Ключ. Холостой прогон

— А что случается каждый день? — нетерпеливо ответил я. — Ничего не случилось. Будь проклята такая жизнь! Сидишь целый день над осточертевшими чертежами, чтобы заработать жалкие гроши. Ничего не случилось. И не случится.

— Ладно, — мягко сказала Алиса. — Просто сегодня такой день. Возможно, ты поешь позже. Сейчас самое подходящее время посмотреть телевизор.

— О да. Сейчас самое подходящее время.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего. Ничего. Просто соглашаюсь с тобой. Сегодня вечером самое подходящее время смотреть телевизор.

— Ты не соглашаешься со мной, Джонни. Ты хочешь поскандалить. Через пять минут мы вцепимся друг в дружку, как кошка с собакой. Ты этого добиваешься? Я предлагаю тебе успокоиться. Что в этом плохого?

— Мне не десять лет. Если бы я знал, как успокоиться, я бы давно это сделал.

— Я знаю, Джонни. Так что же произошло?

— На моих глазах человек упал под поезд.

Я рассказал ей о трагическом инциденте, свидетелем которого мне довелось стать. В моем рассказе, однако, фигурировал лишь старик. Человека с узким лицом и злополучный ключ я решил не упоминать. Она слушала молча, на её лице отражались боль и сочувствие. Она выглядела очень привлекательной, и я снова стал в тупик перед вопросом, что же она во мне нашла.

— Какой ужас! — сказала она.

— Я убежал. Старик не имел ко мне никакого отношения. Можешь мной гордиться.

Она сделала попытку улыбнуться:

— Джонни, дорогой. Человек умер. Ты уже ничего не можешь сделать. Есть люди, которых кошмарные сцены притягивают как магнит. Для них это своего рода наркотик. Однажды на моих глазах грузовик переехал женщину. Сразу набежала толпа, люди отталкивали друг друга, чтобы лучше рассмотреть окровавленный труп. Помогать никто и не собирался — все хотели посмотреть. Нет ничего плохого в том, что некоторые избегают подобных сцен.

— Но я убежал не из-за окровавленного трупа. Я испугался, что кто-нибудь скажет, будто я толкнул его. На самом деле я никого не толкал, он сам отпрыгнул от меня. Но я боялся.

— Разве это не естественно, Джонни?

— О да, естественно, прекрасно, я заслуживаю медали за примерное поведение. Я боюсь потерять никчемную грошовую работу. Боюсь заглянуть в себя, потому что не знаю, что собой представляю. Даже не пытаюсь подыскать работу поприличнее, что-нибудь более достойное. Конечно, всё это естественно.

Перед сном, когда я был уже в пижаме, а Алиса в ночной сорочке, она сказала:

— Знаешь, Джонни, мы все-таки должны благодарить судьбу — ты и я. За нашу маленькую дочурку, за этот дом, за то, что мы нашли друг друга.

— За двухкомнатную хибару на крохотном клочке земли?

— Но населенную добрыми людьми.

— Подумать только, какая награда для добрых людей иметь такой дом! Твои высказывания кажутся мне не только старомодными, но просто глупыми.

— Джонни!

— Ладно, — сказал я, — извини. Мне не следовало так говорить.

Она упорно пыталась сдержаться:

— Извини и меня, Джонни. Но всё равно ты не должен был так говорить.

2. Девушка в подземке

Утром моя дочка Полли, четырехлетняя крошка, была как всегда очаровательна. Алиса ни словом не упомянула о нашей размолвке накануне вечером. Ярко светило солнце, и небо было безмятежно голубым. Весенний день обещал быть теплым и радостным. Полли с гордостью поделилась со мной важной новостью — она без чьей-либо помощи сочинила поэму: «Мышка убегает в норку, змейка уползает в горку».

