Шарм, или Последняя невеста

Пока Генри отдыхает, я успеваю приготовить кушать, написать несколько статей-набросков, побродить по сайту с книгами и даже смотаться в душ и обсохнуть.

Кудри завились крупными волнами и разлеглись на всю спину. Хотела заплести их, но потом передумала. Генри они нравятся, буду использовать женское оружие. Почему нет?

Немного постояла возле зеркала, стараясь понять, что удерживает Генри рядом со мной. Он так всматривается в глаза, так дышит рядом, что у меня низ живота согревает от одних воспоминаний об этом. А его поцелуи… А его шальной взгляд, когда выскочил из машины… Неужели, все это только реакция на шарм? Чувствует ли он меня настоящую? А если я ошибаюсь, и Генри сможет увидеть меня достойной и без этого морока? Или я снова себя успокаиваю, как и с Васей?

Пластырь пришлось поменять – он сильно промок, потому я хозяйничаю на кухне, будто в своем доме. Север – мой жених, он мне дал зеленый свет, потому я стараюсь изо всех сил не тушеваться и не стесняться. Привыкаю к мысли о замужестве.

Интересно, есть ли в договоре пункт о сексе… я даже потянулась его почитать, но остановилась: не буду без Генри – дело принципа. Так и оставляю бумажку на столе и иду исследовать дом дальше.

В коридоре натыкаюсь на разбитые цветочные вазочки: спасаю фикус и светлый плющ, пересадив их временно в пакетики. Потом попрошу Генри купить несколько горшков.

В холле чисто и просторно. Камин поглядывает на меня темным неживым глазом. Я брожу из угла в угол и не могу решить, что делать дальше. Идти в другие комнаты не решаюсь: все-таки смущение и неуверенность меня немного тормозят. Да и не хочу разбудить Генри, пусть отдыхает сколько ему захочется.

Около шести набираю тетю Лесю и договариваюсь, что прибегу к ним на полчасика в гости. Отключаюсь и решаю, что сначала зайду к отцу. Там совсем рядом. И отсюда недалеко, за час вернусь, Генри и не заметит, что меня не было.

Прежде чем уйти оставляю для него короткую записку, чтобы не волновался. Мачеха вряд ли станет меня теперь искать и тревожить: она знает, что я под защитой, не посмеет просто.

Снег валит, застилая дороги и тротуары молочной дымкой. Я наслаждаюсь мягкостью сапог и кутаюсь в новую курточку. Тепло внутри от ласки и заботы жениха, и мне так хочется отблагодарить его за это. Я что-нибудь придумаю.

У отца пробыла совсем мало. Он снова спал. Я тихо посидела рядом, сжимая его руку, а затем ушла с обещанием вернуться поскорее. И когда я сбегаю по хрустящей дороге к жилому району, на сердце становится горько-тоскливо. Я даже замираю у билборда с рекламой каких-то духов и, пока жду зеленый светофор, с третьего раза вчитываюсь во фразу: «Блистайте. Жизнь начинается сегодня!». Сердце в груди, словно зажато в огромный кулак – как оно еще биться ухитряется? Хочется развернуться и побежать к отцу, так мне становится тревожно и беспокойно, но я все же иду дальше и носками загребаю свежевыпавший снег. Все равно с меня помощи никакой, я должна к Генри вернуться поскорее. Он поможет. Поможет.

Дверь в дом Волжиных распахивается после первого звонка.

– Что с лицом? – тетя всплескивает руками и целует с двух сторон мои румяные щеки.

– Елку украшала неудачно, – натурально улыбаюсь я и вру дальше: – Чуть не свалилась с табуретки.

Тетя Леся мотает светлыми короткими волосами и прищуривается. Не верит, но ей лучше не знать, что Валентина творит. Еще отцу проболтается, а ему нельзя волноваться.

– Ладно. Заходи. Артур сейчас тортик принесет.

– Я ненадолго, мне еще к папе.

– Как он? – хозяйка пропускает меня в кухню и приглашает сесть. Разливает цветочный чай, а я наслаждаюсь домашним теплом и покоем.

– Хуже, – тихо говорю и ворую из вазочки печенье с изюмом.

После ужаса с мачехой, наверное, любое тихое место покажется раем. Я могла бы попросить тетю приютить на какое-то время, но мне стыдно. Ей хватает одного трудного ребенка. Куда сюда, в однокомнатную тесную квартирку, еще меня со своими тараканами?

