Шарм, или Последняя невеста

– Я вычеркну это пункт, – тихо говорю и не отпускаю ее. Совсем не хочется. Она теплая, маленькая и трепетная.

– Но тогда не будет наказания. В чем смысл? Ты ведь лишаешь себя защиты… если я нарушу договор.

– Ты же еще не читала. Вдруг там нечего нарушать?

– То есть фраза «ты меня возненавидишь» упоминала первый пункт?

Прыскаю и, вырывая себя из ее душистых объятий, веду Леру к холодильнику.

– Нет.

Достаю лед, заворачиваю его в полотенце и заставляю девушку сесть. Лера подчиняется, не сводит с меня лазурных глянцевых глаз. Царапины на щеке не глубокие, но как же мне хочется ту тварь, что их оставила, задушить. Наверное, это написано на моем лице, потому что Лера смотрит с опаской, даже отстраняется и вжимается в спинку стула, будто боится, что я ее тоже ударю.

– За что она тебя так? – шепчу, осторожно прикладывая лед.

Стараюсь улыбаться мягко и немного поглаживать ее плечо, чтобы расслабить и научить мне доверять.

– За то, что не смогла меня полюбить, – отвечает девушка тихо и, всматриваясь в мои глаза, коротко сглатывает.

Глава 22. Валерия

Генри ведет себя сдержанно и немного холодно, но я замечаю, как напряжены его скулы, и слышу, как стучат зубы. Волнуется? Злится?

Лед снимает жар со щек, но тупая боль все равно заставляет меня вздрагивать от прикосновений. Каждый раз Генри вздрагивает со мной, но упорно обрабатывает перекисью царапины, ласково дует на ранки, хотя я к боли привыкла, и в конце цепляет на мое лицо маленькую полоску пластыря.

– Почему три месяца? – спрашиваю, когда мужчина отходит к кофемашине и запускает программу. Замечаю, как дрожат его пальцы.

– Мне кажется, что этого времени достаточно, чтобы узнать друг друга, – он не поворачивается и пожимает плечом. Тянется за чашками, достает из холодильника баночку со сливками.

– Я не первая, да?

От последнего вопроса Север замирает, чашка падает боком на стол, и густые сливки забрызгивают темный кардиган.

А у меня перед глазами его объятия с сестрой. Ну, бред же! Может, она сама к нему на шею бросилась по совету мамаши? Ох, как же внутри горит от одной мысли, что Генри не такой, как кажется. Вдруг я ему нужна не потому что нравлюсь? Глупо… Шарм все перепутал. Как понять правдивы чувства мужчины или нет?

– Лера, много вопросов, – говорит Генри остывшим голосом: низким, гудящим. Стаскивает кофту, не расстегивая, через голову и остается в серой рубашке, что плотно обнимает его широкие плечи. – Ты должна понимать, что я – взрослый мужчина и прошел долгий путь, – он поворачивается, бросает в меня короткий острый взгляд и, сложив руки на груди, приседает на край стола. – Есть вещи, о которых я не хочу говорить и не люблю вспоминать, потому прошу отнесись с пониманием. Не задавай мне личных вопросов. Рано еще.

– А как мне знать, что этот вопрос личный, а другой нет: ты список составишь? К договору прикрепишь? – я понимаю, что иду по минному полю. Мы – чужие люди, и у Генри свои причины что-то скрывать, но я должна убедиться, не вешаю ли я на свою шею еще одно ярмо, не ступаю ли я из одной пропасти в другую. Вдруг он только кажется хорошим? И мне страшно…

Север молчит и смотрит на меня. Устало закатывает глаза и, когда сигнал на машине оповещает о том, что кофе готов, отворачивается со вздохом облегчения.

Поднимаюсь и подхожу ближе. Генри не спал всю ночь, я не могу ему позволить это сделать. Накрываю его руку своей, по телу пробегает стрела дрожи, что превращает мой голос в сип:

– Не нужно.