Стихотворение было коротким, но очень выразительным и красивым, и дочку, естественно, переполняла гордость. Это, однако, не отразилось на её аппетите. Алиса приготовила блины с брусникой и медом — завтрак, который в нашем доме котируется весьма высоко. Потом явился Аллен Харрис, двенадцатилетний мальчик, вести переговоры об условиях, на которых он согласился бы раз в неделю приводить в порядок наш крошечный садик. Мы довольно легко уговорили его принять участие в уничтожении блинов. Полли обожала его.

— Мышка убегает в норку, змейка уползает в горку, — сказала она, обращаясь к нему.

— Что?

Положив локти на стол и опустив подбородок на сложенные чашечкой ладони, Полли пожирала его глазами. У неё большие, чудесные глаза, полные обожания и преданности. Но они оказались не в состоянии хотя бы на секунду отвлечь Аллена Харриса от блинов с брусникой и медом. Я с неприязнью наблюдал, как он уничтожает их один за другим. Подобный триумф обжорства над любовью казался неприличным для двенадцатилетнего отрока. Моя дочь, подумал я, слишком легко отдает мужчинам свое сердце.

— Это поэма, — объяснила она.

— Поэма?

— Да.

Откусив от блина добрую половину, он сказал, что не совсем понимает, почему это поэма.

— Разве ты не видишь: «норку — горку»?

Нет, он не видел, и я решил, что он слишком туп и напрасно моя дочь тратит на него время.

— Вот почему это поэма, — сказала она. Голос её дрожал.

Я подумал, что любой женщине всегда неприятно обнаружить, что мужчина, которого она полюбила за внешность, оставляет желать лучшего по части умственных способностей.

Когда я уже готов был отбыть на службу, Полли взяла меня за руку и вместе со мной вышла из дома.

— Подними меня, пожалуйста, чтобы я тебя поцеловала, — попросила она.

Я её поднял. Её сердце переполняла печаль, она поинтересовалась, не знаю ли я, почему Аллен Харрис её так не любит.

— Я думаю, что, напротив, он тебя очень любит.

— Но ему не понравилась моя поэма.

— Это разные вещи, Полли.

— Да, наверно, ты прав, — подумав, сказала она.

Когда я дошел до угла и обернулся, чтобы помахать ей рукой, она стояла на прежнем месте, маленькая, похожая на куклу, и я подумал, что она намного мудрее меня. Она махнула в ответ, и я заторопился к остановке.

Я чувствовал себя намного лучше, предыдущий день, подобно кошмарному сну, как-то потускнел в памяти, в значительной мере утратив свой угрожающий смысл. Не помню, когда я пришел к выводу, что мне ничто не грозит и я, кажется, сделал из мухи слона. Чем бы ни объяснялось мое вчерашнее поведение — нервным срывом или общим угнетенным состоянием, сейчас всё прошло.

В автобусе я читал газету, а потом начал вспоминать вчерашние события и сунул руку в карман.

Ключа там не было.

Картины предшествующего дня мгновенно воскресли в моей памяти, сердце болезненно сжалось, и я, как помешанный, стал шарить по всем карманам. Ключа нигде не было.

Вскоре, однако, я облегченно вздохнул. Мой гардероб состоит из трех костюмов: темно-серого из шерстяной фланели, ещё одного темно-серого из камвольной ткани и, наконец, шерстяного, шоколадного цвета.

Набор, конечно, не слишком впечатляющий, но при моих доходах производимое на окружающих впечатление стоит отнюдь не на первом месте в списке приоритетов. Вы покупаете один костюм в год, и он должен удовлетворять требованиям, предъявляемым в деловой части Нью-Йорка. Вчера я надевал серый костюм из камвольной ткани, сегодня на мне тоже серый, но фланелевый. За моим гардеробом следит Алиса, и каждый вечер перед сном она опоражнивает карманы брюк. Не пиджаков, а именно брюк. Я успокоился и, выйдя из автобуса, с риском опоздать на несколько минут на службу забежал в телефонную будку.

— Послушай, дорогая, — сказал я, — я на автобусной станции в Нью-Йорке. У меня маленькая проблема, не самая важная в мире. Будь любезна, проверь, нет ли ключа в карманах брюк, которые я надевал вчера.

