Ключ. Холостой прогон

Крутой детектив США

Э. Каннингем

Ключ

Хью Пенткост

Холостой прогон

Крутой детектив США. Выпуск 13: Сборник Романы:

Пер. с англ. Р. Н. Поппеля, М. А. Петрунькина -

СПб.: МП РИЦ «Культ-информ-пресс»,1996. - 302 с. — (Выпуск 13).

ISBN 5-8392-0114-6

Э. Каннингем

Ключ

1. Человек в подземке

Мы живем в обществе изобилия, изобилие и является нашей целью. Некоторые называют свое внутреннее состояние уверенностью в завтрашнем дне, но никакого благополучия эта уверенность не приносит — можете хранить её хоть у себя в погребе, хоть в сейфе. Компоненты счастья сложны. У меня есть жена, и я её люблю. У нас четырехлетняя дочь, которую мы обожаем. Вы знаете, что такое четырехлетняя дочь? У нашей девчушки голубые глаза и золотистые кудри. Её волосы, лицо, фигурка — всё сделано будто по нашему заказу, чтобы доставить нам максимум удовольствия. В мире, где большинство людей страдает, на нашу долю выпало очень мало страданий, но это не означает, что я не испытываю горечи и досады.

Я испытывал эти чувства, когда у меня открывались глаза на мое истинное положение в обществе. А глаза открывались каждый день, и преимущественно когда я возвращался домой со службы. Моя контора на углу Четырнадцатой улицы и Парк-авеню, она называется «Штурм и Джефф». Это солидная, удачливая архитектурная фирма со штатом около сорока служащих. И среди них я — скромный чертежник, приносящий домой в конце недели сто тридцать два доллара. Я зарабатывал бы больше, будь я водопроводчиком или плотником, проблема, однако, в том, что меня не обучили этим ремеслам, как и никаким другим, приносящим приличный доход. Меня готовили к работе с синьками и чертежами, я был белым воротничком и каждый вечер уходил со службы в пять, если меня не просили задержаться, что случалось по крайней мере дважды в неделю.

Тогда я задерживался на службе, хотя сверхурочных мне не платили. Я звонил жене в Телтон и говорил: «Срочная работа, дорогая». — «Задерживаешься?» — «Да, на час или два».

Мой кульман стоит рядом с кульманом Фрица Мэйкона. Он философ. Любит повторять: «Жизнь таких людей, как я и ты, полна безмолвного отчаяния». Конечно, он не выдающийся философ, но более глубокой характеристики нашей жизни, пожалуй, не дал бы никто. Он даже не оригинален, потому что каждый раз, добираясь подземкой до автобусного кольца на Сто шестьдесят восьмой улице, а оттуда автобусом до Телтона, я обнаруживал, что мое отчаяние стало ещё глубже. Когда мне исполнилось тридцать пять и я начал взрослеть, до моего сознания дошел тот факт, что у меня нет будущего, что я ничего не смогу достичь и никогда не буду зарабатывать многим больше, чем сейчас. Фриц видел единственное возможное решение моей проблемы в замене её другой. В частности, он предложил мне завязать знакомство с одной из тех полуголодных девиц, которыми кишит город. Тогда, по его словам, мои нынешние проблемы показались бы мне пустяками. К сожалению, я зарабатывал слишком мало, чтобы завязывать какие бы то ни было знакомства.

С утра стоял превосходный прозрачный, холодный мартовский день, небо было нежно-голубым, с набегавшими белыми облачками. Я с нетерпением ожидал момента, когда смогу вновь пересечь город на подземке, и даже надеялся, что доберусь до Телтона засветло. Но Джо Штурм, сын одного из владельцев фирмы, вручил мне очередную сверхурочную работу, которую я сумел закончить лишь к шести часам. Фриц вышел со мной и, пока мы шли вместе, рассуждал о недостатках и достоинствах положения сына хозяина.

— Брось терзаться, — сказал я. — Его сыновьями следовало быть нам с тобой.

