Шарм, или Последняя невеста

– Ты его так же успокаивала? – зачем я это спросил? Идиота кусок!

Мутный небесно-голубой взгляд врезается в переносицу и становится темным океанским глубоководьем. Она не отвечает и, скидывая мои ладони с груди, туго запахивает халат.

– Смотрю, тебе уже легче, – встает, подхватывает бумаги и спешно уходит в кухню. – И моему другу всего шестнадцать! – как плевок через плечо.

Придурок! И почему не промолчать, не загнать нелепую ревность к ее прошлому куда-то на дно души? Она хоть и юная, но не пугливая, как жеманные девственницы. Словно опытная, словно для нее это нормально, просто и знакомо.

Хочется снова нырнуть в темень, как в спасительную шлюпку, но не получается. Пульсирующие мысли и распаленное желание заставляют плестись за Лерой. Что я делаю не так? Как должен себя вести? Быть собой не получается. Быть другим тоже. Я так запутался, что с трудом дохожу до кухни и тяжело приваливаюсь к косяку.

Бросаю взгляд на стол. Договор разорван в клочья, рядом лежит кольцо. Нет-нет-нет… Только не уходи, пожалуйста… Неужели, это все? Так быстро, так стремительно и необратимо… Из-за нелепого слова, что сорвалось с губ.

Я ее ревную! Может, это мои принципы быть в отношениях с одной женщиной, а может, я просто не хочу ее ни с кем больше делить?

Тонкая фигурка стоит у окна, Лера смотрит в темноту. Плечи не двигаются, руки туго завернуты на груди в закрытый жест. Она будто не к месту поставленная скульптура.

– Лера, – встаю за спиной. Обнимаю ее за талию и тяну к себе. Худенькая, крошечная. – Я сделаю так, как ты захочешь. Только не…

– Мне страшно, Генри. Эти перемены очень тревожат, а еще отец… – она делает глубокий вдох. – Не понимаю, почему ты такой. Словно изо льда. Внутри у тебя, я чувствую, течет горячая лава, просто ты ее спрятал. И эти «уходы в себя» – это ведь не болезнь, это просто попытка спрятаться, сбежать от реальности. Ты не признаешься, не открываешься и лишаешь меня этими бумажками, – показывает головой в сторону и нервно передергивает плечами. – Ты лишаешь меня любой возможности стать ближе. Разобраться. – Последнее говорит неуловимым шепотом: – Я не смогу так.

– А я не могу дать тебе больше, – целую ее в шею, втягиваю ромашково-терпкий запах волос. – Да, я – камень, вовсе не лед. Не умею приближать к себе людей и не позволяю другим себя изучать. Не умею любить и никогда себе этой роскоши не позволю. Ценить – да, но не более. Подопытная крыса не желает больше бегать по кругу и ждать пока ее покормят, а потом пустят под нож.

– Тогда у нас ничего не получится, – быстро, достойно, почти как кортиком в солнечное сплетение. Лера опускает голову и сильнее закручивает руки на груди. Отрешается, отказывается от меня. – Я не сумасшедший ученый, что решил пришить тебе лишние уши или хвост. Когда доверия нет, стоит ли начинать?

– Прошу… – пытаюсь обвить ее собой, передать переживания, но я знаю, что этого мало. Обнимаю настойчиво, крепко, чтобы показать, как она мне сейчас нужна. – Ведь три месяца – это так мало.

– Для кого-то целая жизнь. Отпусти меня, – она почти рычит и пытается раскрыть мои объятия. – То есть, через девяносто дней, я окажусь просто-напросто не нужна! Отойди, – бьет точно, прямо туда, где ошалело гудит душа. – Север, мне здесь больше делать нечего. Когда ты терпишь крушение, но жить не хочешь, смысла нет занимать место в шлюпке. Найди себе другую подопытную и играйся. Пусти сейчас же!