Он застывает, как будто его тоже прошибло невидимым током. Я даже замечаю, как на шее вздрагивают крепкие мышцы, и жилка начинает активно пульсировать.

– Что? – хрипло и настороженно спрашивает Север и немного поворачивается.

– Отдохни. Не пей кофе. Ты не спал всю ночь, сделаешь только хуже. Я подожду, сколько нужно подожду. А потом мы сможем нормально поговорить.

– А ты? – он говорит, чуть опустив голову. Не смотрит на меня, дерет золотом глаз кафельную панель.

– Я музыку послушаю. У тебя есть вай-фай?

– Конечно. Пароль: девять двоек.

Север расслабляет плечи, только когда я отнимаю руку и отхожу в сторону.

– Вот и отлично, – шепчу и осторожно, выудив из шкафа полотенце, убираю остатки сливок со стола. Генри стоит рядом, и от его близости у меня темнеет в глазах. Он так пахнет, он так притягивает меня, но я не могу показать это: слишком быстро. Не поверит, да и шарм… будь он сто раз неладен!

Меня мучают сомнения, тело все еще ноет от ударов, но мужчина на ногах много часов, а с его особенностью закрываться – это рискованно. Я просто подожду несколько часов, они ничего не поменяют.

– Лера, – Генри встает рядом. – Мой дом – твой дом. Делай тут, что хочешь , только на третий этаж не ходи: там сплошной мусор, ноги сломать можно.

– Ты слишком добр ко мне, Север, – говорю через плечо и замечаю какие глубокие у него глаза. Даже глубже, чем мне казалось сначала.

– Ты меня плохо знаешь, – он отходит в сторону, тушуется, а я все еще чувствую спиной его тепло. – Я не очень общительный, потому мне сложно.

– Иди, я все понимаю, – добавляю в догонку, когда Генри замирает в дверях, будто сомневается, оставлять меня одну или нет.

Он долго смотрит, темная челка немного прикрывает лоб, а в золотистых глазах читается неподдельная благодарность. Эта минута, что протягивает между нами невидимую нить, разбрасывает по моим плечам шальную волну щекотливых мурашек. Шарм уже глубоко проник под кожу, я даже не замечаю, как новые и новые порции вливаются в кровь. Просто любуюсь мужчиной, потому что Север – для меня и рыцарь, и спаситель, и жених. Никто так не беспокоился обо мне, никто не берег. И мне уже плевать на то, что не полюбит, главное, что он – хороший человек. Я верю в это.

Генри кивает, будто соглашается со своими мыслями, и стремительно уходит из кухни в холл. Почти сразу ритмичные шаги появляются на лестнице и исчезают в глубине дома.

Какое-то время я стою в центре кухни и разглядываю чисто-белую посуду. Все ровное, классическое, без всяких излишеств, без рисунков и вычурных форм. И стол, и стулья: все белое, как снег за окном.

Легкий тюль беспокойно колышется, когда я подхожу ближе. Двор широкий, справа пристройки – беседка и какое-то небольшое здание, слева – сад, сейчас голый и редкий, только снег шапками расселся на молодых ветках. Чуть вдали, за растянутым полем за двором, спуск к реке, что сейчас больше похожа на вытянутую атласную ленту, а за ней виднеются черные коряги диких деревьев.

Нахожу в сумке телефон. Мне нужно выговориться, высвободить боль и гнев. Я умею это делать по-своему: словами. Я – блогер. В сети меня знают, как Мики Вайт и никто не догадывается, чья я дочь и чья теперь невеста, пока неофициально. Я просто пишу то, что на душе, а читателям нравится.

Когда-то я мечтала стать пианисткой, но не сложилось… И хорошо, что Генри не помнит этого скандала. Позор, после которого я никогда не буду играть. Да, мне было всего шестнадцать, но я помню все так четко, словно это случилось вчера. Или сегодня.

Открываю новую заметку и выливаю все, что на сердце:

«Стать силой. Стать свободой. Стать покоем.