— Но мы не его сыновья.

— Да, не его.

Фриц каждый вечер добирался пешком до Пенсильванского вокзала, а оттуда поездом в Эмитивиль, на Лонг-Айленде.

Мы дошли до перекрестка, и я пожелал ему доброй ночи.

Он пересек Восьмую авеню, чтобы отправиться подземкой в центр, а я спустился на станцию, откуда поезда шли к городским окраинам. Часы показывали шесть пятнадцать, и станция была запружена народом. Купив газету, я протиснулся в начало платформы и потратил цент на жевательную резинку — единственное, на что ещё годилась эта монетка.

Вдруг какой-то мужчина повис на моей руке и обдал меня тошнотворным горячим дыханием.

— Ради Бога, — невнятно шептал он, — помогите мне, мистер. Я болен, видит Бог, болен…

Жизненный опыт легко подсказывает, какой должна быть реакция: «Оставьте меня в покое, мистер, здесь полно народа. Почему вы выбрали меня?»

Я собирался произнести примерно такую речь, но внезапно остановился — он напомнил мне моего отца. Незнакомец не был забулдыгой. Он был без шляпы, но одет прилично. И конечно, болен. Седые волосы, голубые глаза — при других обстоятельствах он производил бы впечатление респектабельного пожилого джентльмена. Сейчас его лицо было искажено болью и страхом. И когда мне на память пришел мой отец, я — почувствовал, что становлюсь противен сам себе. Я решил помочь старику, чего бы это ни стоило, пусть даже появлюсь дома на час или два позже. Где-то в глубине моей души, убеждал я себя, сохранились ещё остатки доброты и порядочности.

Все это мгновенно пронеслось у меня в голове. На платформе толпился народ. Поезд медленно тронулся, с противоположной стороны стремительно приближался встречный, наполняя туннель громоподобным грохотом. Старик по-прежнему прижимался ко мне, глядя через мое плечо. Внезапно выражение боли на его лице сменилось неописуемым ужасом. Он с силой оттолкнулся от меня, рванулся назад, оступился и рухнул вниз — на рельсы. Времени затормозить у водителя не оставалось. Тело старика подбросило вверх, и в следующее мгновение по нему прошлись стальные колеса. Вопль ужаса, раздавшийся над толпой, был почти так же страшен, как и вызвавшая его трагедия.

Я с трудом протиснулся сквозь толпу возбужденных людей. Их рабочий день закончился так же драматично, как и мой, — лицезрением кошмарной смерти. Никому не пришло в голову задержать того, кого обнимал старик. Никто не остановил меня, не попытался заговорить. Мимо меня пробежали несколько полицейских. Они были частью людского потока, спускавшегося под землю. Весть о смерти распространяется быстрее звука.

Мое кредо было простым и ничем не отличалось от жизненной философии миллионов других людей. «Я не желаю, чтобы меня впутывали в эту историю. Оставьте меня в покое. То, что случилось, ужасно, но меня это не касается. Я не толкал его».

Последние слова соответствовали действительности. Я не толкал его. Но если бы я задержался на платформе, какой-нибудь шутник мог меня вспомнить. Потом его мозг начал бы усиленно работать, припоминая все новые и новые детали, которых его глаза никогда не видели. Это вполне естественно — так, во всяком случае, говорил профессор Нью-йоркского университета, читавший нам курс психологии. Профессор демонстрировал следующую сценку: он держал в руке банан, потом в аудитории раздавался выстрел, и все божились, что банан был револьвером. Мне не хотелось, чтобы кто-то клятвенно заверял полицию, что я толкнул старика. А в чем мог поклясться я? Освежив в памяти происшествие, я решил, что мог бы поклясться только в одном — я его и пальцем не коснулся. Он отпрыгнул назад. Поскользнулся. Упал под поезд. Вот такая последовательность. Я к этому не имел отношения, я только хотел помочь старику. Это я мог заявить под присягой. Он был болен и испуган — несчастный, трепещущий старик, умолявший помочь ему. Теперь, правда, уже никто не мог ему помочь. Абсолютно.

