Шарм, или Последняя невеста

– Валерия Белинская, выйдешь за меня?

Глава 26. Валерия

Когда он выдыхает последние слова, понимаю, что у меня только один вариант. Я даже подумать не могу, принять решение взвешено. Хотя. У нас же будет еще время? Будет?

А у папы?

– Лера? – шепотом зовет Генри и осторожно берет мою руку. – Не молчи, – одними губами. Разбитыми в кровь.

Он не может быть плохим. Генри неистово пробивал толпу мужланов, словно они спички, а не стокилограммовые боровы. И все ради незнакомки. Чужой, неинтересной девушки. Шарм ведь испарится, я знаю, и тогда будет больно.

Руки потеют от переживания, сердце колотится под горлом. Люди вокруг превращаются в болванки. Они качаются, гудят и, мне кажется, пытаются раздавить нас.

– Да. Я согласна, – колечко, еще теплое от его рук, ныряет на безымянный палец и ставит точку в нашей с Севером судьбе. По плечам бегут колючки, по щекам слезы. Что я наделала? Он никогда не сможет меня полюбить. Я буду всю жизнь мучиться. И он тоже.

Прикрываю веки, чтобы вспышки камер не слепили глаза. Пальцы Генри все еще на моей руке, вторая ладонь скользит по шее вверх и ложится на затылок. Подаюсь к нему, и теплые губы касаются моих губ.

Щелкают затворы, щелкают секунды.

Его поцелуй сладко-соленый. Жаркий. Он шарит языком по деснам, врывается в рот и переплетается с моим. Тело опоясывает горячим тугим ремнем, и когда Генри отстраняется, я уже могу стоять только с поддержкой.

Мачеха отходит в сторону, когда Генри выводит меня через толпу к машине. Двое охранников идут с нами: один невысокий, но крепкий, а второй худощавый и длинный. Первый впереди, расталкивает народ, второй позади – не дает никому приблизиться. Последний выносит из ЗАГСа мою одежду и сумку.

– Спасибо за помощь, – Север пожимает им руки, всматривается в лица. – Я не пошутил. Пойдете ко мне работать?

Кивают.

– Сопроводить вас, господин Север? – спрашивает тот, что повыше.

– Сейчас эта тварь вряд ли полезет, а вот завтра приезжайте: договоримся, – Генри прижимает меня к себе и целует в висок. – Я тебя теперь одну никуда не отпущу.

Обнимает плечи, будто я успею замерзнуть за несколько секунд, но я и рада: приятно чувствовать защиту. С ним ничего не страшно, даже если скажут, что конец света наступит через минуту, я буду улыбаться и чувствовать тепло его тела.

– Поехали домой, моя Золушка, – накидывая на меня куртку, говорит Генри. Открывает дверь авто, но не пропускает меня, а замирает на секунду. Смотрит, гладит пронзительным золотисто-медовым взглядом, касается ладонями щек и прижимается лбом ко лбу. – Что я наделал… – тихо, неслышно, но меня пронзают его слова.

– Что не так, Генри? – встряхиваю его снова. Я вижу, что он уплывает в себя. Еще миг, и не дозваться. Это движение головой в сторону, затем частое моргание, рывок плечом. Очень похоже перед приступами делал Артур. – Нам нужно уехать, не запирайся, прошу тебя.

– Почему ты такая? – он смотрит, а в его распахнутых глазах стынет невыносимая боль.

– Какая, Генри?

– Лучшая.

– Глупости.

– Правда.

– Поехали домой?

Он немного отодвигается, я замечаю, как дрожит и облизывает нижнюю губу. Та немного вспухла, но кровь остановилась.

– Остается только одно, – говорит Север, поглядывая затравленно исподлобья.

– Если для тебя это так важно, я подпишу бумаги, – понимаю без слов, о чем он говорит. Не знаю, что в договоре, но не заставит же он меня убивать лягушек или есть глаза бегемотов? Что там может быть страшного?

– Только сначала мы вместе его прочитаем, – твердо и решительно произносит Генри.

