Шарм, или Последняя невеста

– А ты как думаешь?

Она прикрывает глаза и я смотрю, как открываются ее манящие губы и с трудом понимаю смысл сказанного:

– Ты скован какими-то печалями, будто вечными печатями. Мне кажется, что я никогда не пробью такую толстую, почти алмазную, скорлупу. Если я тебе не нравлюсь, то зачем помолвка?

Смотрю, не моргая, и пытаюсь прийти в себя. Она так близка к правде, что сдержать порыв и не вывалить все здесь и сейчас, получается с трудом.

– Тебе важны слова о любви? – спрашиваю осторожно и стаскиваю сапог. Ножка в черном трикотаже под ладонью гладкая и теплая.

– Они для всех важны, – вздыхает Лера и поворачивает голову в сторону. Разглядывает шторы. – Но я хочу признаться…

Пытаюсь отодвинуться, но она не дает, вцепляется в ворот рубашки и, подавшись вверх, прижимается горячим лбом к моему лбу. – Я не такая, как все, Генри…

– Нет сомнений, – усмехаюсь. Горько, порывисто. Выбрасываю в сторону второй сапог. – Лера…

– Подожди. Дослушай, – она закрывает указательным пальцем мне рот. От маленького наивного жеста меня согревает волной похоти. – Я могу видеть то, что не видят другие.

Улыбка все еще на губах, но меня пугают ее слова.

– О чем ты? – шепчу и целую пальчик. Скольжу языком по фалангам, заставляя Леру вздрагивать.

– Я называю это шарм, – сипит она и прикрывает густыми ресницами синие радужки. – Вижу, как он обволакивает нас, как путается под ногами, как протыкает мое сердце.

– Что за чушь?! – невесомо целую ее в губы и сажусь на кровать, запирая невесту собой с двух сторон. – Ведьма?

– Ведьм-а-а… Если бы, – слова получаются хрупкими, шероховатыми. От бархатистого голоса мутнеет в глазах и каменеет в паху.

– Ты самая лучшая ведьма на свете.

– Это признание?

Мелкая дрожь скачет по плечам. Я не должен признавать чувства, нельзя говорить. Даже помышлять нельзя. А я, идиот, не контролирую себя.

– Нет, факт.

– И что все три месяца ты будешь медлить, как сейчас? – улыбается Лера, но не как невинная девушка, а коварная искусительница.

Добротное вязаное полотно платья прилегают к ее телу, очерчивает узкую талию и аппетитно расширяется на бедрах.

Стоит больших усилий не порвать его в клочья. Я терпеливо поглаживаю худые руки и изысканные плечи и выжидаю, когда она полностью расслабится и перестанет смущенно сводить ноги. Изучаю пальцами узлы коленей и, нежно собирая в гармошку края платья, обнажаю молочно-кремовую кожу на животе. Подцепляю резинку колготок и тяну вниз.

Лера отвечает на прикосновения легким трепетом и порывистым дыханием. Она не играет. Эту дрожь не подделать.

Перед глазами всплывают образы Марины и Дарьи, и их каменные лица. Как я пережил те времена – не представляю. Сердце было в дырочку, но я позволял собой манипулировать. Я даже старался быть честным, страстным. Только в общении ограждался, хотя это не помогло: я ценил их обоих по своему. Не любил, нет, но привязывался, искал в каждой невесте ту единственную, что запрет мое сердце на замок навсегда.

– Генри, – зовет Лера и поглаживает мои скулы, когда я жестом прошу приподнять руки и освобождаю ее от платья. – Я замерзну, пока ты решишься.

Глава 30. Валерия

Он близко и далеко. Смотрит на меня в упор, но и сквозь. Дышит рвано, тяжело. И невесомая ласка его взгляда заставляет меня краснеть.

– Знаешь, – шепчет Генри и нарочно медленно ведет ладонями по руками, минуя плечи, ключицы, ребра, опускаясь на бедра. Надолго замолкает.