Но разве возможно это, когда вокруг одни разочарования? Когда очередной предатель сменяет другого, когда близкие становятся врагами, а лучшие друзья оказываются где-то там за стеной прошлых лет? Как идти дальше, когда те, от кого ждешь поддержки – отворачиваются, а незнакомые чужие люди обнимают невидимым покрывалом заботы и предлагают руку помощи? Ты говоришь последним «спасибо» и глотаешь слезы, потому что не можешь поверить в такую расстановку сил. Почти как, если бы рыба стала птицей, или белая шашка превратилась в черную.

Пусть, пусть, пусть…

Заслужила. Где-то позволила больше, где-то слепо открыла душу. Мало любила, мало верила, мало отдавала. Но разве любовь не должна быть безграничной, не должна исцелять, не должна раскрывать сердца?

Наверное, я просто не умею жить. Не понимаю простых вещей. Не умею любить достаточно хорошо.

Стать пустотой. Стать глубиной. Стать тишиной.

Да, мерной тишиной, в которой удобно спрятаться. И чтобы больше никто не посмел влезть в эту личную темноту. Никому не позволить себя ранить, чтобы не писать унылые строки, а нести в мир только светлое и вечное. Лучше быть льдом, чем тлеть, бесконечно тлеть от обид и несправедливости. И надеяться, что очередной ледокол от руки друга или близкого человека не ударит в сердце. А если замахнется, чтобы намертво, с одного маха. Кто знает, где оно спасение?».

После долго отвечаю на комментарии подписчиков и, устроившись на диване, незаметно засыпаю.

Глава 23. Генри

Просыпаюсь от хлопка. Голова кружится, словно я попал в вечную карусель. Приходится придерживаться стенки, чтобы не упасть и добраться до ванны, но прохладная вода быстро приводит в чувства.

– Валерия… – что-то тревожное пробирается под ребра и заставляет меня сбежать по ступенькам в гостиную.

На выходе меня встречает Егор. Стряхивает с плеч крошки снега и сообщает:

– Гостья уехала к отцу в больницу.

– Вот же… Нельзя было ее отпускать! – озираюсь в окно: темень уже. – И ты позволил ей ехать одной в такое время?

– Так она ушла еще светло было. Сказала, что тут недалеко.

– Идиот!

Охранник встряхивает квадратной головой, но принимает обидное слово с достоинством.

– Что прикажешь делать? – поджимает губы.

– Готовь авто, я не сяду за руль сейчас. Устал ужасно.

– Конечно.

Когда широкая спина исчезает в дверях, я матерюсь во все горло. Неужели Лера почитала договор и просто ушла, но бросаю взгляд на кухонный стол: бумаги как лежали сложенные вчетверо, так и лежат. Рядом салат, золотистые отбивные и тушеная картошка в глинянном горшочке. Аромат домашней еды скручивает живот голодным спазмом. Хватаю мясо и замечаю крошечную записку на столе: «Я должна отца увидеть. Скоро вернусь». Подпись «З». И точка.

Глотаю отбивную, потому что голоден, как дикий зверь, запиваю водой, быстро мою руки и бьюсь головой о шкаф. Легче не становится, под ребрами царапается мерзкая лапа плохого предчувствия.

Почему с Лерой так остро? Я словно по краю пропасти иду, боюсь шевельнуться, чтобы не нарушить видимый покой Вселенной. Мне кажется еще один вдох, еще один взгляд, и меня просто разломает на части. Как я выдержу больше девяноста дней?

Прячу договор в шкаф, позже с этим разберемся. Сейчас Валерию бы найти. А если она просто решила уйти, а я навязываюсь? Ведь если девушка не удержится рядом добровольно, смысла нет начинать. Ей не нужны мои деньги, не нужны шмотки, дорогущие гаджеты или украшения. Лера совсем другой человек, потому силой привязать к себе я не смогу. Она даже договор не открыла, пока я спал, значит, помолвка ей неинтересна совсем.

