Ключ. Холостой прогон

— Я вам нравлюсь, но вы считаете себя слишком доверчивым. Полагаете, что ведете себя ребячески. Стыдитесь себя. У вас из головы не выходит мысль о двух мирах — вашем и моем.

— О вашем мире мне неизвестно абсолютно ничего, — пробормотал я.

— И всё же мысль о двух мирах не дает вам покоя. Вы никак не можете решить — хороший я человек или нет. Поэтому я права, когда говорю о вас как о викторианце. Вы хотели бы, чтобы наше маленькое происшествие превратилось в большое приключение в духе девятнадцатого века. А кроме того, вас терзает мысль, стоит ли в меня влюбляться.

— Я не могу позволить себе влюбляться — ни в вас, ни в кого-либо другого.

— Но ведь это самое дешевое удовольствие в мире… Почему же вы не можете его себе позволить?

— Оставим эту тему. Поговорим о главном — о ключе. Вам нужен ваш проклятый ключ, а я простак, жалкий, ничтожный человек. Но Бог с ним, я давно привык к своей роли.

— Вы всё сказали, Джонни? Что вам известно о женщинах? Что вы знаете о себе? Мне кажется, вы неплохо смотритесь. Вы молоды и свежи…

— Свеж?…

— Мой английский далек от совершенства. Я имею в виду, чисты, молоды, с открытым лицом, не лишены естественности. Именно такими представляются американцы иностранкам, а это весьма занятно. Я родом из Европы, Джонни, и могу вас заверить, подобных качеств у европейских мужчин вы не найдете.

Вам не больше тридцати двух — тридцати трех.

— Тридцать пять.

— Хорошо, тридцать пять, но годы не отразились на вашем юношеском облике. Вы чрезвычайно привлекательны. По крайней мере, для меня.

— Ключ, тем не менее, ещё привлекательней, — заметил я.

— Почему мы всё время говорим о ключе, Джонни?

— Потому что именно он вас интересует.

— Нет, меня интересуете вы.

Мы медленно прогуливались по Второй авеню, наслаждаясь нежным теплом мартовского солнца. Трудно сказать, какую цель преследовала она, я же думал только о том, как бы растянуть прогулку. Не знаю, какие ещё удовольствия или неприятности мог принести мне ключ, радость пятнадцатиминутного общения с ней я уже получил.

— Что всем дался этот проклятый ключ? Вы не можете открыть без него сейф?

— Опять вы о ключе, Джонни.

— Я вел нормальную жизнь, пока совершенно чужой человек не подбросил мне ключ. У меня не было проблем. Конечно, сложности случались, но в целом был полный порядок.

— Вы уверены, Джонни?

— Уверен. Но со вчерашнего дня из-за ключа у меня одно беспокойство.

— И я, Джонни.

— Да… и вы, потому что, как и все прочие, с кем мне довелось разговаривать, вы готовы на всё ради ключа.

— Нет! — Остановившись, она посмотрела мне прямо в глаза. — Вы несправедливы ко мне, Джонни. Это недостойно вас. Мне не нужен ключ. Я имею в виду — мне лично. Да, я согласилась, я обещала поговорить с мистером Кэмбером…

— В том-то и дело! — воскликнул я. — Откуда вам известно мое имя?

— Мне показали человека. Я должна была ждать его на кольце автобуса, выяснить, кто он, поговорить с ним. Я последовала за вами, и лифтер, крохотный человечек, сказал, что вас зовут Джон Кэмбер. Я должна была убедить вас, что ключ очень важен. Не для меня — для других. Вы не верите мне?

Мне хотелось верить ей. Я не мог бы смириться с фактом, что она лжет. Смотреть ей в глаза и думать о ней как о лгунье было немыслимо.

— Я искала ключ, — сказала она, — а нашла мужчину.

Я покачал головой:

— Мне надо знать, что это за ключ.

— Вы собираетесь говорить о ключе всё время, пока не выясните всех деталей? Хорошо. Вы можете довериться мне, Джонни?

Поразмыслив, я кивнул.