– Если я окоченею сейчас, то договор не понадобится, – с улыбкой целую его бегло в губы и ныряю под руку.

– Ох, боюсь, что ты меня возненавидишь… – хмыкает Генри и открывает дверь авто.

Люди расходятся. Мои родственнички и несостоявшийся муж все еще в помещении. Я рада, что больше их сегодня не увижу и стараюсь не вспоминать, как Валентина влепила мне пощечину за то, что я отказалась надевать свадебное платье. За то, что попыталась противостоять. Дралась и кусалась, как никогда. Но меня так быстро осадили, что до сих пор звенит в ушах. Если бы не Генри, не представляю, чем бы все закончилось. Я чудом вымолила минуту побыть в туалете и отправила смс.

Усаживаюсь и жду пока жених обойдет авто спереди. Разглядываю скромное золотое колечко на пальце, прямое без камней и завитушек, и замечаю сквозь стекло, что Генри умывается снегом с капота, как тогда возле дома: снимает напряжение, пытается побороть стресс. Ему пришлось несладко, и я готова не просто стать его невестой, но, кажется, соглашусь прожить до конца жизни бок о бок. Только бы не выгнал. Только бы понимал и ценил.

Дома мы по очереди идем в душ. Я первая. Генри не спрашивает, как меня мачеха заманила в ЗАГС, будто все и так знает. Я благодарна ему за это, потому что хочу отвлечься и забыть свою семейку.

Завтра попрошу помочь отцу: Север не откажет, верю, он прекрасный человек.

Я готовлю ужин, легкий салат из пекинской капусты и пасту, и любуюсь темным небом за окном. Страшно, но совсем чуть-чуть. Понимаю, что будет происходить дальше. От этого жарко, пульс учащается, а поясницу стягивает приятной и сладкой болью.

Генри заходит в кухню и встает за спиной. Горячим дыхание рассыпает по телу дрожь. Я вся, будто состою из крошечных сегментов, и если он не коснется меня сейчас – просто растворюсь в воздухе. Стану молекулами, нет, атомами своих чувств.

– Лера, мы должны его хотя бы изучить.

– Конечно.

– Иди сюда, – касается плеча и спускается легким прикосновением до кисти, переплетает наши пальцы. – Я хочу слышать, как ты будешь его читать, хочу видеть твою реакцию. И…

Не договаривает, надавливает на плечо, заставляя сесть на широкий диван. Протягивает бумаги и вкладывает ласково ладонь в ладонь. Глаза его горят огнем, а ленты шарма сдавливают мою шею и прошивают тело широкими стежками. Еще чуть-чуть и задушат. Я умираю от его взгляда, раскалываюсь от прикосновений и хочу еще.

– Первый пропусти… – шепчет он и садится в кресло напротив. Перебрасывает ногу на ногу и, немного отклонившись на спинку, запрокидывает голову.

Он так небрежно растрепан сейчас: с мокрыми волосами, с влажной кожей. Кадык призывно и беспокойно дергается, отчего я инстинктивно облизываю пересохшие губы. Генри – мой жених, и он прекрасный…

Дышу и стараюсь не показывать, как дрожат мои пальцы. Генри ведет плечом, зажмуривается: только не закрывайся, только не закрывайся. Чтобы отвлечь его, начинаю читать:

– «Партнер 2 не имеет права спрашивать, докапываться до истины, искать ответы на вопросы, касающиеся данного договора и жизни с Партнером 1, его прошлого, будущих планов и семейных тайн», – хмурюсь, потому что этот пункт лишает меня любой возможности узнать о Севере побольше. Он словно заведомо отгораживается, запирается наглухо. Заставляет согласиться с тем, что я никогда и ничего о нем не узнаю. А мне это не нравится.

– Дальше, – почти приказывает Генри. Сухо и остро.

Я сглатываю и продолжаю:

– «Партнер 1 обязуется выполнять все пожелания Партнера 2, что касаются быта, одежды и условий жизни». Кхм, ты будешь все-все мои пожелания исполнять? Даже сокровенные?