Я подчиняюсь, мне запрещено принуждать. Отпускаю ее локти, в последний раз коснувшись нежной бархатистой кожи. Чтобы запомнить ее тепло. Если она решит сейчас уйти, для меня это будет легкое избавление от боли. Полюбить я не успел, она тоже. Но помолвка есть, и от этого не откреститься.

– Конечно, – отхожу подальше и сажусь за стол. Сплетаю пальцы перед собой и смотрю на мамино кольцо.

Как они с папой смогли прожить долго и счастливо, несмотря на их языковой барьер и разные социальные слои? И умерли в один день.

Я бы тоже хотел быть таким, как отец: верным, любящим, способным бросить все, даже высокий титул, ради жены. Начать все с нуля в другой стране и подняться на ноги. Частично своему успешному делу я благодарен именно ему.

После гибели родителей я на два года выпал из жизни и бросил любимое дело. Учился с самого детства под чутким руководством отца, а когда их не стало, все похерил. Учитель умер – я потерял смысл идти дальше. Решил, что не хочу исполнять чьи-то мечты, буду искать свои. Позже пробовал вернуться, тянуло, звало, но ничего не получалось. С родителями ушло вдохновение, а кисть и карандаш оказались неподъемными.

Мне было двадцать. В итоге, оказалось, что горе – никак не оправдание слабости. Но жаль, что я это понял очень поздно.

Редкие девушки были утешением, спиртное забытьем. Я раскидывался деньгами направо и налево, не ценил ничего и никого. Су-ще-ство-вал. Про-жи-гал. Пока не столкнулся с одной кудрявой бабулькой…

Глава 28. Валерия

Я не знаю, что делать. Сердце гложет, душу крутит и дыхание терзает от всех этих тайн и неопределенности. Зачем ему секс-рабыня, да и еще через договор? Я похожа на девушку легкого поведения? К чему эти нелепые и обидные предложения? Противно от этого, не даром Генри говорил, что я возненавижу его. Был прав. Вместо симпатии внутри проснулась ярость и злость на очевидные глупости.

На его попытку поджать меня под себя, как делали это остальные: мачеха, сестра, подруга…

Генри сидит за столом, как мумия. Неживой. Даже ощущение шарма стало приглушенным и слабым, словно что-то подавляет его.

Впервые смотрю на Севера с другой стороны. Вижу не красноватое свечение, что намертво заплетает меня с ним, а голубой ореол, что гасит мои чувства. Топит, как океан разбушевавшийся вулкан. Смахиваю с ресниц странное видение, и оно растворяется мелким бисером пыли по кухне. Наверное, это фонарь на улице создает сквозь тюль такой эффект.

Подхожу к столу и тихо сажусь напротив жениха.

Генри не сводит стеклянных глаз с обручального кольца.

– Почему не уходишь? – вдруг говорит он и переводит взгляд на меня. Злобный и страшный. Такой, что я шарахаюсь. Мне кажется, что Север сейчас замахнется и размажет меня об стенку. Я даже прячу лицо под ладонями, потому что удары мужчины – не шлепки мачехи, он меня просто убьет с одного щелчка. Но Генри только хрускает кулаками, что держит перед собой на столе, и шипит: – Иди. Я не держу, – глубоко вдыхает. – Иди вон! – и машет в сторону двери.

Кусаю губы и встаю. В груди взрывается граната обиды, отчего меня шатает. Добрый и покладистый мужчина, который казался надежным крылом защиты, вдруг превращается в монстра. Бегу из кухни, глотая слезы. Влетаю в спальню и натыкаюсь на кучи пакетов с новой одеждой. Все эти подачки только ради одного? Секса? Подчинения?

Я даже уйти не могу достойно, чтобы ничего с собой не взять, потому что пришла к нему голая и босая. Решаю, что верну позже долг за все, что взяла. Выхватываю теплые черные колготки и серое кашемировое платье длиной до колена. Одеваюсь, не замечая, что реву и захлебываюсь соленой влагой. Вот так разбиваются мечты. Куда идти? Без Генри меня насильно заставят выйти замуж за толстопуза, и тогда плакать будет поздно.