— Тогда поедем со мной. У вас будет возможность побеседовать с человеком, которому известно о ключе все. Проблема для вас станет окончательно ясной, вопросов не останется. Но поверьте, Джонни, существуют более важные вещи.

— Какие?

— Я. Вы.

— Куда мы поедем?

— Вы доверяете мне? Мы возьмем такси и будем в нужном месте через несколько минут. Ну так как, Джонни, едем? Прошу вас…

— Хорошо, — сказал я. — Едем.

В такси она сказала:

— Джонни, я хочу, чтобы вы знали — я замужем. Я тупо посмотрел на нее.

— Вы тоже женаты, Джонни. Люди женятся и выходят замуж по разным причинам. Вы для меня незнакомец, вы такой, каким вас сделала Америка. Я же продукт воспитания моей страны. Вы мне нравитесь таким, какой вы есть, Джонни. Скажите, нравлюсь ли я вам такой, какая я есть?

Я мог бы ответить, что не знаю, какая она в действительности, и о себе мне тоже чрезвычайно мало известно. Но я ничего не сказал. Только кивнул.

— Вы встретитесь с моим мужем.

— Когда?

— Через несколько минут. Он дипломат, Джонни. Он очень умный, блестящий человек. Здесь, в Нью-Йорке, он генеральный консул, представляющий мою страну. Ему следовало бы занимать куда более высокое положение. Я говорю так не потому, что люблю его. Я не люблю его. Но он сделал мне много доброго. Помог, когда я нуждалась в помощи. Поэтому не удивляйтесь, что я вышла замуж за такого человека, вы всё равно не поймете. Обещайте.

— А какая страна — ваша? — по-прежнему с довольно глупым видом спросил я.

— Вы увидите. Мы едем в консульство. Обещайте, что не будете ничему удивляться.

— Хорошо. — Я кивнул. Я готов был обещать ей все, что бы она ни попросила, отбросив благоразумие. Наверно, я мало отличался от влюбленного четырнадцатилетнего подростка, различие состояло, пожалуй, лишь в том, что влюблен в неё я не был. В этом, во всяком случае, я пытался себя убедить. Я был напуган, обеспокоен, не уверен в себе, и она действовала на меня как успокоительное, вселяла надежду, что всё закончится благополучно. Она была замужем, но предложила мне не интересоваться, почему выбрала этого человека. Возможно, мне навязывали роль деревенского простачка, которого намереваются превратить в искушенного горожанина. Мне это было безразлично, главной оставалась проблема ключа.

Такси остановилось перед зданием, расположенным между Мэдисон и Пятой авеню. Дом представлял собой шедевр неоклассицизма с тридцатифутовым фасадом, величественными бронзовыми дверями и красивой облицовкой из известняковых плит. Именно такие дома неизменно вызывали у меня профессиональное восхищение, когда мне случалось проходить по улицам Ист-Сайда. Я мечтал, что мне когда-нибудь поручат спроектировать один из подобных особняков, стремительно исчезающих с городских улиц, уступая место многоквартирным башням. Только благодаря тому, что Нью-Йорк превратился по существу в мировую столицу, приютившую неисчислимое множество иностранцев, несколько дюжин небольших превосходных особняков сохранились в неприкосновенности. Рядом с дверью к стене была прикреплена бронзовая табличка: «Генеральный консул… Республика…»

Дверь открыл швейцар, отвесивший Ленни поклон. Было заметно, что здесь к ней относятся с уважением. Поклон был настолько глубоким, что я подумал: дай ему волю, и он поползет за ней на брюхе. Подобные чувства были мне понятны, потому что частично я их разделял. Она впорхнула внутрь, наградив меня ободряющей улыбкой, и жестом пригласила следовать за собой по мраморному полу бело-зеленого вестибюля. Когда она остановилась возле двери, оказавшийся рядом швейцар в мгновение ока услужливо распахнул ее. Следом за Ленни я вошел в великолепную столовую, в дальнем конце которой стоял накрытый на три персоны стол: один прибор во главе, другие по сторонам от него.