– Любые, – говорит в потолок Генри. – Читай!

Следующий пункт кажется мне странным:

– «Партнер 2 обязуется отказаться от внешних связей, если они не устраивают Партнера 1». Генри, о чем речь? Если ты будешь против общения с подругой, я должна буду согласиться?

– Да, – он все строже, все жестче. Будто остывает, леденеет с каждым прочитанным мною предложением.

Пятый пункт я уже слышала: речь о сроке помолвки на три месяца. Почему именно три, не два или четыре, я не спрашиваю. Какая разница?

– «Партнер 2 не имеет права требовать поцелуи, прикосновения, если Партнер 1 считает, что они не нужны или неприемлемы», – мой голос начинает дрожать. У меня в голове куча вопросов, но я боюсь их задать. Не хочу показаться озабоченной и требовательной к ласкам. Может, если Генри не будет меня трогать, шарм постепенно отступит сам? Но следующий пункт заставляет меня надолго замолчать: – «Партнеру 2 запрещено прикасаться к Партнеру 1 без разрешения».

Сдавливаю бумаги в ладонях и смотрю на Генри. Его взгляд, как солнце в горах – яркий, но обжигающе-холодный – блуждает по потолку.

– Еще… Читай, – хрипло говорит он, и я понимаю, что мы подошли к восьмому пункту в договоре.

Глава 27. Генри

Я знаю, что она прочитала его про себя. На лице вспыхивает густой румянец, язычок юрко увлажняет губы, и Лера прикусывает изнутри щеку.

– Читай! – приказываю. Ловлю ее туманный и взволнованный взгляд и наслаждаюсь странным трепетом в груди: она подчиняется.

Шепчет. Протяжно, томно. Ее это волнует не меньше, чем меня:

– Партнеры соглашаются на обоюдные сексуальные отношения в течении трех месяцев… – короткий вдох через нос, выдох через распахнутые губы. – Генри…

Она прячется за бумагами. Смеется или плачет, не пойму. Привстаю и подхожу ближе. Почти крадусь.

– Разве жених с невестой не могут заниматься сексом? – спрашиваю и присаживаюсь на корточки рядом, беру ее руку в свои ладони, бумаги Лера уводит в сторону. – Я знаю, это звучит странно, но ничего непривычного в этом нет.

– А как же запрет на прикосновения? Нельзя просить поцелуи… Это же просто глупость какая-то! Несостыковочка, господин Север.

Скриплю зубами. Она не понимает, что если все зайдет слишком далеко, мне придется отгораживаться, блокироваться, а с нежностями я не смогу выдержать: тресну пополам, и она влезет под мою скорлупу и раздавит в ладошках сердце.

– Да, позволен только живой секс, – проговариваю заплетающимся языком.

– Так для этого и договор не нужен, – отрезвляет Лера прямотой. И со смешком: – Я боялась, что ты меня лягушек заставишь есть.

Смотрю на нее и моргаю. Не исчезает. Реальная и настоящая. Она еще и шутит в такой момент? Может, я слишком близко к сердцу принимаю?

– Или глаза черепашек варить, – хихикает Лера, все еще прикрываясь договором. – Или тараканов сушить, а потом вместо отрубей в кашу добавлять.

– Бр… Какая жуть тебе пришла в голову, – не могу сдержать улыбку. Стискиваю губы, наклоняюсь, а потом взрываюсь хохотом. Заваливаюсь назад и тяну девушку за собой, на пол. Договор разлетается мятыми листами по ковру.

– Я еще не дочитала, – смеется Лера и, перекатываясь в сторону, пытается поймать бумагу. Удерживаю ее за талию и соскальзываю на бедра. Упругие, теплые и гладкие, под пальцами настоящий шелк. Или бархат.

Валерия бежит глазами по тексту договора:

– Север, ты чудной, вот честно. Ага, – она утыкается в буквы и резюмирует: – Это просто. Это неинтересно. Бгы, «три нарушения договора»? О, я этим обязательно воспользуюсь. Эм… Это шутка: «Партнеры обязуются хранить верность и не вступать в сексуальные контакты с другими лицами»? А где же прикольные фишки, извращения, страшные игрушки, кра-а-а-асная комната?