Егор появляется в дверях:

– Готово, можно ехать.

Сажусь на стул и сцепляю перед собой пальцы.

– Отбой. Сама вернется.

– Вы уверены?

– Вполне. Можешь ехать домой, Егор. Дальше я сам. Кто сегодня на дежурстве?

– Жора.

– Скажи, чтобы Валерию пускал в любое время суток.

Охранник не отвечает, просто уходит. Он выполнит мою просьбу, я знаю, повторять не нужно.

Через час или два мое сердце отказывается дружить со мной. Таскаю с собой телефон, глаз не отвожу от экрана, жду весточки от желанной невесты, но сеть молчит. Лера будто растаяла в городской суете, забыла обо мне, открестилась. А если поняла, что я ей не нравлюсь? Если деньги ей не нужны, чем смогу удержать: заботой? А если мачеха ее перехватила? Вдруг что-то случилось?

Еще через час, когда время уже переваливает за девять вечера, я набираю ее сам. Но номер недоступен.

Набираю другой телефон.

– Егор, узнай, в какой больнице лежит отец Валерии.

– Так в десятой же. Она сама сказала.

Рычу в сторону, прикрывая трубку рукой.

– За вами приехать? – спрашивает охранник.

– Нет. Я справлюсь.

– Если что, я на связи, мигом примчусь.

– Спасибо, пока отдыхай. До завтра, – и отключаюсь.

Я не люблю сильную опеку: в охране у меня трое ребят. Один личный, приходит в будние дни и проводит со мной рабочие часы, и двое дом охраняют.

У меня нет загородных особняков или вилл в Европе. Мне лично ничего не надо. Знаю, что посади я монетку в саду, наутро вырастет денежное дерево: вот такая легкая рука. Деньги, которые приносят комфорт, но не счастье. Ведь последнее не купишь, не заслужишь процентами от сделки с хорошим инвестором. Не положишь в карман, как пачку долларов. Не удержишь, перечислив на счет небесной канцелярии миллион.

Мчу по ночному городу, стараясь не вдавливать педаль газа до предела, чтобы добраться до больницы целым. Сейчас я думаю не о себе, а о девушке. Черт! Как же мне не пускать ее в сердце, если она полностью заполонила мои мысли, тело и душу? Не знаю, что делать, но иду по наитию. Рискую жизнью ради незнакомой девушки. Сперва хочу помочь ей, а потом о себе можно побеспокоиться.

Наверное, я даже готов замертво рухнуть, только бы почувствовать себя желанным и дорогим. Не знаю. Это глупо, но вот такие дурные мысли лезут в голову, пока я добираюсь до больницы.

Приемный покой уже заперт, посетителей не пускают. Я даже не сомневался, что так будет. Но за несколько хрустящих бумажек старенькая медсестра вываливает информацию, что светловолосая девушка приходила в реанимационное отделение и ушла часа два назад.

Стою возле окон больницы, набираю снова и снова номер Леры… От слабости и тяжести в груди прижимаюсь плечом к стене. Над головой угрожающе нависают сосульки, снег валит, как ненормальный.

А если Валерия, моя Золушка, замерзла где-нибудь за углом, просто потому что не смогла добраться домой? Да, домой, потому что я ее заберу себе, даже если придется шагнуть в неизвестность.

Промерзаю до кости. Я просто не знаю, где ее искать. Решаюсь ехать к мачехе – она должна знать, где падчерица. Более того, я уверен, что Валерия пропала по ее вине. Если эта стерва хоть пальцем тронет мою невесту, я эту змеюку убью.

Когда сажусь в авто, сквозь шум двигателя и мой рык в салон пробивается сигнал смс.

Чуть не роняю телефон, пока открываю окошко.

«Мостовая, 45» от Леры.

Что. Она. Там. Забыла?

Но раздумывать некогда, я просто давлю на газ и вылетаю на проспект. До зала бракосочетаний, который сейчас закрыт, ехать больше двадцати минут.

Глава 24. Валерия