Так зачем мне здесь оставаться? Глазеть? Нет, это не та сцена, на которую стоит глазеть.

Был холодный мартовский вечер, но я вспотел, промок насквозь. Когда я переходил Сорок вторую улицу, город уже начал погружаться во тьму, один за другим зажигались яркие огни ресторанов.

Завывая сиреной, пронеслась скорая помощь. Останки соберут и сложат в водонепроницаемый мешок. Меня начало подташнивать, но я совладал со своим желудком и вскоре уже спускался в метро. Здесь поезда мчались с юга на север и с севера на юг. Здесь не было испуганных стариков, чьи трупы мешали тысячам усталых людей добраться до дома. С сердцем, преисполненным скорбью, я принялся за газету, хотя смысл мелькавших у меня перед глазами слов не достигал моего сознания.

За Сто двадцать пятой улицей половина пассажиров вышла из вагона, и оставшиеся смогли сесть. Я тоже сел. Мужчина, стоявший рядом со мной, сел напротив, и, оторвав глаза от газеты, я заметил, что он наблюдает за мной.

Он был худой, с длинными черными волосами, зачесанными назад и смазанными каким-то закрепляющим составом. Узкое длинное лицо и черные точки вместо глаз. Насколько я помню, на нем была сорочка в полоску, воротничок которой крепился к галстуку жемчужными зажимами. Он наблюдал за мной, не таясь, скорее даже демонстративно.

Он следил за мной внимательно и деловито, и, когда на Сто шестьдесят восьмой улице я поднялся и вышел из вагона, он тоже встал и пошел рядом со мной.

— Ключ, — сказал он.

Я испугался сильнее, чем следовало, даже если учесть, что большинство людей становятся крайне возбудимыми, когда на окружающих их привычных стенах появляются трещины. В этот день стены вокруг меня трещали во второй раз. И хотя мы живем в мире, где насилие демонстрируется часто и откровенно — в газетах, на телевидении, в кино, в книгах и журналах, сами мы крайне редко прибегаем к нему.

Последний раз я дрался, когда мне было шестнадцать. Будучи взрослым, я ни разу не ударил человека и сам, естественно, не был бит. Я даже не знал, как вести себя в такой ситуации. Поэтому я поступил так, как на моем месте поступило бы большинство, — продолжал идти, игнорируя узколицего, который, однако, не собирался мириться с подобным положением дел. На лестнице он схватил меня за руку, резко дернув, повернул лицом к себе и сказал холодно и размеренно:

— Я был вежлив с тобой, подонок, но ты хорошего обращения не понимаешь. Давай ключ!

Последние сошедшие с поезда пассажиры прошли мимо, оставив меня на ступеньках наедине с ним.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — сказал я. — Не знаю, кто вы и что вам нужно. Я опаздываю, и разговор с вами… — Я попытался оторваться от него, но его руки клещами вцепились в меня.

— Стой!

— Пустите!

— Отдашь ключ — пущу.

— Какой ключ? Я не знаю, о чем вы говорите.

— Ключ, который сунул тебе старик.

— Какой старик?

— Шлакман, Шлакман! Не держи меня за идиота, подонок! И откуда ты взялся? Может, ты вообще не из них. Старик мог просто выхватить тебя из толпы. Ладно, меня это не волнует. Давай ключ!

— Какой ключ?

— Меня тошнит от тебя, подонок. Я видел, как старик сунул тебе ключ.

Я покачал головой:

— Я опаздываю на автобус. Извините.

Он заговорил холодным зловещим шепотом, в его левой руке блеснула сталь кастета.