– А как у тебя дела? – спрашивает тетя и присаживается напротив.

Я пожимаю плечами.

– Наверное, замуж выхожу.

– Как это «наверное»? – на пороге кухни появляется Артур. Высокий, худой, привычно морщит правый глаз и ведет головой, будто пытается расслабить шею.

– Потому что надо пройти помолвку.

– И кто это такой замороченный? – тетя складывает руки на столе и напряженно всматривается в мое лицо.

– Генри Север.

– Ох ты ж! – Олеся хлопает по столу ладонями и распахивает широко светло-серые глаза. – Почему он?

Артур тихо садится рядом и снова ведет головой.

Я опускаю руку на его колено и мягко говорю:

– Генри – очень добрый. Он меня не обидит. Вы не переживайте.

– Любишь его? – спрашивает парень, а в его голосе просыпается заметная дрожь. Пальцы вцепляются в столешницу, а костяшки белеют.

– Это неважно. Разве все выходят замуж по любви? – опускаю взгляд, чтобы не плавиться от осуждающих глаз тети. Она мне как мама, знаю, как беспокоится. – Я должна отцу помочь, вы знаете, какие у нас сейчас трудности. Север согласился поддержать.

– А он тебя любит? – добивает тетя, и мне остается только прикрыть глаза и отвлечь их на другую тему: например новую прочитанную книгу или поиски работы.

Когда я покидаю их дом, в душе тревога стынет и колотится. Хочется сорваться с места и побежать в сторону поселка Генри, но я задерживаюсь возле магазина игрушек и на последние деньги покупаю гирлянду и набор пластиковых блестящих елочных игрушек.

Напевая себе под нос «Jingle Bells», вылетаю из магазина прямо в лапы одному из мачехиных охранников.

Не пытаюсь вырваться: бесполезно. Молча соглашаюсь идти к машине и успеваю отключить в кармане телефон, чтобы не забрали.

– Здравствуй, доченька? – льет гниль мамаша и улыбается толстопузу, что сидит рядом. – А вот и наша Валерия. Красавица, правда?

Он наклоняется немного, присматривается маленькими красноватыми глазенками, в свете фонарей его лысина лоснится, будто оливковым маслом смазана. Я узнаю его: ведь это тот самый мужик, с которым Валентина зажигала на приеме.

– Что вам нужно? – только сейчас подозреваю неладное и начинаю брыкаться.

Мачеха пересаживается вперед, а меня заталкивают в салон к старику. От него несет потом и елким маслом, приходится нос прикрыть локтем.

– Это твой будущий муж, Лерочка, – оборачивается назад мачеха и сверкает злобным взглядом, а на губах растекается такая мерзкая улыбка , что я нервно сглатываю и не могу выдавить протест.

Машина срывается с места и летит в плотную занавесь снега.

– Но я помолвлена, – взвизгиваю, наконец, и прижимаюсь к стенке. Места так мало. Дышать так сложно. Что она творит? Это месть или очередная продажа?

– С кем? Никаких новостей нигде нет, кольца тоже. О чем ты, деточка?

– Мы не успели, – пытаюсь придумать хоть что-то, но понимаю, что меня, как мышь, загнали в ловушку.

– Теперь и не успеешь, – вклинивается пузан. – Беру, Валентина. Хороший бутон, – мужик мерзко облизывается и чешет вспотевший лоб и двойной подбородок. Пуговицы на пальто вот-вот треснут от величины живота.

– Григорий, я плохого не предлагаю, – мачеха довольно отворачивается и поправляет кожаные перчатки. – Поехали в ЗАГС. Я надеюсь там все готово?

– Еще бы, – криво и довольно улыбается мужик и пытается погладить меня по щеке.

Отстраняюсь.

Мне тошно от одного вида мужчины, а от прикосновения хочется заорать. Я хлестко отбиваю его пальцы и отворачиваюсь.

– Ничего, ты станешь смирной, как колечко наденешь, – шипит он на ухо, впуская сосиски-пальцы в мои волосы, а меня пробирает ледяным ужасом.

