Колье Барбары

— Итак, представьте себе, что в подземелье вышеназванного замка последовательно в 1946, 1952 и 1968 годах были обнаружены некие человеческие останки. Все они принадлежали людям, так сказать, в военной форме. Это солдаты совершенно разных армий, начиная с наполеоновской и гитлеровской и кончая Красной. Нет, — подняла я руки, предупреждая все вопросы, — они не были убиты в схватке, не было на них и боевых ранений. Но, что самое непонятное, последний случай, который зафиксирован буквально на днях, даёт нам право говорить с полной уверенностью, что, по крайней мере, эти несколько человек умерли от остановки сердца, вызванной страхом. И на них, как и на всех прочих уже упомянутых телах, а точнее, вокруг шейного отдела позвоночника, были обнаружены верёвочные петли. Следы же удушения полностью отсутствовали. Однако все эти верёвки по результатам экспертизы датируются исключительно концом 17-го или началом 18-го века. Как вы думаете, что это могло бы означать?

— Молодые люди, я вижу, — на секунду задумавшись, ответила старушка, — что вы уже попали в хитросплетённые сети средневековых предрассудков, ежели не видите очевидного. Того, что лежит у вас под самым носом, на самой, так сказать, поверхности. Особенно, мне кажется, это относится к вам, девушка. А между тем, вы, сами того не подозревая, только что ответили на свой вопрос. Думаю, я ясно выразилась? Или вам, дорогие мои, нужны ещё подсказки?

Я, ничего не понимая, посмотрела на Суходольского и вдруг меня осенило. Конечно! Я даже чуть было не взвизгнула от радости, но вовремя удержалась. Все-таки мы находились в гостях и представляли, как выразилась Вера Васильевна, вполне серьёзную организацию. Едва сдержавшись, я перевела дух и уже спокойным голосом обратилась к напарнику:

— Ну, теперь ты понял? Верёвки! В них всё дело! — и глядя на ничего не понимающего Суходольского, терпеливо пояснила:

— Ну, соображай уже, наконец! Обнаруженные нами останки могут принадлежать кому угодно, хоть стрельцам Ивана Грозного. Тут важно совсем другое: во всех ли случаях мы имеем дело с верёвками одного периода времени. То есть, проще говоря, если на всех трупах верёвки одинаковые и последний раз они попали в поле нашего зрения в связи с убийством Томкиных охранников, то убийца — на сто процентов наш современник!

— А как же… — начал было Суходольский.

— А вот так. Чтобы создать иллюзию, что убивает всех призрак, нужно всего навсего очень хорошо знать подземелье. И естественно, те места, где лежат человеческие останки. А таких мест, поверь, под Несвижем немало. Ну и ещё — иметь под рукой моток старинной волосяной верёвки, а потом пройтись по этим самым местам, где лежат покойники, отрезать по куску верёвки и просто оставлять рядом с трупами. Теперь понял? Ведь ни в одном случае не было зафиксировано смерти от удушья. Так? Ну вот, а это значит, что все эти фрагменты верёвок кто-то очень умело и, главное, вовремя нам подбрасывает! Правда… — несколько поумерила я свой пыл, — остаётся решить один отнюдь немаловажный вопрос: Спрашивается, зачем нашему шутнику нужно было возиться с этими верёвками именно в 1946-м, 52-м и 68-м годах и, наконец, не далее как на днях? Ведь верёвки на человеческих останках были обнаружены именно в эти годы. То есть, получается, что на протяжении стольких лет этот некто развлекался в подземелье, а потом исчез на 37 лет и снова объявился только на днях? — я задумалась и почесала затылок, — Странно всё это. Предположим, кто-то методично опутывал волосяными верёвками мертвецов. Но почему именно в эти годы? Или не в эти? В эти годы их обнаружили, а сделать своё чёрное дело этот сумасшедший запросто мог гораздо раньше… Или позже? Вот только зачем? И к чему весь этот спектакль? И главное — для кого? Ничего не понимаю. А ты?

— Я в отличие от тебя смотрю на этот вопрос с железобетонной платформы исторического материализма. Это ты у нас натура насквозь романтическая, и всеми своими размышлениями просто пытаешься столкнуть меня в омут чертовщины. Думаешь, я не понимаю? Да, согласен. Этим фактам пока объяснений у нас нет. Но это, я подчёркиваю — пока. В общем, как говорится, поживём — увидим. А если объективно, то мы сегодня практически ничего не узнали. Похоже, на этот раз интуиция тебя подвела. И стоило ради этого срываться в Питер? По-моему, эта старушенция запутала нас ещё больше. Лично я почти ничего из её рассказа не понял, — пробормотал Суходольский, когда мы, едва поблагодарив старушку, вышли на улицу.

