открыв заржавленную, предательски пронзительно скрипнувшую дверь, Тетерников выскочил во двор. Один выстрел, второй, потом третий, четвертый и пятый. Слава богу, он уже в горячем, еще не успевшем остыть корпусе немецкой бронемашины. Запуск двигателя — и мотор взревел, заглушая все вокруг. Тут же по бронестеклу пробежала длинная автоматная очередь. Тетерников инстинктивно пригнул голову и полностью выжал педаль. Мелькнули, заставив тяжелую машину несколько раз подпрыгнуть, теперь уже бесформенные обломки немецких мотоциклов. Несколько взрывов полыхнули из-под колес, и вот уже бронемашина, сделав крутой вираж, врезалась в круглый фонтан со статуей гипсового пионера. Полетели белые обломки, машину еще раз ощутимо тряхнуло и она, наконец, выскочила на дорогу. Сзади запоздало и густо затарахтели пулеметные очереди, но в голове Тетерникова билась всего одна мысль — жив!

Германия, Гюстров, июнь 1945 г.

Встреча с представителем американской стороны должна была произойти сегодня вечером. Но Тетерников с самого утра готовился к ней, как к первому свиданию. Профессор был готов согласиться на все их условия. Стать тайным агентом, выкрасть секретные чертежи, да он был готов пообещать им все что угодно, лишь бы найти Машу. В том, что она осталась в американской оккупационной зоне, сомневаться не приходилось. Но вот как ее найти в сумятице фильтрационных лагерей, без документов, по формальным, лишь внешним признакам, среди десятков тысяч обезумевших от голода и пыток людей, он, конечно, не знал. Но американцы твердо обещали сделать это через Международный Красный Крест. Кроме того, они гарантировали получение Машей новых советских документов. Пускай не настоящих, но безукоризненных в своем исполнении. На что Тетерников, смертельно устав от безрезультатных поисков, сразу дал свое согласие, даже не задумываясь о том, что американцы могут потребовать от него взамен. И все же то, что попросил сделать Тетерникова вальяжный и немного развязный американец по имени Руди, затянутый в военную форму цвета хаки и полковничьими знаками различия, повергло профессора в смятение. Речь шла «всего лишь» о некой рукописи его научного руководителя профессора Каменева с полным отчетом о последней экспедиции на Алтай. Всего лишь… Именно так и выразился этот раскормленный и наглый американец. Но Тетерникову было отлично известно, что все материалы по Алтайской экспедиции Каменева исчезли. По крайней мере, сотрудники НКВД после самоубийства профессора в 1937 году ни на его городской квартире, ни в академгородке, ни на даче в Серебряном Бору, так ничего и не нашли. Было от чего впасть в отчаяние. Но с другой стороны, если архив профессора и остался у кого-то на сохранении, то об этом должна, просто обязана, была знать Маша. Ведь именно она на протяжении, по крайней мере, последнего года жизни профессора была его любовницей. Даже сейчас, по прошествии стольких лет слово «любовница» больно резануло по сердцу. Но в данный момент важно было другое, и потому Тетерников, сделав над собой усилие, согласился на все условия союзников. Он верил, что необходимо просто разыскать Машу, вытащить ее на советскую территорию, осторожно выяснить, где в настоящее время находится архив Каменева и, внимательно изучив его, решить, какие данные можно передать американцам, а какие — нет. Тетерников немного успокоился и даже повеселел. В самом деле, — думал он, лежа на огромной двуспальной кровати и нежно поглаживая светлые кудряшки молоденькой дочки хозяйки особняка, где он остановился на постой, как заместитель военного коменданта города, — сейчас самым главным было найти Машу, причем живой и невредимой. Узнать, где находится архив Каменева, а все остальное — потом.

Москва, Лубянка, июль, наши дни

— Ростова, завтра в 10.00 зайдите вместе с Суходольским за командировочными удостоверениями, и требованиями на проезд. Как думаете добираться?

В этот момент на столе Тарасова зазвонил телефон, генерал снял трубку и, прикрыв ее ладонью сказал:

— Продолжайте. — и уже в трубку продолжил, — Слушаю, товарищ генерал-полковник.

