Ключ. Холостой прогон

Я собирался бросить трубку, когда низкий гортанный голос сказал:

— Кэмбер?

— Да, я Джон Кэмбер. Кто говорит?

— Ты не знаешь меня, Кэмбер. Старик был моим отцом.

— Какой старик? Вы уверены, что вам нужен именно я? Меня зовут Джон Кэмбер.

— Я знаю, Кэмбер.

— Что вам нужно, кто вы такой?

— Меня зовут Шлакман. Это имя тебе о чем-нибудь говорит?

Я втянул в себя воздух и ничего не ответил. Бросив взгляд на Фрица, я заметил, что он с любопытством наблюдает за мной.

— Шлакман, — повторил гортанный голос, — Ганс Шлакман.

— Что вам надо?

— Поговорить с тобой, Кэмбер.

— О чем?

— О разном, Кэмбер, о разном.

— Мне не о чем с вами говорить. Откуда я знаю, что вы именно тот человек?

— Ты должен поверить мне на слово, Кэмбер. Что случилось со стариком? Сам упал или толкнули?

— Это не телефонный разговор.

— Да, и ещё ключ, Кэмбер. Мне сказали, что ключ у тебя.

— Я не желаю ничего обсуждать по телефону, — беспомощно повторил я и положил трубку. Фриц склонился над доской, всецело поглощенный работой. Я тоже взял карандаш, но моя рука дрожала. Телефон зазвонил снова, в трубке раздался прежний голос:

— Кэмбер?

— Да.

— Не думай, что так просто отделаешься от меня. И не советую бросать трубку.

— Я не знаю, кто вы такой и о чем говорите.

— В этой игре высокие ставки, Кэмбер, не будь кретином. Раз уж ты участвуешь в ней, не надейся выбраться так легко. Ты уже встречался с Энди.

Я слушал его, шумно дыша.

— Я расскажу тебе кое-что об Энди. Может, он выглядит деревенщиной, но свое дело знает. Можешь мне поверить, Энди не держит при себе пушку; кастет и консервный нож — вот его оружие. Но если бы ты видел, как он с ними управляется, обрабатывая ублюдков, тебя бы вывернуло наизнанку. Если он тобой займется, ты будешь выглядеть хуже, чем мой старик. Поэтому будь умницей, Джонни, будь умницей. Я, к примеру, разумный человек. Не лью понапрасну слез о моем старике. Он получил наконец то, что заслужил. Если бы каждый раз, когда ему удавалось ускользнуть от виселицы, он давал мне доллар, я бы купался в деньгах. Когда я говорю, что хочу с тобой потолковать, считай, чем раньше разговор состоится, тем для тебя лучше. У тебя ключ. Ты даже не представляешь, чем это тебе грозит! Он страшнее бомбы. Ты думаешь, что ключ гарантирует тебе безопасность, на самом деле он тебя уничтожит.

— Не понимаю, о чем идет речь, — прошептал я.

— Послушай, что я тебе скажу, Джонни. Я могу тебе помочь. Больше никто тебе не поможет. Встретимся и потолкуем.

Я бросил трубку и некоторое время молча сидел, уставившись в чертежную доску.

— Неприятности, Джонни? — спросил Фриц.

Я покачал головой. Пока неприятностей, собственно, не было. Я затруднялся подыскать слово, которым можно было бы определить происходящее.

Фрэнк Джефф попросил меня зайти к нему в кабинет. Джефф — жестокий, безжалостный человек, пытающийся, однако, идти по жизни с неизменно приветливой улыбкой. Обязанности между компаньонами распределялись следующим образом: Штурму отводилась роль пугала, а Джефф, напротив, казался воплощением любезности, словно сердце у него было из чистого золота. А так как всем нам недоплачивали, подобное распределение функций было для компаньонов чрезвычайно удобно.

Джефф — толстяк со сливообразной головой и несколькими подбородками.

Он ведет счастливую семейную жизнь с женой и тремя детьми, находящимися в Коннектикуте, исполняет обязанности дьякона в церкви и содержит под крышей одного из небоскребов маленькую квартирку, где удовлетворяет острую потребность разнообразить интимные контакты с представительницами прекрасного пола. Такие, во всяком случае, ходят в нашем офисе сплетни, подкрепленные рассказами нескольких использованных и отвергнутых машинисток и секретарш. Что до меня, то он может держать гарем, лишь бы повысил мне жалованье и сократил сверхурочные.