— Ты забыл ключи? Джонни, это не имеет значения. Я буду дома…

— Нет, — прервал я ее, — я говорю не о моих ключах. Меня интересует всего один ключ. Плоский и гладкий. Ключ от сейфа.

— Джонни, но у нас нет сейфа. Я помню, мы говорили о сейфе, но решили повременить с расходами. Ты купил сейф?

— Алиса, это не мой ключ. Сделай, пожалуйста, как я прошу.

— Ты говоришь так, будто от этого ключа зависит человеческая судьба.

— Извини, дорогая, я не подозревал, что произвожу такое впечатление. — Я с трудом сдерживался, стараясь придать своему голосу спокойную, беззаботную интонацию. — Дело в том, что это ключ из моего офиса, и я просто хочу убедиться, что с ним ничего не случилось.

— Хорошо, Джонни, не вешай трубку.

Я опустил вторую монетку. Было холодно, на сердце у меня лежала свинцовая тяжесть. Достав носовой платок, я обтер лицо и мысленно назвал себя последним идиотом.

Алиса вернулась и сказала:

— Он у меня, Джонни. Плоский ключ с маленькой буквой «ф» у самой бородки. — Наверно, она слышала, с каким облегчением я вздохнул, потому что спросила: — Джонни, это так важно?

Теперь я мог позволить себе небрежно ответить:

— Да нет, не очень. Но постарайся не потерять его. Хорошо?

Был один из тех дней, когда случаются всякие неожиданности.

Я вышел из телефонной будки, над головой у меня снова светило солнце. Ко мне подошел негр-подросток и, улыбнувшись, предложил:

— Почистим, мистер?

— Тебе нужно быть в школе, — ответил я.

Биение моего сердца несколько замедлилось, и я хотел немного постоять неподвижно, чтобы окончательно успокоиться. Когда я поставил ногу на его переносной деревянный ящик, он сказал:

— Мистер, почему о людях всегда думают хуже, чем они есть? Я учусь во вторую смену. По утрам я свободен.

Объяснение показалось мне логичным, и я дал ему двадцать пять центов. Это был широкий жест, шире, чем я мог себе позволить, поэтому сегодня вместо ленча в дешевом ресторанчике мне придется довольствоваться кафетерием. От мысли, что приходится считать каждый цент, выбирать между ленчем и начищенными ботинками, у меня опять испортилось настроение. Я был владельцем заложенного-перезаложенного дома, водил взятый напрокат автомобиль, пользовался стиральной машиной и телевизором, тоже позаимствованными в бюро проката.

Спустившись в метро, я дождался поезда, сел и снова раскрыл газету. В Нью-Йорке на рельсы подземки упал человек. В Алжире французские экстремисты убили двенадцать мусульман. Один из убийц подошел к своей жертве на улице, приставил пистолет к голове и спустил курок. Заметки иллюстрировались фотографиями. На одной была запечатлена платформа метро. На другой — три бездыханных тела, мимо которых шли хорошо одетые европейцы — мужчины и женщины, абсолютно равнодушные к произошедшей трагедии.

Я достаточно спокойно отношусь к политике, временами у меня даже мелькает мысль, что меня трудно назвать интеллектуалом. Как и подавляющее большинство людей, я читаю газеты, как бы дистанцируясь от того, что в них рассказывается: он той ненависти, которую один человек испытывает к другому, от жестокостей, совершаемых людьми.

Однако сегодня газета нарушила мой душевный покой.

Я поднял глаза и увидел, что передо мной стоит женщина. Я вглядывался в неё несколько секунд, потом встал и уступил ей место. Не из джентльменских побуждений — в нью-йоркском метро нет рыцарей, — а потому, что она была красивее всех женщин, которых мне довелось видеть в жизни, и смотреть на неё было проще, когда она сидела, а я стоял. Она улыбнулась, поблагодарила меня и села. У неё были черные волосы, черные глаза, показавшиеся мне чуточку раскосыми, нежная, как сливки, кожа и ангельское лицо. Мне доставляло истинное наслаждение смотреть на нее. У меня возникло чувство, будто я впервые вижу женщину.