Я пожала плечами и начала докладывать:

— Существуют два основных способа попасть в нужный нам район: самолетом и по железной дороге. Самолетом из Москвы мы можем добраться в Новосибирск, Барнаул и Горно-Алтайск. Ближе всего к высокогорным хребтам Алтая расположен Горно-Алтайск, на 230 км дальше — Барнаул, еще на 220 км дальше — Новосибирск. Чем дальше от гор, тем оживленнее аэропорты. В Новосибирск теоритически также можно долететь с пересадкой в Екатеринбурге рейсами авиакомпании «АлтайАвиа», что выйдет несколько дешевле, но на рейсах этой компании проблемы с разрешенным количеством багажа. Но, конечно, если контора раскошелится на доплату… Если лететь через Екатеринбург — потеряем время на пересадку. Теперь, что касается железной дороги. Поезд Москва-Барнаул идет три ночи и два дня: уезжает из Москвы вечером и утром прибывает в Барнаул, что в принципе весьма удобно. Прицепные вагоны идут дальше до Бийска, но ехать до Бийска — потерять еще время. Мне сказали, что вагоны долго ждут перецепки.

— Ростова, ты что издеваешься? — проревел генерал, закончив разговор и положив трубку, — Какие перецепки? Вы в своем уме? Полетите до Барнаула нашим бортом. Я спрашиваю вас про легенду. Вы ее проработали? Или отправить вас на инструктаж к полковнику Саботажу? — рявкнул Тарасов.

— А что тут прорабатывать? Обыкновенные туристы. На Алтае сейчас сезон в разгаре. Так что, я думаю с этим проблем не возникнет.

— Думаете, или не возникнет?

— Не возникнет, товарищ генерал, — отчеканила я и села на место.

— Ну, хорошо. Наших коллег в Барнауле я предупрежу и попрошу оказать вашей группе самое активное содействие, а также через Пограничное управление ФСБ РФ по Республике Алтай оформить вам все необходимые для передвижения в пограничной зоне пропуска. В остальном тоже помогут, но слишком наглеть не советую.

— Товарищ генерал, разрешите мне, когда прибудем на место, самой выбрать сопровождающего нашей группы? А то ведь, знаете, как у нас водится? Дадут самого никчемного, дабы хоть на время сплавить с глаз долой. А нам нужен не просто профессионал, знакомый с местными реалиями, но и выросший в тех местах, для которого и язык, и быт, да и тайный уклад жизни коренных жителей Алтая знакомы с самого детства…

— Ну, хорошо, Ростова, если такой сотрудник у тебя есть на примете, я не против. Но чтобы без выкрутасов! Ты меня поняла? Никаких тайных укладов! А то я тебя знаю! Занимаетесь только Урбонасом! Проверишь свою версию и, — пулей в Москву! Поняла?

— Поняла, товарищ генерал, — радостно подскочила я. — Разрешите выполнять?

— Выполняйте, — махнул рукой Тарасов и сразу уткнулся в свои бумаги на столе.

Часть вторая

Визит к Золотой Бабе

Барнаул, июль, наши дни

Сотрудник местного управления ФСБ по имени Темир встречал нас с Суходольским у здания Барнаульского аэропорта на черной «Волге» с синим проблесковым маячком. Это был коренастый, невысокого роста, крепко сбитый приветливый молодой человек лет двадцати пяти. В уголках его чуть раскосых глаз метались озорные искорки, а с лица не сходила доброжелательная улыбка. Крепко пожав нам руки, Темир галантно открыл переднюю дверку машины, приглашая меня занять переднее место рядом с водителем. После этого легко закинул наши неподъемные рюкзаки в багажник, отряхнул руки и, захлопнув крышку, кивнул Суходольскому, приглашая его тоже занять место в салоне

— Темир, а долго нам ехать? — поинтересовался Суходольский, устраиваясь поудобней и обратив внимание на то, что машина, огибая здание аэропорта, все дальше удаляется от шоссе.

— Минуты три, — хохотнул Темир и озорно подмигнул мне. — Почти приехали.