За столом сидел в кресле откормленный человек — не пухлый или не в меру полный, а чудовищно, абсурдно тучный: голова утопала в ожерелье подбородков, глаза едва проглядывали из заплывших жиром глазных впадин. При виде нас он поднялся с легкостью молодого человека, хотя, на мой взгляд, ему было не менее пятидесяти, и направился в нашу сторону мелкими шажками балетного танцовщика. Потом, замерев на месте, перенес вес тела на пятки, будто готовясь к головокружительному пируэту. Трудно поверить, но этот необыкновенный человек производил именно такое впечатление.

— Мой дорогой, мой дорогой! — воскликнул он. — Как замечательно, как любезно с вашей стороны!

Его акцент был ещё менее заметен, чем у Ленни. Форма его рта вызывала в памяти лук купидона — рот был маленький, изогнутый, странно контрастирующий с твердым, уверенным голосом владельца. Толстяк энергично протянул мне руку, пожатие было по-мужски крепким. Рот купидона улыбался, глаза в глубоких впадинах блестели, тяжелые челюсти подрагивали в такт наклонам головы.

— Вы мистер Джон Кэмбер? Какая радость, сэр! Для меня честь, что вы мой гость. Мы гордимся нашим гостеприимством, единственным, чем богата моя бедная маленькая страна. Добро пожаловать, сэр!

— Мой муж, — сказала Ленни. — Мистер Кэмбер — Портилиус Монтец.

Я продолжал внимательно смотреть на него, оставаясь в довольно глупом положении. Необходимо было что-то сказать, но мне ничего не приходило в голову. Хозяина не смущало мое безмолвие. Слегка подпрыгивая на пятках, он подвел меня к бару.

— Что вы желаете выпить, сэр? Понимаю, сейчас ещё слишком рано, однако, когда люди встречаются ради удовольствия видеть друг друга или для бизнеса, легкое возлияние всегда уместно. Оно улучшает настроение, облегчает душу, обостряет аппетит, придает особое очарование беседе. Разрешите наполнить ваш бокал?

— Да, — медленно ответил я, — прошу вас. — Я чувствовал, что мне необходимо выпить. Такой острой необходимости в этом я, пожалуй, ещё никогда не испытывал.

— Тогда я возьму на себя смелость предложить мартини, — сказал он, беря в руки хрустальный графин, в который была налита какая-то бесцветная жидкость, а на дне лежали кусочки льда. — Что может быть чище его?

Естественней? Дерзновенней? Но не европейский мартини, нет, сэр! Попробуйте заказать мартини в Монте-Карло, Ницце, Лондоне, Берлине — назовите любой город! Так вот, закажите мартини, и вам нальют две части джина на одну часть вермута. И могу поручиться — сладкого вермута! И они называют себя цивилизованными людьми, мистер Кэмбер! Нет, сэр, я предложу вам мартини, составленный по рецепту моего доброго друга, заместителя госсекретаря. Бесценный дар с его стороны. И я ничем не мог отплатить ему, кроме глубочайшей признательности. Так в чем же его секрет? Вы берете сосуд для смешивания — или правильней сказать шейкер? — и наполняете его до краев сухим вермутом. Потом небольшую часть вина сливаете. Добавляете лед. Доливаете джин и неторопливо перемешиваете.

Изложив рецепт, он разлил мартини в три бокала емкостью примерно четыре унции и протянул один бокал жене, другой мне.

— Мы обходимся без оливок, без лука или лимонной корочки — девственно чистым напитком, чуть-чуть разбавленным водой от тающих кубиков льда. За ваше здоровье! — Он поднял бокал. — И за наше здоровье и успех во всех начинаниях!

Он легко опорожнил свой бокал, словно в нем была вода. Я медленно потягивал из своего, а Ленни лишь прикоснулась к напитку. Признаться, это был лучший мартини, который мне доводилось пробовать. Мне показалось, что волшебный бальзам смазал мои внутренности. Ленни наградила меня ободряющей улыбкой. Портилиус Монтец пригласил к столу.

— Возьмите ваши бокалы, — сказал он. — Я никогда не трачу лишней минуты на напитки перед ленчем. Коктейлем, как и приятной беседой, следует наслаждаться по вечерам. Ваш ленч, который в моей стране называют обедом, — серьезное занятие. — Изящным движением царедворца он придвинул стул Ленни. — Желаете вина? Пожалуйста, не стесняйтесь, мистер Кэмбер. Мне сегодня хочется пива, а Ленни не пьет вообще. Или снова наполнить бокал мартини?