Я вижу, как расширяются его зрачки, затягивают меня в темный омут. На прикосновение теплых глаз тело отзывается мелкой дрожью. Соски под тонким ажуром белья наливаются, каменеют, а по коже рассыпается приятная изморозь, будто ветер подхватил с крыш сухой снег и погнал его по полям. На волю.

Мне жарко под его темно-золотым взглядом. Смущенно прикрываю веки, смотрю на Генри из-под ресниц и не понимаю, почему все-таки выбрал меня. Нижнюю губу искусала до крови, чтобы не сказать лишнее, чтобы не разбить молотом грубости хрустальное перемирие. Надежду на чудо.

– Что знаешь, Генри? – умоляю его говорить дальше. Мне это нужно.

Но жених трепещет, будто не для меня это в первый раз, а для него.

– Ты пахнешь ромашковым полем, – тепло мягких губ приближается к коже, но не напирает, а зависает в сантиметре от солнечного сплетения. Где-то в глубине, под ребрами, кричит-стонет сердечная мышца, выплясывая марш только для Генри. Каждое слово, что он неразборчиво шепчет, гравируется на моем теле, оставляет вечные невидимые шрамы.

Тянусь вверх неосознанно, но Север,надавив рукой на плечо, властно прижимает меня к кровати.

– Хочу услышать, чем ты пахнешь, – признаюсь и, распахнув глаза, ловлю Генри в воздухе. Он подныривает, отстраняется, перехватывает мои ладони.

– Никаких прикосновений без разрешения, – поглаживает руки, переплетает наши пальцы, целует по одному.

– Это хуже пыток, – хнычу и дергаюсь, чтобы высвободить кисти. – Лучше сразу убей, Генри.

– Тише, все будет хорошо, – посыпает новую волну шарма вместе с шепотом. – Доверься. Это ведь ненадолго, – он заносит мои руки снова на подушку над головой и опускает ладони на плечи. Ныряет кончиками пальцев под бретельки лифчика и освобождает грудь. – Будь послушной, ромашка. – За его руками тянется-льется лавовая дорожка. Вверх от груди, по шее, скуле, зацепив губы. И снова вниз, по пройденному пути.

Генри замирает ладонью в ложбинке над ребрами, будто слушает, как неровно бьется мой пульс, и, нарисовав на коже незатейливый узор, накрывает грудь.

Кажется, мы выдыхаем вместе.

Или это был вдох?

– Ты обещала, помнишь? Обещала сделать все, как я попрошу, – чуть понижает голос и усиливает тиски. Жмет груди до жарких пульсирующих волн, что смывают мое самообладание и стыд. – Или мне придется достать копию договора и заставить тебя подписать его.

– Как угодно, Генри, – шепчу ослаблено. – Даже если подпишу, я буду осознанно нарушать его, чтобы стать твоей рабыней. Ты не понимаешь, что для меня значишь.

– Я этого боюсь, – умелые пальцы соскальзывают с груди, приподнимают меня и ловко расстегивают застежку на спине.

– Разве любить – плохо? Почему боишься?

– Бездумно любить первого встречного, – отвечает он категорично и хлестко.

– Тогда ради чего…

Генри наклоняется, подхватывает языком сосок и прикусывает до легкой боли, и я больше не могу говорить.

Натянутое тело расправляется, согревается, и я все равно тянусь к Генри, как цветок к солнцу. Перехлестываю пальцы на его затылке. Север резко стискивает мои руки и поднимает их над головой, прижимает к подушке. Снова.

– Не будешь слушаться – свяжу, – грозно говорит он, но я все равно не боюсь.

Улыбаюсь и облизываю губы, что невыносимо просят поцелуев, покалывают от нетерпения.

– Свяжи, – бросаю вызов и смотрю, как в радужках Севера вспыхивают протуберанцы. Вырываюсь и заплетаюсь вокруг его шеи и грудью чувствую вибрацию от его рычания.