Но гордость и упертость играют не в мою пользу: размазав по щекам слезы, спускаюсь на первый этаж. Не смотрю в сторону кухни, но предполагаю, что Генри все еще там. Ныряю в сапоги, хватаю сумку и напяливаю куртку. Пока ищу берет и перчатки в глубине души надеюсь, что он остановит меня, скажет что-то ласковое, теплое и позволит мне доверять себе. Попросит остаться.

Но никто не останавливает и не зовет. Тишина дома подталкивает в спину. Выгоняет прочь.

Распахиваю входную дверь и чуть не лечу кубарем. Север сидит в одном халате прямо на пороге. Волосы все еще влажные. Простудится же, дурак. Мороз к вечеру стал крепче, злее. Ну, хоть снег перестал валить.

Подаюсь к Генри, чтобы заставить пойти в дом, но сжимаю кулаки и обхожу его по дуге.

– Прощай, Валерия… – говорит он мне в спину. Будто льдом крошит мою грудь двумя словами. Так больно, что дышать не получается.

Не отвечаю. Я не хочу резать свое сердце. Если он не идет навстречу, то и не пойдет никогда. И эти всплески, нервы, запирания внутри себя будут только усиливаться и учащаться.

Мне нужно просто жить дальше. Побуду пока у тети Леси, пойду на работу, подниму отца на ноги.

Но будущее без Генри теперь кажется невозможным. А разве я не понимала, что так будет, когда увидела его первый раз? Знала же, что шарм беспощадный. Знала, что этот мужчина никогда не скажет мне: «Я люблю тебя».

Иду к воротам будто в бреду или страшном кошмаре. На ресницах мельтешат красные огни дорожных фонарей. Снег по дорожке расчищен, редкие крошки хрустят под каблуками. Я не вижу ничего из-за слез, почти ползу, потому что хочу остаться. А Генри молчит и не просит ничего. Не зовет. Так и остается сидеть на морозном бетоне полураздетый.

До калитки рукой подать. Сторожка в стороне, в окошке горит приглушенный свет. Встаю возле выхода и не могу больше идти. Держит что-то. В груди тянет, легкие словно лезвием полощет, голову сдавливает невидимыми лапищами.

Генри же так и будет там сидеть. Он не бросил меня, не оставил, когда было плохо, когда меня обижали. Я не могу так. А если у него на все эти нелепости есть причины, а я просто не могу их понять, потому что не знаю правды?

Разворачиваюсь и бегу назад.

Около дома дыхание обжигает губы, а глаза выедают слезы.

Север свалился с порога набок и дрожит, скрутившись в снегу, как маленький ребенок. Царапает леденистый грунт пальцами и хрипит.

– Прости меня, прости… – тяну его за руку, ныряю под плечо и помогаю встать. Он еле идет, трясется. Мотает головой. – Не нужно, Север, милый. Будет так, как ты захочешь, только не делай так больше. Не гони меня. Не смотри на меня так злобно. Это пугает… Я думала ты меня ударишь, задушишь… Как мачеха, станешь изживать собой.

– М-мне проще умереть, чем на т-тебя руку поднять… – Генри стонет и хватается за грудь. – Почему ты не ушла? Мне бы стало легче. Легче, правда.

– Оставить тебя на улице, чтобы ты из принципа загубил себя? Не понимаю, зачем? Любить не обещаешь, требуешь странные вещи, а потом гонишь и освободиться пытаешься. Что с тобой не так?

Он смеется. Горько так и надрывно. А мне становится еще страшней.

– Я расскажу тебе, но не сейчас.

– Три месяца?

– Три месяца.

В доме тепло. Тащу Севера в холл, толкаю на диван, и он не сопротивляется. Подбрасываю пару дров в камин, отчего он яростно начинает гудеть и щелкать, а затем возвращаюсь к Генри. Сажусь рядом и беру его холодные руки в свои ладони.