— Ещё как стоило. А что до бабульки, или, как ты её называешь, старушенции, то дай тебе бог дожить до столь почтенного возраста и сохранить при этом такую ясность ума. Если честно, то я просто восхищена аналитическими способностями Веры Васильевны. Вот что значит свежий взгляд со стороны. И теперь, по крайней мере, мне хоть понятно, что искать, — в корне не согласилась я.

— И что же? — усмехнулся Суходольский.

— Портрет девушки в лиловом платье, и, конечно, убийцу, который, как выяснилось, очень хорошо знаком с историей Несвижа… — глубокомысленно изрекла я и надолго замолчала. Если бы я только знала тогда, как была близка к истине!

Но, как известно, все мы мудры исключительно задним умом. А посему, выйдя от старушки на бурлящий Невский проспект я, в отличие от Суходольского, только очень приблизительно представляла дальнейший план своих действий. Но в любом случае было ясно, что от пренеприятнейшего разговора с начальником мне было никак не отвертеться. И дабы генерал сразу же не послал меня куда подальше с моими идеями, следовало очень тщательно подготовиться к разговору с ним. Однако я даже предположить не могла, что разговор этот состоится так скоро. Но, как говорится — пути Господни неисповедимы…

Несвижский замок, 1690

— Завидую я тебе, Аннуся. Это же надо! Какая ты все-таки молодец! Я бы ни за что на такое не решилась. Взять и признаться князю в любви! — Мирослава от возбуждения даже перестала плести венок из полевых цветов и уронила его на колени. — И что он ответил?

— Не скажу! Много знать вредно! — Анна вскочила и, показав подруге язык, стремглав помчалась по высокой траве.

Мирослава бросилась следом и догнала подругу только у крепостного рва, окружавшего замок. На бегу вытянув руку вперёд, она изловчилась и крепко ухватила подругу за длинную косу, Анна споткнулась, и обе подружки с радостным визгом упали и уже в обнимку покатились по траве. Немного успокоившись, они улеглись рядом с друг другом на берегу рва и стали рассматривать стражника, который маячил на крепостной стене. Лица его девушкам было не разглядеть. Но зато им было хорошо видно, как блестят на солнце доспехи и наконечник копья. Девушки от нечего делать стали гадать, кто это может быть.

— Послушай, Мирослава, а не твой ли это Станислав сегодня в страже? — хитро прищурясь, поинтересовалась Анна.

— Мой Станислав? — девушка приподнялась и подозрительно покосилась на подругу. — Говори сразу, Анна, что ты задумала? Я тебя знаю!

— Да ничего я не задумала. Просто так спросила. Нет, а все-таки интересно, он это или не он? Посмотри, как вышагивает, прямо как гусак по площади. И голову в плечи втянул, наверное, шлем устал таскать. Точно тебе говорю, это Станислав, — Анна села и прикрыла ладонью глаза от солнца, — только у твоего Станислава так смешно оттопырены уши. Посмотри.

— Аннуся, прекрати немедленно! Никаких ушей отсюда не видно. — Мира обиженно надула губки. — Может, мой Станислав и не такой красивый и обходительный, как твой князь, но зато он мой. А как у вас с Каролем получится, ещё неизвестно.

— Слушай, а давай твоего Станислава подразним? Все равно ему делать на стене нечего, если только ворон считать.

— А как ты его собралась дразнить? Далеко ведь.

— А вот так! — подскочила Анна и, сбрасывая на ходу одежду, бросилась к воде.

— Анна, стой, я тебе говорю! — вскричала Мира. — Но было поздно. Девушка уже подбежала к самой кромке воды. Рванув из волос красную ленточку, она бросила её на прибрежный песок и нагишом нырнула в воду. Вынырнула уже на середине и, громко плескаясь и фыркая, крикнула подруге:

— Давай, ко мне!

— Вот сумасшедшая! — воскликнула Мирослава и тоже побежала к воде. Остановившись на берегу, она скинула платье и тоже голышом прыгнула в воду. Девушки быстро доплыли до крепостной стены и, перевернувшись на спину, легли на воду. Солнце, стоявшее в зените, сильно припекало. Анна закрыла глаза и, представляя, как со стены на них во все глаза смотрит стражник, улыбалась. Вдруг наверху послышался шум, и рядом с девушками что-то тяжело плюхнулось в воду, подняв целый фонтан брызг. Девушки открыли глаза и посмотрели наверх. Как они и рассчитывали, стражник слишком сильно перегнулся через крепостную стену, разглядывая обнажённых русалок, и с его головы слетел железный шлем. Несколько раз ударившись о выступы стены, он упал в ров и с громким всплеском мгновенно скрылся под водой. Теперь подружки отлично разглядели незадачливого стража. Анна оказалась права, это был Станислав, с которым уже третий месяц крутила любовь Мирослава. Девушки прыснули от смеха и, не обращая внимания на громкие вопли незадачливого рыцаря, который бессильно метался по крепостной стене, грозя проказницам кулаком, быстро поплыли обратно. Выбравшись на берег, они упали на горячий песок и, посмотрев друг на друга, снова расхохотались.