Впрочем, он пригласил меня не для того, чтобы повысить жалованье. Он изучал мой последний чертеж и, когда я вошел, с любопытством воззрился на меня со своей дежурной улыбкой. Потом поинтересовался моим самочувствием.

— Я чувствую себя нормально, — ответил я.

— Присядь, Джонни. — Я сел в кожаное кресло возле его письменного стола. — Выглядишь ты ненормально. У тебя вид больного человека. Не знаю, как иначе это объяснить. — Он махнул рукой в сторону моего чертежа. — Работу ты запорол. Конечно, каждый может ошибиться, но так!.. Кроме того, ты опоздал. — Он покачал головой. — Что касается меня, можешь являться в десять или даже в одиннадцать, главное, чтобы была сделана работа. Однако не всё зависит от меня. Не я устанавливаю правила, которые обязаны соблюдать все. Вот так, а теперь забудь о моих словах. У тебя неприятности дома?

— Я неважно себя чувствую, — ответил я. — Конечно, когда меня спрашивают, я говорю, что всё нормально. — Я пожал плечами. — В общем, чувствую себя погано. Знаете, бывают такие дни.

— Может быть, ты всё же болен, Джонни?

— Может быть. Не знаю.

— Не лучше ли тебе денек отдохнуть?

— Наверное. — Я кивнул. — Если без меня могут обойтись, я бы взял один день за свой счет.

— Нет, этот день будет тебе оплачен, — великодушно заявил он. — Отправляйся домой и ложись в постель. Восстанавливай силы.

Еще раз кивнув, я поднялся и сделал шаг к двери.

— Джонни!

— Да, сэр?

— Джонни, я стараюсь не вмешиваться в личную жизнь моих служащих. Считаю вмешательство недостойным.

Однако в данном случае… Ты не будешь возражать, если я задам тебе личный вопрос?

— Нет, сэр, я слушаю.

— Ты поссорился с женой?

Я глубоко вздохнул, проглотил слюну и медленно ответил:

— Нет, сэр.

— Ты ходишь в церковь, Джонни?

Вряд ли имело смысл терять работу, послав его к черту, особенно когда на руках жена, ребенок и долгов больше, чем удастся заработать в ближайшие двенадцать месяцев. Я снова проглотил слюну и сказал, что посещаю церковь время от времени.

— Но живем мы, Джонни, не время от времени. Мы носим на душе груз забот, и надо освобождать душу хотя бы раз в неделю. Попробуй, Джонни, посещать церковь раз в неделю, очень тебе советую. Ну, иди набирайся сил.

Он улыбнулся, растянув рот во всю ширь своей сливообразной головы. Его улыбка не улучшила моего настроения. Выйдя за дверь, я обозвал его про себя проклятым сукиным сыном.

Но по крайней мере, он дал мне день отгула. Видит Бог, я нуждался в этом дне.

3. Дипломат

В одиннадцать тридцать я вышел из офиса и направился к лифту. Дежурный лифтером сегодня был Крис Малдун — крошечного роста и довольно безобразного вида холостяк, признательный любому, кто обнаруживал интерес к его персоне. Я всегда старался быть с ним отменно любезным. Он улыбнулся мне и сказал:

— Я бы тоже постарался уйти раньше, если бы она меня ждала, мистер Кэмбер.

Я тупо посмотрел на него.

— Леди.

Лифт начал опускаться, потом остановился несколькими этажами ниже, чтобы принять новых пассажиров.

— Какая леди?

— Она спрашивала о вас.

— Как её зовут? — Мое сердце болезненно сжалось при мысли, что какое-то кошмарное происшествие привело Алису в город.

— Не знаю, мистер Кэмбер. Я сообщил ей, где вы работаете, и она сказала, что подождет вас в вестибюле.

Лифт опустился на нижний этаж, и Малдун кивком указал на женщину, которая как раз повернула голову в нашу сторону.

Сначала у меня возникло лишь неясное ощущение, что где-то я её уже видел. Потом вспомнил — мы встретились сегодня утром в вагоне подземки. Я уступил ей место. Не особенно раздумывая о странности того обстоятельства, что она здесь и спрашивает меня, я преисполнился восторгом и восхищением, что вижу её вновь.