Глава 25. Генри

У входа странное столпотворение. Людей десяток, может, чуть больше, но разодетые с иголочки. Дорогие пальто, начищенные туфли, козырные тачки на стоянке. Одна из них мне кажется знакомой, но иду дальше: сильное волнение так толкает в спину, что я чуть не падаю. Что-то с Лерой случилось…

Шлейф сладко-смешанных духов и елейных голосов стелется по снегу и глушит мысли тошнотворным позывом. Закрытая свадьба? Какая красивая невеста? О чем они?

Меня пробирает холодом и жуткой нервной дрожью. Замечаю одного парня из свиты Валентины. Охранник с переломанным носом. У меня прекрасная память на лица.

Тварь! До меня доходит, что эта сука задумала.

Осознание влетает в грудь и выбивает из нее почти крик. А если не успел?

Они будто ждут меня и, расталкивая нескольких боровов кулаками, я жалею, что не взял с собой Егора. И Жору заодно, и еще десяток ребят из офиса.

Злые глаза, поджатые губы и крепкие кулаки не заставляют себя ждать. Знаю и понимаю, что меня сожрут здесь и не подавятся. Похрен!

Справа прилетает в ухо, меня толкают с ноги в живот, я и пропахиваю снег спиной. Утыкаюсь взглядом в тяжелое черное небо с россыпью гвоздиков-звезд.

– Генри! – голос Валерии пронзительный и отчаянный. Он добавляет сил.

Подрываюсь без раздумий и с криком лечу дальше, сбивая с ног еще одного громилу.

Охранники крепкие, но довольно медлительные, хотя преобладают количеством – трое или четверо – и я пропускаю несколько ударов в ребра и один в подбородок. От последнего припадаю на колено, в голове сотрясается, словно меня запихнули в большой колокол и дернули за его металлический язык.

Натянутая тишина превращается в балаган и крик. Гул, вой, щелчки. Меня лупят беспощадно, Лера кричит в отдалении, истерический голос ее мачехи заставляет меня морщиться. Не разбираю слов, лиц, не чувствую боли. Защищаюсь ногами, кулаками. Локтями прикрываю лицо, чтобы не сломали нос и не выбили зубы.

Извернувшись, швыряю обидчиков в снег, одного за другим, а тем, кто крепко стоит на ногах, крушу каменные морды без единой жалости. Хруст, хлопки, рык. Чудом через несколько долгих секунд вылетаю на крыльцо: наряженные гости расступаются. И я лицом к лицу сталкиваюсь с Григорием.

– И как это понимать? – багровеет инвестор, тыча в меня отекшим, как сосиска, пальцем.

– Уйди, скотина, с дороги! – срывается с губ. – Даже спрашивать не буду, что ты здесь делаешь!

– Север, ты погоришь с таким подходом, – скалится мужик.

Наверное, мой взгляд сейчас способен убивать, потому толстяк не решается воевать и с сопением, как только бульбы не пускает из ноздрей, отходит.

Шаг вперед, и я попадаю в пятак яркого света. Пока глаза болезненно привыкают, вглядываюсь в муть перед собой и иду на голос Валерии. Она плачет, умоляет, унижается… А меня ломает от этого. Как девушка выживала рядом с этими тварями? Как не сломалась? Я бы уже чокнулся. Так я мужик, а она – хрупкое нежное создание. Наивная дурочка, что все еще верит, что мир – радужный и светлый. Хрен там!

Где был папаша, когда эта гадость поднимала на Леру руки? Неужто Валентина настолько изворотлива в постели, что можно было ей простить такое?

Невеста прижата к стене мачехой и двумя молодыми охранниками. Худая фигурка Леры завернута в белое атласное платье в пол с открытыми плечами, волосы подобраны наверх. Мне не снится: мачеха, и правда, решила ее насильно выдать замуж. Но за кого? За старика с пивным брюхом и столетней лысиной? Блять, вот же сучка… У меня невыносимо трещат нервы от всего происходящего, и от удара по кривому ехидному лицу мерзкой твари останавливают только мои принципы – не бить женщин – и испуганный синий взгляд Валерии.

– Отпусти ее, змея! – иду, отталкивая от себя возбужденных работников ЗАГСа: двух щуплых женщин. Они бросают попытки меня притормозить и стремительно отходят.

Охрана Валентины выступает вперед и перекрывает Валерию. Но я, все же, успеваю заметить на левой щеке девушки новое покраснение.