Вдруг со стороны леса послышался топот конских копыт, и на берегу появились три стражника. Взвизгнув от неожиданного появления мужчин, девушки подхватили разбросанные по песку платья и стали спешно натягивать их прямо на мокрое тело.

— Кто из вас Анна? — строго спросил старший стражник.

— Я, — сразу ответила Анна, — продолжая судорожно одёргивать платье, которое, как назло, застряло в талии и никак не хотело опускаться ниже.

— Следуйте за нами, — приказал стражник и, тронув повод, развернул лошадь и медленно поехал в сторону подвесного моста через ров, к въезду в замок.

Анна пожала плечами, справилась, наконец, с платьем и, бросив тревожный взгляд на подругу, пошла следом.

Войдя через высокие ворота во двор замка, Анна с интересом смотрела по сторонам. Ей ещё не приходилось бывать здесь. И хотя её отец работал в замке художником, он никогда не брал дочь с собой, несмотря на все просьбы дочери.

Подъехав в главному зданию, стражник спешился и, передав повод слуге, знаком показал Анне следовать за ним. Прежде чем ступить на порог, Анна опустила взгляд на свои босые и грязные ноги и смущённо потёрла лодыжками друг о друга. Это нисколько не помогло. Стражник же остановился в дверях, улыбнулся и сказал:

— Проходи быстрее, девка, не стесняйся. Тебя тут не съедят.

— А я и не стесняюсь, вот ещё, — фыркнула девушка и решительно вошла в переднюю.

Сразу же из боковой двери появилась толстая служанка с добрым широким лицом. Она поднесла к девушке таз с водой и, поставив его на пол, сказала Анне:

— Омой сперва ноги, красавица, — и протянула белоснежное, пахнущее чем-то приятным полотенце.

Анна смутилась ещё больше, но вопросов задавать не стала. Молча наклонилась и вымыла ноги, потом вытерла их и вопросительно посмотрела на служанку.

— Вот и молодец, — снова ослепительно улыбнулась та и, протянув руку, забрала у Анны полотенце и наклонилась за тазом с грязной водой. Подняла его и, снова приветливо улыбнувшись, сказала девушке:

— А теперь иди прямо. Видишь высокие двери? Проходи смело, тебя уже ждут, — повернулась и скрылась в боковой комнате.

Анна робко огляделась по сторонам и, не обнаружив поблизости ни единой живой души, пошла куда ей было велено. Осторожно приоткрыла белую с позолотой дверь и просунула в образовавшуюся щель сперва одну голову, а услышав приятный низкий женский голос, сказавший: «Заходи, не бойся», — протиснулась дальше и оказалась в большой светлой и нарядной комнате. Такую роскошную обстановку девушка увидела впервые в жизни. Высокие стены были обтянуты светлой материей, вставленной в золотые, искусной резьбы рамы. Вдоль одной самой длинной стены шла широкая полка из тёмного дерева, которая была сплошь заставлена золотыми и серебряными кубками и небольшими изящными скульптурами из белого и розового камня. А выше девушка увидела несколько больших портретов, на которых были изображены вельможи в расшитых золотом камзолах. Они, как показалось девушке, смотрели прямо на неё, строго и осуждающе. Мария отвела взгляд в сторону. Справа от огромного зарешеченного кованой ажурной решёткой окна располагалось большое зеркало, в котором отражался маленький дубовый столик, за которым, внимательно следя за девушкой, сидела пожилая женщина в светлом платье. В руках она держала кружевной платок. Анна обернулась к женщине и не зная, что нужно говорить или делать при нанесении визита в столь благородное жилище, в нерешительности остановилась.

— Подойди ближе, красавица, — тихо произнесла женщина, и тут девушка догадалась. Перед ней сидела хозяйка замка княгиня Катаржина! Мария от волнения мгновенно вспотела, опустила глаза и робкими мелкими шажками приблизилась к старой княгине.

Княгиня несколько минут с интересом разглядывала девушку, а потом даже поднялась и обошла её по кругу.