– Перечитала оттенки серого?

– Не поверишь, не читала. Разок смотрела: ну, чтобы хоть знать, что оно за фрукт.

– Лера, я не хочу на тебя давить, но восьмой пункт для меня самый сложный, но и самый важный.

– Извращенец?

– Нет же. Мне нужны чистые отношения.

– На три месяца?

Киваю.

– На три месяца.

– Да, только здесь нет ничего о том, будет ли что-то после помолвки. Похоже на сексуальное рабство. А если я разболтаю об этом подружке, а она своей подружке, а та возьмет и ляпнет в блоге лишнее, но у меня нечем будет платить, возьмешь меня в вечные рабыни? Или если я буду тебя трогать и требовать… кхм… – Лера густо краснеет и кусает палец. – За решетку посадишь?

Остроумно. Первые две помолвки я не подкреплял договором и поплатился, а сейчас и сам не очень хочу. Ведь по сути – это просто свод правил, КАК себя вести. Он все равно не защищает меня от непредвиденного. От любви, к примеру.

– Я не понимаю, – Лера сползает с меня и садится рядом, подмяв под себя ноги. – Зачем тогда эти тайны, выкупать меня у мачехи? Разве нельзя было просто поухаживать, просто помочь? Зачем эти бумажки, Генри? Думаешь, что я не согласилась бы спать с тобой без этого? – она прикусывает нижнюю губу, словно болтнула лишнее.

– Я уже говорил, что принуждать не стану. В любой момент можешь уйти, если решишь разорвать контракт. И перечитай второй пункт, – затихаю, переваривая ее последние слова.

Лера смотрит серьезно, краснеет еще сильней, а потом подается ко мне.

– Эй! – легко бьет кулачком по груди. – Так нечестно! Ты вынуждаешь меня просто закрыть рот и молчать все три месяца. Бессовестно. Обещай, что этот пункт действует только до конца помолвки.

– Согласен. Как и весь договор, – отвечаю, не раздумывая, а сам не могу вдохнуть после сказанного. Будет ли четвертый месяц?

Валерия так близко, и знаю, что сегодня мы уснем в одной кровати. Я буду дарить ей наслаждение, как и должно, чтобы снять с себя это долбанное проклятие. Буду брать ее, как зверь, плавиться от страсти, но не позволять себе любить. Жестоко избавляться от малейших чувств, выковыривать из себя даже намеки. Срезать под корень привязанность и признательность. Но ее слова: «Думаешь, я не согласилась бы…» выбивают из колеи.

И неожиданно наглухо запирают меня в немой тишине психики. Лера что-то говорит, но я вижу только шевеление припухших губ. Тянусь под диван. Там мои кубики. Успокоение.

Красный, синий, зеленый…

Горячее прикосновение заползает под халат и опускается ниже. Обжигает грудь и застывает внизу живота. Неразборчивый шепот, как шорох листьев, влетает в ухо, а я мотаю головой.

– Не закрывайся… Ну, же, Генри! Я ведь здесь, с тобой, не уходи в себя…

Лера целует в губы, садится ближе, как преграда между мной и коробкой, стаскивает халат со своих плеч и насильно кладет мои ладони на свои груди.

– Севе-е-ер, очнись…

Искорки под пальцами просыпаются медленно, оплетают предплечья, ползут на шею и опускаются к ребрам. Прошибают током и стрелой мчатся в пах. Я делаю резкий вдох.

– Валерия, – шепчу, очнувшись. И по слогам: – Как ты это делаешь?

Крошечные навершия сосков царапают ладони. Я дышу через раз. Она тоже.

– У меня есть друг, – ласково говорит девушка и гладит мою избитую щеку, большим пальцем очерчивает губы. Изучает меня. Дрожит под моими руками, но не отстраняется. – У него похожая проблема.

Свожу брови и сдавливаю сильнее пальцы, отчего Лера со стоном откидывает голову и прикрывает глаза.