Я просто смотрел на нее. Сегодня я люблю свою жену не с той всепоглощающей страстью, которую испытывал восемь лет назад, но я продолжаю любить ее. Если кто-нибудь станет утверждать при вас, что страстно любит собственную жену и не в состоянии любоваться другой красивой женщиной, знайте, что он обыкновенный лгун.

Мы с Алисой поженились за четыре года до рождения Полли. Алисе было двадцать пять, а мне двадцать семь. Она переехала в Америку из Англии за шесть лет до нашей женитьбы. В пятнадцать лет она потеряла родителей во время бомбардировки Лондона немецкой авиацией и поселилась у тетки, жившей на скромные проценты с ценных бумаг. Ей пришлось бросить школу и устроиться на работу. И хотя она принадлежала к среднему классу, не раздумывая, пошла на завод. Её рабочая карьера продолжалась до конца войны, после чего Алиса пополнила ряды безработных, — рабочих мест для женщин в Англии почти не оставалось.

Потом умерла тетка, и жалкие крохи от ценных бумаг перешли по наследству к её брату в Шотландии. Спустя несколько месяцев Алиса подписала контракт с агентством по найму домашней прислуги. Фирма согласилась оплатить переезд в Америку, где Алисе подыскали место. Взамен Алиса дала обязательство оставаться на этом месте, пока не возместит стоимость билета и услуг агентства путем еженедельных вычетов из своего жалования.

Ей пришлось три года проработать в богатой семье из пяти человек на Парк-авеню — стряпня, уборка и стирка по пятнадцать часов в день.

Не имея понятия, что закон защищает права работающей женщины, она работала у эгоистичных, высокомерных, бессердечных людей и, тем не менее, сумела скопить достаточно, чтобы прокормить себя потом, когда пошла учиться на оператора ЭВМ.

Я встретил ее, когда мы оба работали в большой архитектурной фирме. Мы понравились друг другу с первого взгляда, мы нуждались друг в друге, потому что оба были одиноки. Сам я родился и вырос в городе Толидо, штат Огайо. Мы поженились спустя год после первой встречи.

Ее мечтой был маленький домик, пусть даже на крошечном участке земли. Мы сложили наши накопления и сделали первый взнос за жилище в Телтоне. Мы с оптимизмом смотрели в будущее, нас переполняли сладкие мечтания. Мы любили детей, были полны решимости иметь их как можно больше и обеспечить им счастливое, безмятежное детство, которого были лишены сами.

С детьми, однако, получилась осечка — почти четыре года Алиса не могла забеременеть. Мы потратили уйму денег на докторов, платили двойные гонорары, а взамен получали заверения, что оба физически полноценны и безусловно способны иметь детей.

Потом родилась Полли, но появление девочки на свет было сопряжено со смертельной опасностью для её матери. Потребовалось кесарево сечение, послеоперационные осложнения на пять недель приковали Алису к больничной койке. По мнению докторов, она больше не могла иметь детей, и их прогноз оказался правильным.

Я опоздал на двадцать минут. Фриц Мэйкен сказал:

— За минуту опоздания плати по центу — мне.

На мое предложение заткнуться он заметил, что сегодня утром я слишком раздражителен и обидчив. Я послал его к черту.

Он посмотрел на меня с некоторым интересом, и я почувствовал, что обязан объяснить свое поведение. Но не сделал этого, а закрепив на кульмане чертеж, начал его разглядывать. Вскоре Фриц сказал:

— Что-нибудь случилось, Джонни?

— Почему?

— Ты уже десять минут смотришь в одну точку.

— Неужели?

— Я подумал…

Я не ответил, потому что в эту минуту зазвонил телефон. Фриц снял трубку и протянул её мне:

— Тебя, Джонни.

Телефон молчал.

— Алло? — сказал я. — Алло, алло?