— Так вот ты, оказывается, какая, — задумчиво проговорила хозяйка замка, и по её тону было никак не понять, пришлась ли ей девушка по душе или нет. — А ведь я уже давно хотела поговорить с тобой, Анна, — княгиня села за столик, взяла платок и начала теребить его в руках. По тому, как сурово посмотрела на девушку хозяйка замка, Анна сразу догадалась, что разговор предстоит очень серьёзный и, скорее всего, совсем неприятный. — Так вот, я не буду говорить намёками, а скажу тебе прямо, что давно знаю о твоей связи с князем Каролем, моим сыном. Ты ещё очень молода и, конечно же, все ухаживания князя принимаешь за чистую монету. Но, поверь мне, я знаю своего сына гораздо лучше, чем ты. Во всём Несвиже ты не найдёшь ни одной более-менее симпатичной девки, которую не ублажил бы князь. Постой, ничего не говори, — подняла руку княгиня, видя, что Анна хочет что-то сказать, — считай, что сейчас мы беседуем с тобой просто как добрые подруги. Так вот, это касается не только Несвижа, но и Вильно, где Кароль проводил и проводит много времени. Мой сын юн, а молодая и горячая кровь ищет любовных приключений. Это касается и тебя. Ты тоже очень молода, хороша собой и ваши с князем желания пока совпадают. Я ничего не имею против ваших тайных свиданий на заброшенной конюшне, но я не хочу, чтобы мой сын обрюхатил тебя. Этим ты никогда не привяжешь князя к себе. Вы, скорее всего, всё равно никогда не сможете быть вместе. У князя впереди другая жизнь. Жизнь наследника Несвижа и других ординатов, а, может быть, его ждёт и трон короля. Я надеюсь, ты понимаешь меня? Так вот, развлекайтесь, как хотите, только в стороне от любопытной толпы. И всегда держи рот на замке. Но главное — не вздумай забеременеть! Этим ты испортишь всю жизнь и себе, и ребёнку, и Каролю. А ведь ты, я так понимаю, любишь его? И желаешь моему сыну только добра? — Анна, отчаянно покраснев, кивнула головой. — Ну вот. Я очень надеюсь, что мы поняли друг друга. Запомни последнее. И можешь идти. Придёт время и Кароль выберет себе невесту. Ты же должна мне пообещать, что не будешь чинить препятствия моему сыну, если этой избранницей вдруг станешь не ты. Поклянись мне! — последняя фраза прозвучала громко словно удар хлыстом, эхо пронеслось по огромной комнате и, как показалось девушке, вокруг стало заметно темнее. — Она почувствовала, как из глаз против ее воли брызнули слезы и, отчаянно подавив рвавшийся из груди стон, из последних сил она едва слышно прошептала: «Я клянусь». И сразу же перед глазами поплыли стены с обоями в золочёных рамах, всё дальше уносились вдаль портреты строгих вельмож, а старая княгиня и вовсе будто растворилась в воздухе. Девушка на ставших вдруг непослушными ватных ногах повернулась и как во сне вышла вон. Из последних сил Анна перешла мост, добралась до огромных вязов, зеленеющих на другой стороне рва и, упав на землю, в отчаянии разрыдалась.

Москва, Главное управление ФСБ, наши дни

Меня приняли, что называется, под белы ручки прямо перед паспортным контролем в международном аэропорте «Пулково». Всего минуту спустя, как я попрощалась с Суходольским, проходившим регистрацию на московский рейс. Я же намеревалась вернуться в Несвиж и вплотную заняться неуловимым призраком. Однако планам моим не суждено было сбыться. Таким образом, я хоть и против своей воли, но оказалась в одном самолёте с Суходольским, да ещё в сопровождении двух верзил из нашего управления. Через час с небольшим самолёт благополучно приземлился в «Шереметьево» и я, всё также, под конвоем, зато на чёрной «Волге» с маяками, в наглую расчищавшей себе дорогу зверским воем сирены, в считанные минуты была доставлена пред ясные очи своего начальника.