– Не нужен договор, не нужен. Я выполню все, что ты скажешь. Все, что захочешь…

– Не уйдешь? – цокает зубами и выворачивает руки, меняя местами с моими. Прячет задубевшие пальцы в надежной броне своих ладоней.

– Гнать не будешь?

Мотает головой. В его глазах пляшет отблеск огня, а волосы покрываются бронзовым лоском. Блеск. Шарм. Все на своих местах.

Алое свечение возвращается, ноздри наполняются сладким ядом, а узел в паху скручивается туже. Мир сокращается до маленькой точки где-то в груди, отчего мне кажется, что я втягиваюсь в нее, как в черную дыру. Я не знаю за что, почему, но чувствую, что этот мужчина оставляет во мне глубокий отпечаток.

– Правда, никого не было? – шепчет он и подается ближе. Заметно подрагивает от холода, и на смуглом лице выступает морозный румянец.

– Правда, – отвечаю и прикрываю веки. Хочется раствориться в этом моменте, замереть навеки, потому что другого такого не будет.

Глава 29. Генри

Лера разрешает стянуть с нее куртку. Я стараюсь делать это бережно и осторожно, хотя руки ходят ходуном. Она в красивом облегающем платье моего любимого цвета – темно-серого. Ткань повторяет изгибы стройного тела.

Мне до дна моей холодной души противно от мысли, что мог ее потерять. Теперь я ненавижу белый, что все еще стоит перед глазами, когда в злосчастном ЗАГСе Лера была в слезах. Царапины на щеке стянулись, но не сделал ли я ей сейчас рану глубже, чем шлепки мачехи? Как же невыносимо быть таким… черствым и запертым.

Ставлю себе зарубку: на нашей свадьбе Валерия будет в платье голубого цвета. Как ее глаза. Только это возможное будущее скрыто такой плотной пеленой проклятия, ведь если я не выполню или не выдержу условия – проще прыгнуть с моста.

Провожу ладонями вверх по ее талии, пересчитывая ребра, и Валерия заметно вздрагивает.

Почему вернулась? Я небезразличен, что нереально, или, все же, ей просто некуда идти, и лучше молодой бизнесмен, чем богатый толстый старик?

Становится кисло от своих мыслей. Чтобы прогнать их, мотаю головой и тянусь к Валерии, натыкаюсь ладонями на острые лопатки. Меня все еще подкидывает от холода, но по коже неуемно мчатся жаркие клубки возбуждения.

Обнимая невесту, впитываю ее головокружительный запах и шепчу:

– Я не хотел. Прости меня за грубость.

– Шиповник тоже колючий, но цветет пышно и красиво, а еще очень полезен.

– Боюсь, что сравнение неудачное, – ворчу и веду носом вдоль линии шеи и утыкаюсь в аккуратное ухо.

Лера немного отодвигается и смотрит на меня как-то недоверчиво, но с легкой улыбкой.

– Ты столько школ построил, столько картин показал миру, столько молодых имен открыл! Одна Алика чего стоит – это же невероятно в шестнадцать так рисовать! – в глазах наполненных темной синевой мелькает неподдельный восторг. И я понимаю, что она знает обо мне намного больше, чем я думал. – Ты сделал больше, чем кто-либо. И для меня тоже. Ты не можешь быть плохим. А кусаются люди часто тогда, когда им больно.

– Маленькая понимающая девочка… – крепче обвиваю Леру руками. До тихого вздоха, до ощущения биения ее сердца внутри меня.

– Слышала, что ты и сам художник. Вот только не нашла картин в сети, будто ты нарочно вычистил все.

Вечно забываю, что я под расстрелом СМИ, и моя жизнь – достояние общественности. Всем хочется всунуть нос. Думаете, как часто у меня спрашивают, не собираюсь ли жениться? Да на каждом интервью. До-ста-ли! Даже то единственное, что много лет скрываю, кто-то смог откопать, болезненным пятном в виртуальном пространстве оставить воспоминания о прошлых временах. Но я не хочу сейчас об этом…

– Лера… – перевожу стрелки с болезненной колеи. – Дома не нужно о работе. И о моих достоинствах лишнее.