Он хлопнул в ладоши, и через секунду появился одетый в черное официант. Монтец указал на мой пустой бокал. Официант наполнил его вином, и я подумал, что, опустошив его, одурею окончательно. Ленни бросила на меня внимательный взгляд.

Когда принесли еду, Монтец не стал терять понапрасну время. Обслуживали два официанта. Пока первый вновь наполнял бокал хозяина, второй официант поставил перед каждым из нас по тарелке супа. Монтец сказал:

— Дела подождут. Как и Сократ, я полагаю, что истина познается лишь на полный желудок. Вот эти создания, — он указал на стоявшее перед ним блюдо, — какое название они имеют на вашем языке: крупные креветки или мелкие омары? Их заморозили и доставили самолетом из моей маленькой страны, где наши бедные рыбаки занимаются их ловлей уже много столетий. Мороз, конечно, лишил их тончайшего аромата, однако, увы, не всё подвластно человеку. Вы согласны со мной?

— Выглядят они превосходно, — согласился я.

— А соус? Сама простота, как и все чудесные вещи на свете. Яйца, масло, щепотка соли, щепотка перца, грамма два-три горчицы — английской, прошу заметить, — и очень мелко размолотый сухой укроп. Этим соусом восхищались короли и президенты.

Я уже ощущал себя слегка пьяным, чувствовал какой-то странный уют, сидя напротив неправдоподобно красивой женщины, чьи широко открытые невинные глаза то и дело останавливались на моем лице тепло и нежно. Меня угощали тем, чего я в жизни не пробовал. Я вытирал рот полотняной салфеткой, держал в руках позолоченные вилку и нож. Да, я был слегка пьян и чрезвычайно всем доволен, и если бы происшествие на этом закончилось и я наконец избавился бы от проклятого ключа, мое удовлетворение было бы ещё глубже. Что касается Ленни, то я, строя предположения о своем ближайшем будущем, старался исключить её как возможное действующее лицо. Правда, я испытывал неясное чувство тайной радости от сознания, что её муж именно этот человек. Будь её мужем кто-либо другой, пьяным надеждам, против воли пробивавшимся в моем мозгу, наверняка не суждено было бы осуществиться.

Передо мной стояла тарелка прозрачного бульона.

— Попробуйте, мистер Кэмбер, — настоятельно посоветовал мне Монтец. — Вы найдете, что у супа необыкновенный, запоминающийся вкус. Это нежный, чуть заправленный специями бульон из цыпленка и форели. Аромат рыбы чрезвычайно тонкий, едва заметный, но он дразнит, вызывает аппетит. Я знаю, бульон одновременно из рыбы и мяса не в англо-саксонской традиции, но это наш национальный обычай.

И на мой взгляд, весьма привлекательный.

Он оказался прав — суп был восхитительный. Я обратил внимание, что Ленни лишь коснулась вилкой креветок и едва дотронулась до бульона. Когда я заканчивал первое блюдо, Монтец уже доедал второе. У него была необычная способность — есть и говорить одновременно, причем без видимых усилий.

На второе была подана запеченная утка с хрустящей корочкой, во фруктовом соусе, с фаршированными абрикосами. Я не мог удержаться от соблазна сравнить её с кулинарным шедевром Алисы. Я допил второй бокал мартини, и Монтец стал настойчиво рекомендовать нам с Ленни запить утку стаканом сухого токая. Рецепт утки, объяснил он мне, прислал ему с острова Формоза генерал Чен Во. Затем Монтец пустился в подробное обсуждение различных аспектов китайской кухни. Я слушал и время от времени поглядывал на Ленни.

Ленч мы завершили «плавучим островом» — тортом, который Алиса однажды попыталась приготовить, но не совсем успешно, крепким турецким кофе и неизвестным мне белым напитком.