— Нет, нет и ещё раз нет! — в гневе метался генерал по своему кабинету. — Они там в Белоруссии сами разберутся, что к чему. Нечего тебе там больше делать. Ростова, я уже, честно говоря, устал от твоих выкрутасов! Давай договоримся раз и навсегда, что каждый будет заниматься только своим делом. Твоя версия о неком неуловимом таинственном убийце с мотком старой верёвки в руках, извини за каламбур — шита белыми нитками. Ты также наивно полагаешь, что тебе известен мотив убийцы. А я так не считаю! У нас нет ни единого факта, кроме слов твоей взбалмошной подруги, подтверждающего, что всё крутится вокруг Радзивилловского клада. И потом — эта твоя версия о колье, как её — Барбары. Красивая версия, ничего не скажешь. Но всё опять притянуто за уши! У нас в распоряжении есть только один бесспорный факт! Что твоя подруга исчезла из больницы. И всё! Я подчёркиваю — просто исчезла! И ты сейчас за целых полчаса не смогла меня убедить в том, что это исчезновение связано с похищением! Ты апеллировала тем, что в больнице были застрелены два сотрудника КГБ Беларуси. Согласен. Это тоже бесспорный факт. Но то, что он, этот факт, напрямую связан с исчезновением гражданки Лурье, ещё надо доказать! У тебя есть такие доказательства? Нет? Вот о чём я и говорю! И, наконец, — генерал сел в своё кресло, достал платок и вытер лоб, — всё это имело место быть в Белоруссии! А это территория совсем другого государства и она, эта территория, уж прости, но никак не подпадает под нашу юрисдикцию. Я уже, кажется, предупреждал тебя, — продолжал бушевать генерал, — что ни под каким соусом не буду больше участвовать пусть и косвенно во всех этих авантюрных историях, которые умудряется с таким постоянством притягивать к себе твоя разлюбезная подруга. Я тебе говорил тогда, после Вьетнама, и повторю это сейчас — если она не возьмётся за ум, то когда-нибудь обязательно свернёт себе шею. У любого человека есть определённый запас везения, но рано или поздно он заканчивается и тогда…

— Товарищ генерал, я всё понимаю… — проблеяла я.

— Да ни черта ты, как я вижу, не понимаешь! — окончательно рассвирепел начальник. — Там, как мне уже доложили, по этому делу плотно работает твой старый знакомый? Рудович, кажется? Вот и пусть себе работает, я думаю, что он как-нибудь справится и без тебя. Ему, поверь, лучше известны и понятны местные реалии или, как вы, молодёжь, сейчас их называете — заморочки! Тоже мне — нашлась незаменимая! А ты пока работаешь у меня в отделе. Если ещё, конечно, не забыла. У нас самих дел невпроворот. И так зашиваемся. И я не хочу и не буду разбрасываться своими сотрудниками направо и налево. И уж тем более — потакать вашим неуёмным фантазиям. Поняла? Всё. Иди и, если тебе нечем заняться, подготовь мне аналитику за первый квартал. Свободна!

Бочком я просочилась из начальственного кабинета в приёмную и, съёжившись под надменно-ехидным взглядом длинноногой и бестолковой секретарши босса, что называется, на полусогнутых, выскочила на улицу. Вытащила сигареты и, несколько раз щёлкнув зажигалкой, прикурила. — Ещё посмотрим, — мстительно подумала я, — ещё не вечер. Подумаешь, не наша юрисдикция! — Жадно затянулась пару раз, бросила сигарету в урну, развернулась и, тяжело вздохнув, поднялась к себе в кабинет. — Что ни говори, а злосчастную квартальную справку никто за меня делать не будет. Сдам генералу справку, — решила я, — а потом… А потом буду действовать на свой страх и риск. Ничего, прорвёмся! Не впервой.

Москва, 4-е Управление НКВД СССР, август 1942

«Вацлав Алисе. Агнежка благополучно прибыла в Несвиж. Контакт установлен.»

Несвиж, Белоруссия, август 1942

— Княжна, я всецело разделяю ваше нетерпение, но я должен дождаться приезда шарфюрера Рольфа. Он просто непревзойдённый специалист в такого рода делах. Поверьте мне, он выполнял подобную работу во многих странах мира и ни разу не допустил ни одной осечки. Мало того, он неоднократно выполнял сложнейшие, практически невыполнимые задания по поручению самого фюрера!

— Господин Краузе, я всё понимаю, но и вы поймите меня. Лето заканчивается, и на проведение поисковых работ времени остается совсем мало. Кроме того, линия фронта находится очень близко, и кто может дать гарантию, что советские войска не предпримут масштабного наступления в нашем направлении?

— Княжна, смею вас заверить, что в ближайшем обозримом будущем линия фронта останется там, где и находится сейчас. Данные нашей разведки…

— Господин штурмбанфюрер, прошу вас, увольте меня от подробностей. Тем более тех, которые, как я понимаю, составляют военную тайну. Мне вполне достаточно ваших заверений в том, что линия фронта не передвинется и у нас будет достаточно времени на поисковые работы в подземелье замка. Кстати, вы выяснили, кто из бывшей прислуги Леона Радзивилла остался в городе?

— Уже задержаны несколько человек. Но, я думаю, этот список с каждым днём будет увеличиваться.

— Господин штурмбанфюрер, в ближайшее время я хотела бы поговорить с каждым из этих людей в отдельности. И потрудитесь сделать так, чтобы им обеспечили нормальные условия содержания. Договорились?

— Я простой солдат и прошу вас называть меня Гюнтер. А задержанных, я думаю, будет лучше всего разместить в привычной им среде обитания. Я имею в виду Несвижский замок.