Она утыкается в мое плечо и говорит неожиданное:

– Зануда. Мне же интересно.

– Просто сегодня плохой повод раскрывать душу. Я и так – перезаряженная батарейка. Еще взорвусь, и будет плохо. Кстати, обещаю попозже взять тебя в офис, все показать, если захочешь. Даже с Аликой познакомлю.

– Очень хочу! – в ясных глазах загорается благодарность.

– Тогда после-послезавтра поедем.

– А завтра и…?

– Пусть будет сюрприз, – так приятно, когда она улыбается.

И жутко было больно, когда уходила от меня. Грудь сдавило, будто с потолка рухнул многотонный состав. После того, как я гаркнул, Лера пошла собираться, а я больше не смог дышать в доме: выбежал на улицу и, чтобы не встрять лбом в бетонную плитку, сел прямо в снег от бессилия. И когда девушка шла к воротам, ссутулившись и согнувшись в три погибели, сердце билось через раз, а потом совсем остановилось.

Я бы отпустил. Мне нельзя держать и звать: это ее право и мое проклятие. Я бы не позвал. Не из-за гордости, нет, а просто потому что за-пре-ще-но.

Вдыхаю ромашковый запах ее волос и мучаюсь хлесткими мысленными ударами. Они пытаются меня убедить, что Лера вернулась ради денег, чтобы самой не пропасть и отцу помочь, но я сопротивляюсь и по-настоящему верю, что вернулась она ради меня.

И от этого еще больней.

Пока я стою рядом, как каменная статуя, не в силах преодолеть мысленное цунами, Лера не отступает, не ерзается, не кривится. Кажется, врастает в меня своим дыханием, касанием пальцев, взглядом синих глубоководных озер-глаз.

Перебираю ее белокурые шелковистые пряди и думаю, как перейти к главному. Физически я давно готов, а вот морально…

Девственница. Такого у меня еще не было, и это невыносимо неправильно волнует. Никто не трогал ее до моих рук, никто не прикасался к сокровенному, и, думая ненароком о будущем, в котором мы не вместе, меня коробит от мысли, что кто-то будет таранить ее нежное податливое тело и кончать в горячее лоно.

Ревность к тому, чего нет, прошивает насквозь. Как разогретая цыганская игла, входит в сердце и крутится там, крутится… Я сам себя подтолкнул к этой пропасти, мне и отвечать.

Лера мягко поглаживает по спине, чувствую, как ладони ползут вверх, и пальцы вплетаются в мои волосы. Жар катится большим валуном и сметает барьеры и заторы, что я возвел вокруг сердца. Все до единого.

Валерия поднимает голову и говорит растянуто и мягко:

– Поцелуй меня. Мне это нужно. Или я не имею права просить?

Наклоняюсь, но медлю. Как же она хороша собой. Трогательна в невинном взгляде малышки и сильна во взрослых суждениях.

– Генри, – шепчет Лера и нервно сглатывает. – Я так не хотела уходить, – сжимает пальчики и, царапая затылок, тянет к себе ближе. – Ждала, что ты меня остановишь, задержишь. Я верила в это до последнего. Се-ве-е-ер, ты нравишься мне. Очень.

Чтобы не закричать, комкаю ее губы, запечатываю слова, стираю их глубоким поцелуем. Она отвечает самозабвенно и приподнимается на носочки, тянет за волосы, до боли и искристых мушек перед глазами.

Подхватываю ее на руки и несу в спальню. Ноги ватные, в паху просыпаются горячие источники, а в груди каменное сердце дает новую трещину.

– Генри… мне страшно, – говорит Лера, когда я опускаю ее на постель. Держит за шею, будто боится потерять меня, и шепчет снова: – Зачем тебе невеста, скажи мне…