Она подошла и протянула руку:

— Если не ошибаюсь, вы — мистер Кэмбер? — У неё был низкий, мягкий, приятный голос, непохожий на голоса американских женщин. В нем ощущался легкий акцент, характер которого было трудно определить.

— Вам известно мое имя? — задал я довольно глупый вопрос.

— Мы ещё вернемся к этому. Меня зовут Ленни Монтец, я хотела бы немного побеседовать с вами. Может быть, пройдемся?

— Пройдемся? Но куда? — спросил я с тем же дурацким видом.

— Куда угодно. Ну, скажем, обогнем квартал, если вас это устраивает. Или у вас другие, более важные дела, мистер Кэмбер?

— Нет, важных дел у меня нет.

— Отлично. — Она взяла меня под руку и повела к выходу.

Я остановился и, глянув на нее, сказал:

— Я не совсем понимаю. Ведь мы незнакомы, мисс Монтец.

— Нет, мы познакомились. В метро. Вы уступили мне место. А значит, вы джентльмен, что очень приятно сознавать.

Не думаю, что она относилась к категории людей, для которых поездки в метро — каждодневная необходимость, На ней была бриллиантовая заколка, которая, пожелай она её продать, позволила бы приобрести добрые полмили нью-йоркской подземки. Заколка крепилась к лацкану серой костюмной двойки, впервые одетой, по-видимому, не ранее сегодняшнего утра.

Она вызывала у меня беспокойство и некоторое недоумение, но если бы вдруг попросила вскарабкаться по стене на Эмпайр стейт билдинг, я, несомненно, предпринял бы попытку.

И я готов был поклясться на всех библиях, что она не способна замыслить или совершить зло. Теперь, когда она находилась в непосредственной близости от меня, я видел, что она старше тех девятнадцати или двадцати лет, которые я дал ей при первой встрече в метро. Но даже если ей было двадцать семь или восемь, её целомудренная чистота и непорочность не девальвировались в моих глазах ни на йоту.

Мы вышли на улицу. В ярком солнечном свете её кожа цвета взбитых сливок казалась мягкой и идеально чистой. И это не было шедевром косметики — Ленни Монтец получила её в дар от природы. Она крепко и нежно держала меня под руку, словно мы были старыми знакомыми. Я сказал:

— Невероятно. Откуда вам известно мое имя? Кто вы? Такие вещи не случаются беспричинно. Можно прожить в Нью-Йорке пять жизней и не встретить человека дважды. Две наши встречи — в духе романов Роберта Льюиса Стивенсона. Викторианские читатели с наслаждением проглотили бы подобный сюжет. Но я не викторианец…

— Нет, вы как раз такой, мистер Кэмбер. Вы красивы и весьма романтичны.

— Не льстите мне. Сегодня я выгляжу ужасно.

Мы прошли вперед и свернули в сторону Лексингтон-авеню. Я позволил ей вести себя и не особенно удивился, когда она сказала:

— Безусловно, вы понимаете, что я ждала вас на автобусной станции и спустилась в метро вслед за вами. О случайном стечении обстоятельств можете забыть.

— Надежда на простое совпадение была очень слабой, — уныло согласился я. — Вас интересует ключ, не так ли? Этот проклятый ключ?

— Да, — согласилась она, — меня интересует ключ.

Мы миновали Лексингтон-авеню, затем Третью и Вторую авеню; впервые со времени прогулок с девушками ещё зеленым подростком я с таким наслаждением ощущал теплое прикосновение её руки к моей.

«Если бы не ключ, — сказал я себе, — она смотрела бы сквозь меня, как это делают с большинством мужчин подобные женщины. Я был бы ей абсолютно безразличен. Моего жалованья не хватило бы ей на пару носовых платков и губную помаду. Я веду себя как школьник, потерявший способность трезво соображать из-за женщины, которую интересует лишь возможность заполучить ключ».

Она с некоторым удивлением посмотрела на меня, потому что минуту или две я не произносил ни слова.

— Что с вами, Джонни? — спросила она.

Действительно, мы были знакомы уже на протяжении трех или четырех кварталов, почему бы ей не называть меня Джонни? И почему я не могу обращаться к ней Ленни?

— Вы почему-то умолкли.

— Я…

— Скажите, я вам нравлюсь?

Ее вопрос показался мне чрезвычайно бесхитростным и простодушным.