— Отличная идея, Гюнтер. Тогда у меня к вам тоже будет одна просьба, сугубо личного характера. Обращайтесь ко мне тоже просто по имени.

— Но, княжна, для меня это слишком высокая честь.

— И все же я настаиваю, Гюнтер! К тому же я ещё слишком молода и предпочитаю, чтобы меня называли просто по имени. Перечисление всех этих многочисленных титулов меня очень утомляет.

— Я у ваших ног, Ганна! — воскликнул штурмбанфюрер и преклонив колено, поцеловал девушке руку.

Москва, Волхонка, Пушкинский музей, наши дни

— Здравствуйте, это Пушкинский музей? — стараясь придать своему голосу максимум беспечности, прощебетала я в телефонную трубку.

— Слушаю вас, — проигнорировав мой вопрос, ответили на том конце провода.

— Девушка, подскажите, пожалуйста, я могу к вам подъехать и переговорить с начальником отдела учёта и комплектования?

— Да. Можете подъехать сегодня в любое время. До 17.00 часов Иван Захарович будет на месте. А с завтрашнего дня он уходит в отпуск.

— Спасибо, — поблагодарила я неизвестную собеседницу и посмотрела на часы. Они показывали без четверти пять… — Очень милая девушка, — пробормотала я и бросилась к выходу. Чтобы успеть, пришлось мчаться сломя голову, распугивая встречающихся на пути автолюбителей и пешеходов чудовищными воплями «крякалки», установленной под капотом служебного «Мерседеса», и суматошными синими всполохами мигалки.

Когда я вбежала в здание музея, расположенного на вечно запруженной автомобилями Волхонке, было уже 17.10 часов. На мгновение остановившись на вахте и ткнув под нос ошалевшему от такой наглости охраннику служебное удостоверение, я, не останавливаясь, уже на бегу спросила:

— Иван Захарович в каком кабинете? — и, уже поднимаясь на второй этаж, услышала за спиной:

— Второй этаж, направо. Кабинет, как подниметесь — первый слева.

Иван Захарович оказался пожилым мужчиной невысокого роста с живыми и умными глазами. Бородка клинышком, круглые очки. Запылённый старомодный костюм с коротковатыми брюками. Но сорочка свежая. Словом, типичный историк. Я поздоровалась и без лишних слов протянула ему письменный ответ музея на наш официальный запрос. Тот самый, который я в обход генерала умудрилась отправить в Министерство культуры. Там не очень разбираются в наших фээсбэшных должностях, а потому обычный прямоугольный штамп с надписью «Федеральная Служба Безопасности России», оказал поистине безотказное и магическое действие на клерков вышеуказанного министерства, что позволило обойтись без подписи генерала. Конечно, узнав о таком самоуправстве, он немедля открутил бы мне голову. Но как говорится — не пойман не вор.

— Как же помню, помню. Что-то не так? — сразу забеспокоился Иван Захарович. — Я сам и готовил эту бумагу. Вас же интересовали предметы из Несвижского замка? Я ничего не путаю?

— Нет. Всё так. И вы абсолютно ничего не путаете. В ответе на запрос вы написали, что ряд произведений искусства из замка Радзивиллов находится в настоящее время в запасниках вашего музея. Вот и хотелось бы уточнить некоторые детали. Меня интересует прежде всего портрет Эльжбеты Радзивилл. На нем изображена молодая особа в длинном лиловом платье, сидящая на стуле. Он у вас? Я имею в виду портрет, а не стул, — попыталась пошутить я. — Вот, давайте, с него и начнём.

— К превеликому сожалению, вынужден вас огорчить, — искусствовед пропустил мою, по-видимому, не очень умную шутку мимо ушей. — Интересующий вас портрет утерян ещё в 1992 году.

— Не поняла. — опешила я, — как утерян?

— Дело в том, что данный предмет, а он значился в нашем музее под номером 34567532, — искусствовед, приподняв на лоб очки, сверился с какой-то бумажкой, — был отправлен в сентябре 1992 года в числе нескольких других полотен на международную художественную выставку, которая проходила в тот период времени на Мальте. Так вот, на обратном пути самолёт потерпел крушение, и все без исключения экспонаты погибли безвозвратно. Так, по крайней мере, нам сообщили. Так что, если ваш интерес исчерпывается только этим экспонатом, я ничем не смогу вам помочь, — развёл руками учёный.

— А подробное описание этой работы сохранилось? Вы сами видели портрет? — быстро задавала я вопросы с надеждой в голосе. — Ведь отправляемые за границу предметы искусства должны были быть застрахованы. Я правильно понимаю?