— Ты вернешь ключ, мистер, или я отделаю тебя так, что ты будешь выглядеть хуже Шлакмана…

Кто-то спускался по ступеням, и узколицый слегка ослабил хватку. Я с силой оттолкнул его, он оступился и, чтобы не упасть, торопливо схватился за поручень. Не дожидаясь, пока он восстановит равновесие, я помчался вверх по лестнице и, выскочив наружу, устремился к автобусной остановке. Автобус на Телтон заполнялся пассажирами. Пыхтя и дрожа, я забрался внутрь салона. Негероическое поведение, но я никогда не претендовал на роль героя.

Когда автобус тронулся, незнакомец стоял на остановке, холодно и задумчиво наблюдая за мной.

— Вам нехорошо? Может, попросить водителя остановиться? — спросила дородная женщина, сидевшая рядом со мной.

Очень трогательная забота, но я, не задумываясь, придушил бы ее, попытайся она дотянуться до кнопки экстренного торможения. На коленях у неё лежали две большие хозяйственные сумки, а переносицу украшало крохотное пенсне — обычная принадлежность пожилых дородных женщин.

Я ответил, что со мной всё в порядке.

— Я просто догонял автобус, мадам, и запыхался. Сейчас чувствую себя превосходно.

Превосходно, если не считать предательской пустоты где-то под желудком, бешеного сердцебиения и раскалывающейся от боли головы.

Перед моими глазами продолжало стоять лицо человека, который остановил меня на лестнице, сунув мне под нос кастет.

Мы читаем о смелых людях, и мысль, что мы и сами храбрецы, проникает в нашу плоть и кровь. И нестерпимо стыдно, когда жизнь доказывает обратное. Наверно, поэтому я не спросил его, какого черта он позволяет себе так разговаривать со мной.

Я мог сказать: «Послушай, Джек, вали отсюда, вешай лапшу на уши кому-нибудь другому».

Я мог бы произнести эту короткую фразу твердым голосом, чтобы он понял, что я не шучу. Загвоздка была лишь в том, что я в жизни не говорил ничего подобного.

Указанные обстоятельства усугублялись ещё одним немаловажным фактом: в сущности, я знал, как выгляжу в действительности. Некоторые способны мысленно вызвать свой образ, потому что в нем есть индивидуальность. Я не могу. Иногда я встречаю на улице двадцать, тридцать человек, напоминающих меня. Все среднего роста, глаза карие, волосы не темные и не светлые, а лица словно вырезаны из картона. Лица, в общем, приятные, в них светится надежда на лучшее будущее, и всё же они кажутся мне какими-то ненастоящими. Алиса, моя жена, пришла бы в ужас, узнай она о моих мыслях. Выходя за меня замуж, она считала меня красавцем и, вероятно, продолжает придерживаться такого мнения. Однако я с подобным мнением решительно не могу согласиться. Мне самому мой образ представляется абсолютно бесформенным, хотя не спорю, кому-то, например, сидящей рядом пожилой леди, он может показаться вполне приемлемым.

Во всяком случае, она считала меня достаточно безобидным. Я совершенно не был уверен в своей безопасности, хотя узколицый остался далеко позади и вряд ли способен выйти на мой след со своей навязчивой идеей о каком-то ключе. Как звали того старика? Шерман? Шелман? Шлакман? Да, Шлакман. Но какое отношение имел к нему узколицый?

Я задремал под мерное покачивание автобуса, и страшная сцена вновь ожила в моем сознании — старик прижимается ко мне, подброшенное бампером электровоза тело взлетает в воздух…

Я вздрогнул и очнулся, моя рука инстинктивно потянулась в карман за сигаретами. Вспомнив, что нахожусь в автобусе, я отпустил пачку, мои пальцы натолкнулись на что-то, и я вытащил из кармана пальто ключ. Раньше я этого ключа никогда не видел. Плоский, латунный, видимо, от сейфа. Поверхность ключа была гладкой, если не считать буквы «ф» около самой бородки.

Выходит, старик подсунул-таки мне ключ, и узколицый это заметил. Почему, почему я не опустил руку в карман раньше, ещё в метро? Тогда я, не задумываясь, отдал бы его человеку, угрожавшему мне кастетом. «Вот он, твой проклятый ключ. И ради Бога, оставь меня в покое».