Мы с Суходольским озадаченно переглянулись, глядя, как «Волга» сворачивает вправо и снова заезжает на территорию аэропорта в автоматически открывшиеся серые железные ворота и, не сбавляя скорости, мчится по бетонке к виднеющимся в конце летного поля вертолетам. Машина быстро преодолела расстояние до вертолетной площадки и, подняв целую тучу пыли, лихо притормозила около спущенной на бетон из открытой двери вертолета металлической лестницы.

— Ну вот и наш основной на ближайшие три часа транспорт, — наш провожатый кивнул на сверкающий на солнце серебристый бок МИ 6, обернулся к нам, расплылся в довольной улыбке и пояснил, — до Беляшей, где расположена интересующая вас турбаза «Джазатор», почти 850 км, сами понимаете, на машине часов 12 пилить. Пропуска в пограничную зону для вас уже готовы. Так что мы туда лучше на «вертушке» подскочим. Если вы конечно не против.

Понятное дело, что мы были не против. В особенности я, так как рассчитывала неплохо покемарить во время полета.

Турбаза «Джазатор», наши дни

Летчик ювелирно посадил вертолет на крохотную ровную площадку на окраине большого села, которая при ближайшем рассмотрении оказалась единственно пригодным для посадки местом на заброшенном аэродроме «Джазатор». Если бы не проржавевшие остовы различных летательных аппаратов на краю поросшего бурьяном поля, я ни за что бы не догадалась, что здесь когда-то была взлетно-посадочная полоса. Шел мелкий, противный и к тому же очень холодный дождь. С гор тянуло сыростью. Кутаясь в легкие куртки и проклиная погоду, мы не мешкая пересели в черную «Волгу» местного отдела ФСБ. Сразу за селом нормальная дорога закончилась и километров десять мы вынуждены были трястись по разбитой грунтовке. Ехали очень медленно. То и дело приходилось объезжать глубокие ямы, заполненные водой и обвалы грунта с соседних холмов. Короче, просто кошмар. Темир всю дорогу пытался развлекать нас местным фольклором, но я, честно говоря, все пропускала мимо ушей, пытаясь по возможности сгруппироваться перед очередной ямой и не удариться головой об крышу машины. В завершении всего, когда мы, наконец, добрались до турбазы, я опрометчиво открыла дверцу машины и неосмотрительно шагнула наружу, тут же очутившись посередине огромной лужи, мгновенно погрузившись по колено в ледяную воду. Чертыхнувшись, так что в ужасе задрожали росшие вокруг столетние лиственницы, я выбралась на твердую почву и словно замерзшая бездомная кошка, инстинктивно почуявшая тепло, метнулась к ближайшему деревянному строению. К счастью, внутри оказалось жарко натоплено и, как мне показалось, было довольно уютно. Особенно порадовал большой, заставленный разнообразными закусками и бутылками стол, занимавший почти все пространство первого этажа.

— Добро пожаловать на нашу турбазу! — навстречу нам из — за стола поднялся высокий начинающий лысеть полный мужчина средних лет в синем спортивном костюме. — Алексей Иванович, начальник турбазы, — с улыбкой представился он, и поздоровавшись с каждым из нас за руку, показал на лестницу, — ваши комнаты на втором этаже, приводите себя в порядок и спускайтесь вниз. Потом хитро подмигнул Суходольскому и добавил, — а то водка скиснет. Перекусите, так сказать с дороги, ну а вечером шашлычок сварганим, баньку истопим, ну и все остальное, как полагается.

Я повернулась к радушному хозяину и как можно дружелюбнее прошипела:

— Алексей Иванович, я с вашего позволения пропущу перекус и немного отдохну с дороги, а вы тут без меня с мужиками посидите. Только не увлекайтесь. А вечером — святое дело, составлю вам компанию. Шашлычок я уважаю, как и все остальное. Суходольский, помоги, — кивнула я на свой неподъемный баул и, не оборачиваясь стала подниматься по лестнице, стараясь не обращать внимание на недовольное сопение моего напарника, вынужденного тащить мою поклажу.