— Согласен с вами. Обычно всё так и происходит. Мало того, предметы в обязательном порядке подробнейшим образом описываются и тщательно фотографируются. Но в данном конкретном случае решение об участии в выставке принималось буквально в течение одного дня, и привычная процедура была, как бы это поделикатней выразиться? Словом — несколько нарушена. Дело в том, что, насколько я припоминаю, на выставке ожидалась официальная делегация из Боливии, а у нашего правительства были какие-то интересы в этой стране. Поэтому и решено было в срочном порядке организовать на той выставке свой стенд. Ну, сами понимаете, — развёл руками учёный, — большая политика. А наше дело маленькое. Нам приказали, мы и отправили. А насчёт портрета, который вас интересует… Он вообще попал в экспозицию случайно. Вроде бы была информация о том, что в составе той боливийской делегации будет какой-то отпрыск Радзивиллов. Поэтому подстраховались и отправили на Мальту первый попавшийся экспонат, имеющий прямое отношение к Радзивиллам.

— Ну, а всё-таки, сами вы портрет видели? — продолжала гнуть я свою линию.

— Сам-то портрет, я, конечно же, видел, — после некоторого замешательства ответил Иван Захарович. — Но, честно признаться — лишь мельком. Этот экспонат никогда не выставлялся в основной экспозиции нашего музея. Он всегда находился в запасниках. И, насколько я знаю, особой исторической ценности из себя не представлял. Как я сейчас припоминаю, там действительно изображена довольно миловидная юная светловолосая девушка в пышном бальном платье насыщенного лилового цвета. Она сидит в комнате, за спиной у неё открытое окно и светит солнце. Да, — учёный на мгновение задумался, потом тряхнул головой и добавил:

— Да, пожалуй, что так… А описания картины не делалось. Очередь не дошла. У нас, сами понимаете, огромные запасники, а сотрудников — кот наплакал.

— А украшения какие-нибудь на девушке были? Ну на той, что изображена на портрете? — нетерпеливо поинтересовалась я.

— Украшения? — переспросил Иван Захарович и задумался. — Пожалуй, что да. Украшения были. Колье такое, знаете… — профессор щёлкнул в воздухе пальцами подыскивая нужное слово, — массивное… Это первое, что сразу бросалось в глаза и, наверное, именно поэтому оно так негармонично смотрелось на девушке. Нет. Оно было определённо слишком массивное для такой тонкой и нежной девичьей шеи. Словом, языческое или арабское что-то. Круглые такие увесистые и на вид слегка вогнутые блямбы на довольно толстой золотой цепи. Очень, знаете ли, напоминающие древние шумерские зеркала. Круглые из отполированных до блеска золотых или серебряных пластин. У нас, кстати, в музее есть несколько штук таких. Серебряных. Могу вам показать.

— Было бы любопытно взглянуть, — охотно кивнула я головой.

— Ну что ж, пойдёмте, раз вам действительно интересно, — Иван Захарович, вставая, хлопнул себя по коленям, и мне показалось, что над его брюками взлетело призрачное облачко музейной пыли.

Мы вышли из кабинета и по широкой лестнице спустились на первый этаж. Повернули направо и остановились перед неприметной дверью, расположенной прямо под лестницей. Пока учёный возился с ключами, я растеряно оглядывалась по сторонам. Дверь под лестницей лично у меня прочно ассоциировалась с подсобным помещением, в котором уборщицы обычно хранят свой нехитрый инвентарь. Наконец, справившись с огромным навесным замком, Иван Захарович открыл скрипучую дверь и сделал приглашающий жест рукой. Едва ступив на слабо освещённую лестницу, уводившую нас куда-то глубоко вниз, я не смогла сдержаться и громко чихнула. Пылища в запасниках музея стояла просто неимоверная. Мой провожатый понимающе усмехнулся и, достав из кармана мятый носовой платок, прижал его к своему носу. Когда мы, наконец, спустились, я увидела, что вокруг всё пространство довольно обширного помещения было до самого потолка занято деревянными полками, сплошь заставленными пыльными картонными коробками различных размеров. Мы быстро миновали одну комнату и оказались во второй, размером чуть поменьше. Иван Захарович остановился всего на мгновение и, повернувшись на девяносто градусов, уверенно вытащил из высокого штабеля коробов самый нижний. Расположенные выше ящики зашатались, но чудом устояли на месте, заставив меня, впрочем, опасливо втянуть голову в плечи. Однако на моего провожатого вид угрожающе раскачивающейся горы упакованных экспонатов не произвёл ни малейшего впечатления и он, неся коробку перед собой, не оглядываясь пошёл к выходу. Я же, не будь дурой, не мешкая бросилась следом.