Я хочу быть самим собой — скромным чертежником по имени Джон Т. Кэмбер, тридцати пяти лет от роду, женатым, продуктом трехлетнего образования в колледже, двухлетнего воспитания в армии и последующих тринадцати лет прозябания на грошовом жаловании. Если мою жизнь можно сравнить с норой — а она, похоже, ею и является, — я хотел бы забиться в неё как можно глубже и найти там надежное укрытие.

Впрочем, мое паническое настроение оказалось мимолетным. Я разглядывал ключ, переворачивая его на ладони, и паника постепенно отступала. Я бросил взгляд на леди с хозяйственными сумками — она тоже смотрела на ключ. Я спрятал его в карман, решив немедленно выбросить, как только сойду с автобуса. Выброшу как можно дальше в кусты и вновь почувствую себя свободным. Ничего не знаю и не желаю знать. Чист, как стекло. Узколицый остался в Нью-Йорке, больше я его никогда не увижу.

Когда на своей остановке я вышел из автобуса, ключа я не выкинул. Он продолжал лежать у меня в кармане. Я даже не коснулся его пальцем. Я передумал.

Так или иначе, я уже оказался втянутым в какую-то нелепую историю, и возвращение ключа законным владельцам представлялось мне единственным способом выпутаться из нее. Они знали, где я садился в автобус, и, если ключ им действительно так необходим, завтра явятся туда снова. Их дела меня не касались, как не имела ко мне никакого отношения гибель старика по имени Шлакман. Мне хватало своих забот, поэтому, когда они снова явятся за ключом, я сразу же верну им его. Может быть, добавлю несколько слов, объясняющих причины моего поведения. «Возьмите ключ. Я не знал, что он у меня, а потом обнаружил в кармане, куда его, наверно, положил старик. Не знаю, что это за ключ, и знать не хочу».

Подобное объяснение представлялось мне вполне разумным. Ведь я даже не звонил в полицию. Узколицый угрожал мне, обращение к представителям власти было бы оправданным. Однако я спросил себя — а что я сообщу в полицию?

Расскажу о ключе? Но разве полицию удовлетворит лишь часть истории? Прежде всего мне зададут вопрос: «Так ответьте всё же, повинны ли вы в смерти некоего мистера Шлакмана на станции метро «Индепендент» или нет?»

Мне этот вопрос кажется абсолютно бессмысленным. Разве существует хотя бы малейшее свидетельство того, что я знал Шлакмана, видел его прежде или собирался убить? И тем не менее, когда я на мгновение остановился на темной улице своего нью-йоркского пригорода, происшествие в метро вдруг представилось мне с несколько иной стороны.

А может, оно действительно было не несчастным случаем, а убийством? Я даже начал сомневаться, не я ли толкнул Шлакмана на рельсы.

Я обернулся. Всю дорогу до дома — шесть кварталов — я шел, непрерывно оборачиваясь.

К ужину я едва прикоснулся. Алиса жарила утку на электрическом вертеле, медленно поворачивая ее, пока она не стала румяной и хрустящей. На стол она подала её с рисом и соусом из апельсинов. Но я лишь слегка притронулся к ней. Положил в рот крошечный кусочек и с трудом проглотил.

Я был раздражен и связывал свое плохое настроение с тем, что Полли уже спала, когда я пришел.

— Приходишь домой черт знает когда, усталый и опустошенный, — недовольно проворчал я, — и не можешь даже взглянуть на собственного ребенка.

— Не говори так, будто я специально дала ей снотворного. Поешь, и настроение улучшится.

— Я не голоден.

— Если ты успокоишься, у тебя появится аппетит. Утка вкусная.

— Что значит — успокоишься или не успокоишься? Просто я не голоден, вот и все. Что нам, разводиться из-за этой злосчастной утки?

Алиса медленно покачала головой:

— Джонни, что случилось?