— Напиток, — сказал Монтец, — если, конечно, вы не были с ним знакомы прежде, называется стрега и производится в Италии склонными к декадансу людьми. Среди их немногих добродетелей — умение ценить этот ароматный ликер. Вообще итальянцы отдаются искусству и свободе с таким же неистовством, как шлюха красивому, но нищему любовнику. А вот люди моей страны видят добродетель в труде, простоте и даже аскетизме, в умении повиноваться. Однако давайте насладимся напитком, равный которому трудно отыскать.

Ленни поднялась из-за стола, вслед за ней встали Монтец и я.

— Вы покидаете нас спросил я.

Монтец развел руками:

— Нам предстоит обсудить некоторые деловые вопросы, мистер Кэмбер. Гости соблюдают этикет хозяев, а в моей стране не говорят о делах в присутствии женщин. Ну а потом… кто знает?

— Мы ещё увидимся, мистер Кэмбер, — улыбнулась Ленни. — Желаю удачи.

Она вышла из комнаты беззвучно, легко и непринужденно, и мне в состоянии приятного опьянения показалось, что она летит по воздуху.

Проводив её взглядом, я снова сел.

— Вы восхищаетесь моей женой? — спросил Монтец.

Я виновато опустил глаза, но он, покачав головой и улыбнувшись, протянул мне ящичек с сигарами, который поставил перед ним лакей.

Я не курю сигары, но сейчас не отказался.

— Подлинная гавана, мистер Кэмбер. Я очень удачно приобрел несколько тысяч до того, как к власти пришла эта свинья Кастро. Сигара доставит вам истинное наслаждение. — Он закурил и дал прикурить мне. — Итак, вы в восхищении от моей жены. Не спорьте, я знаю. Если я предложу вам полюбоваться бесценным произведением искусства и вы не проявите восторга, разве я не почувствую себя оскорбленным? Мужчины восхищаются Ленни. Она словно омыта хрустальными водами горных потоков, если пользоваться образной терминологией вашей Мэдисон-авеню. Её полное имя Ленора Фраско де Сика де Ленван Моссара Монтец — впечатляюще, не правда ли? В этом наборе слов использованы фамилии трех её мужей. Я у неё четвертый.

— Четвертый?

— Вы удивлены, мистер Кэмбер? Если бы вы интересовались марками так же увлеченно, как Ленни мужчинами, вы стали бы их коллекционировать. Так что удивительного в том, что Ленни коллекционирует мужчин? В некоторых случаях она проявляла безрассудство и выходила за них замуж. Я неоднократно внушал ей, что маленькие любовные приключения лучше не заканчивать узами Гименея.

Я оцепенело смотрел на него. Мой мозг был затуманен обилием вина и пищи.

— Уверен, что вы влюблены в нее, — продолжал между тем он, — и не старайтесь доказать мне обратное. Миллионы мужчин подвержены чарам невинных женщин, и я, будучи цивилизованным человеком, вынужден мириться с подобным положением дел. Секс для меня не является побудительным мотивом, мистер Кэмбер. Я полагаю, помимо женщин жизнь предлагает массу других интересных вещей. Я понимаю Ленни. Она понимает меня. Каждый из нас позволяет другому делать все, что ему требуется. Если бы вы поднялись на третий этаж, ну, скажем, через час, вы нашли бы Ленни лежащей на роскошной постели императрицы Жозефины. Заверяю вас, что я стою выше ревности, мистер Кэмбер.

Но с этим, вероятно, можно повременить. Я всегда испытываю трудности, разговаривая с американцами. Их мораль мне не вполне понятна. У нас она значительно проще. Говоря о гостеприимстве, я понимаю его в полном значении этого слова. Гость для меня — особа священная. А теперь поговорим о ключе, мистер Кэмбер.

— Да, — медленно ответил я, — я тоже хотел бы поговорить о ключе.

— Он, конечно, у вас?

— Да, у меня.

— Здесь? С вами? — Он не мог скрыть нетерпения.

— Нет. Не здесь, не со мной.

— Умно. Внешность обманчива, мистер Кэмбер. Они приняли вас за простачка. Я лучше разбираюсь в людях. О ключе мы ещё поговорим, а сейчас я задам вопрос, ответ на который мне уже известен, но я хотел бы подтверждения от вас. Вы убили Шлакмана?