– Уйдите с дороги по-хорошему, – выдавливаю сквозь зубы. Кулаки хрустят, в голове гремит. Вытираю кровь с губы и иду на мужчин. – Или вы считаете, что эта сука, – тычок в сторону падлючей мачехи, – может бить невинную девушку и насильно выдавать ее замуж?

Переглядываются. Молодые, лица незнакомые, растерянные. Ну, решайте, на чьей вы стороне? Во мне столько гнева сейчас, что я невольно представляю кипящий котел, в который я бросаю всех обидчиков моей невесты.

Но охранники неожиданно расступаются, отчего Валентина роняет нижнюю челюсть и орет, как подрезанная курица:

– Уволены!

Проходя мимо ребят, я бросаю спокойно и уверенно:

– Приняты.

Говорить, кто я, не нужно: все и так знают. И журналисты тут, как тут… Камеры мерцают, слепят, и меня на миг, от шока, загоняет в темный угол подсознания. Покачнувшись, нахожу ладонью стену и прижимаюсь плечом. Сейчас рухну.

– Генри! Генри, я здесь, – Лера, отталкивая мачеху, ныряет в мои объятия. – Я рядом, – говорит тихо, чтобы слышал только я, и, коснувшись уха, добавляет совсем шепотом: – Объяви о нашей помолвке… Я согласна. Прошу, забери меня себе.

Дышу и сдавливаю ее собой, обвиваю, как лиана, не хочу отпускать. Так хорошо. Тепло. Надежно. Зачем кто-то пытается все разрушить? Почему лезут и пытаются нас ломать?

Думаете, деньги могут вас защитить? Раз богат и знаменит – ты всесилен? Как бы не так! Всегда найдется тот, кто выше, сильнее, ловче. Стоит только перейти дорогу в неположенном месте, как машина Судьба раздавит тебя и умчится с места преступления.

– Господин Север, может, поясните нам, что происходит и почему вы срываете свадьбу уважаемого человека? – ненавистный голос затыкает всем рот.

Люди притихают, охранники настороже, ждут приказа. Те двое, что пропустили меня, встают на нашу сторону.

Тонкие пальчики на моей талии горячие и влажные от слез, Лера прижимается сильней, будто хочет во мне спрятаться.

Поворачиваюсь к Валентине, отряхиваясь от назойливого желания уйти в себя. Моргаю, чтобы смахнуть напряжение и тик. Лера шепчет что-то, утыкаясь в мою грудь и тянет рубашку, комкает хлопок и шевелит губами: «Прошу тебя».

– Мне интересно, как вы собирались выдать Валерию замуж, если она МОЯ невеста? – чеканю, но сам вглядываюсь в лицо девушки. Заплаканная, испуганная – она такая уязвимая и настоящая, что у меня перехватывает дыхание. Как я ей пообещаю то, чего дать не смогу?

Валентина давится словами и театрально, будто подыхает, вцепляется в локоть сучки-дочери, что не сводит с меня голодных и мерзких глаз. Вот и расчет: выдать падчерицу за богача и еще сорвать куш, а мне подсунуть меньшую. Может, три дня назад я бы и согласился ради снятия проклятия, а теперь… Я не знаю, что делать теперь. Не могу отдать Леру: она моя.

Камеры усердно щелкают, слепят. Завтра вся страна будет знать о том, что здесь случилось.

Людей в зале становится больше. Мне неуютно, я хочу только одного – ти-ши-ны. Кровь согревает переносицу и измазывает губы, в волосах не то снег, не то грязь, спина мокрая и холодная, а на языке солено-терпкий вкус.

Валентина хватает кривыми губами воздух, а затем пискляво выдает:

– Неправда! Кольца нет, официальной помолвки тоже!

– Что за ересь? – бросаю ей в лицо, усмехаясь разбитой губой. Облизываю излишки крови и вытираюсь рукавом рубашки. – В наше время разве это обязательно? А кольцо, кхм, – стаскиваю мамино кольцо, что ношу на мизинце в ее память, – вот.

Отодвигаю Валерию от себя, она дрожит и сжимается.

Кажется, я испортил подвенечное платье своей кровью. От этого смешно становится. Красные пятна на белой ткани, как маковые головки на снегу.

Лера смотрит в глаза, будто на последнюю надежду. Но знала бы она, на что я ее обрекаю этим поступком. Выть хочется, упасть на колени и умолять, не делать этого. Не соглашаться стать моей невестой.

А если я не выдержу три месяца, а если она меня бросит…