— Ну вот. Так шумерские зеркала в подавляющем своём большинстве и выглядят, — проговорил Иван Захарович, выложив передо мной три круглых блестящих предмета, предварительно выудив их из нескольких слоёв ветоши и бережно протерев.

Я повертела в руках незнакомые увесистые предметы, и, подумав про себя: — ничего особенного, — осторожно положила их обратно на стол перед профессором.

— И последний вопрос. Когда экспонаты, в частности картины, готовят к отправке на выставку, как их упаковывают? — спросила я, когда мы снова оказались в кабинете.

— В герметичные алюминиевые тубусы, опечатанные музеем и снабжённые сопроводительной пластиковой биркой с кратким описанием предмета. Год создания, название, художник, — удивлённо посмотрел на меня Иван Захарович и нетерпеливо посмотрел на часы. — Если ко мне у вас больше нет вопросов, то честь имею — и, прощаясь, протянул руку.

Я вышла из музея не сказать, чтобы окрылённой, но удовлетворённой уж точно. По крайней мере, наметился какой никакой, а прогресс. Пропавшие вместе с портретом сокровища это уже не «хухры-мухры». Теперь у меня определённо было с чем идти к генералу. Одно дело искать какой-то один портрет, к тому же сомнительной исторической ценности и совсем другое — целый самолёт, груженный бесценными произведениями искусства, утраченными для государства. Согласитесь, выходит совсем другой коленкор! Конечно, вероятность того, что генерал заинтересуется добытыми мной сведениями, была всё равно не слишком велика, но попробовать ещё как стоило. Под лежачий камень, как известно — вода сама не потечёт. Был риск угодить опять под генеральский разнос? Безусловно! Но зато, в случае удачи, можно было рассчитывать на полное содействие начальника. Уж я-то нашего генерала знала, как облупленного. Всё зависело от того, как ему всё это красиво преподнести. А это я умела и без ложной скромности скажу — очень даже неплохо.

Москва, Лубянка, наши дни

— Насколько я припоминаю, история эта завертелась в конце лета 1992 года. Да, точно. — Тарасов на мгновение задумался, — на место крушения «Тушки» вылетала группа Бондаря. Тогда ещё майора. Они высадились в расчётном квадрате, но обломки лайнера так и не нашли. Операцию провалили, что называется, с треском. Да ещё с каким! Таких «пролётов» по нашему Управлению отродясь не бывало. Майор этот при выходе обратно на нашу территорию всю свою группу потерял «двухсотыми». В общем, поставленную задачу они не выполнили. Мы думали, всё — крышка Бондарю, отвоевался. Ан нет, нашёлся кто-то добрый на самом верху, — генерал закатил глаза, — прикрыл тогда парнишку. Из нашего Управления его, понятное дело, попросили, но он, по-моему, особенно-то и не горевал по этому поводу. Он и к нам-то попал только по высокой рекомендации. Фамилии называть не буду. Вы пока ещё сами сявки, и такие имена знать вам пока не положено. Так вот. Я его личное дело тогда очень внимательно изучил. Ничего особенного. Был в Афгане, в 201-й дивизии, но на реализациях, насколько мне известно, его не задействовали. Берегли. Так и просидел в штабе полтора года. Правда, Красную звезду всё же исхитрился получить. Мне лично он никогда не нравился. Подробностей я, понятное дело, уже не помню. Но в рейд этот можно было и потолковей кого подобрать. Но, к сожалению, я тогда мало что решал — молодой был. Наверху подумали и решили — пускай парнишка пробует, самореализуется, так сказать. Тем более, пусть формально, но прошёл же Афган… Короче говоря, тёмная, скажу я вам, там была история. Сейчас можно, конечно, было бы запросить дело из архива, но думаю, вам лучше встретиться непосредственно с самим командиром той погибшей группы. Мне думается, это будет гораздо результативней, чем изучение кипы бестолковых бумаг. Кстати, господин Бондарь, свет Викентьевич сейчас командует Санкт-Петербургским таможенным терминалом. Но вам повезло. Он, очень кстати, сегодня в Москве, и пока он не улетел в свой Ленинград, сам Бог велел вам повидать такого ценного свидетеля. Я сам договорюсь с ним о встрече и сразу же дам вам знать, — последнюю фразу Тарасов закончил скороговоркой, будучи уже окончательно не в состоянии скрывать, что время нашей аудиенции исчерпано.

Санкт-Петербург, Главное Управление таможенной службы

Нашему генералу так и не удалось по телефону застать Бондаря в Москве — того в спешном порядке дёрнули обратно в Санкт-Петербург, на работу. Так что, как говорится, если гора не идёт к Магомету, то… В общем, пришлось нам с Суходольским срочно вылететь следом.