– Не сегодня. Не сейчас, – наклоняясь и не сводя с меня глаз, хрипит Генри, но больше не сопротивляется.

Я ликую маленькой победе, что удалось выхватить в этой борьбе. Не на жизнь, а на смерть.

И когда его губы вновь касаются сжавшихся до боли сосков, я неосторожно вскрикиваю, а Генри вздрагивает и отпускает меня на секунду. Вплетаю пальцы в его мягкие волосы. Неосознанно тащу сильней, чем нужно.

– Непослушная… непокорная, – он прикусывает плоть, оттягивает ее, облизывает и обводит упругим кончиком языка по ареоле.

А я дышу в потолок и благодарю шарм за то, что спутал-заплел меня с Генри. Именно с ним. Я хочу, чтобы он был первым и единственным. Мне даже кажется, что я его уже люблю. Не знаю за что и почему. И знать не хочу. Стремительно, быстро, невозможно, но сердце екает, когда он шепчет «Мятежная вредина» и сползает с поцелуями ниже. Туда, где в пучок собрались пламенные розы.

Легкое касание ладони к чувствительному месту взрывает сноп блестящих конфетти. Шарм ликует, беснуется под ребрами, едва не пробивает их напором, вьется вокруг нас ажурным шарфом. Наверное, нет никакой магии, я просто придумала ее, но у меня от наслаждения так вспыхивает перед глазами, что кажется, и правда, мы опутаны красными лентами.

Как оказываюсь без трусиков, не помню, эта секунда проваливается под стыд смешанный с безумным желанием.

Генри прижимает руку к горячей плоти, водит вверх-вниз по нераскрытым складочкам, трогает мелкие волосы. Медленно, будто испытывает, проверяет меня на прочность. На крепость духа, что трещит по швам.

Выгибаюсь и закидываю руки за голову, сдавливаю углы подушки, беззвучно кричу. Я не могу до Генри дотянуться, меня слишком выгибает от наслаждения. Мне нужна опора, чтобы не упасть. Якорь, чтобы не уплыть в безбрежное море. Тяжелая цепь или груз, чтобы не улететь в открытый космос.

Генри ласков, нежен и медлителен. Будто нарочно растягивает время, чтобы в нужный момент сбежать.

Но вопреки моим страхам, Север чуть разводит мне колени и заставляет раскрыться ему навстречу. Проводит черту между «раньше» и «сейчас», когда нежно теребит воспаленное место кончиком пальца, а потом осторожно вводит его в меня.

– Ге-е-енри… – с губ срывается хрип. – Ты меня мучаешь. Я хочу бо-о-ольшего…

Он дотягивается до губ второй рукой и запечатывает просьбу.

– Это особенная ночь. Я хочу, чтобы ты ее не забыла, – ниже, ниже. Его голос уходит куда-то в сторону, а потом гаснет в поцелуе. Интимном, жарком, напористом.

Север добавляет второй палец и продолжает плавно в меня входить. Целует, ласкает языком плоть и заставляет вертеться юлой под его руками. Рычу и приподнимаюсь над кроватью. Резко падаю, бесконечно падаю, потому что он не останавливается. Не позволяет вдохнуть, выдохнуть. Заражает меня жаждой и голодом, как смертельным вирусом.

Когда толчки языка доходят до абсурда: бьют током по одной точке, а пальцы ритмично вырывают из меня остатки дыхания, я трескаюсь, как кракелюр. На мелкие сегменты и расщелины.

Вздрагиваю всем телом и, сжимая неосознанно ноги, запускаю в волосы Генри пальцы. Мне все равно, что он против, я хочу сейчас его чувствовать, и пусть потом хоть долг, хоть тюрьма. Неважно.

Глава 31. Генри

Как же она кончает. Приоткрыв покрасневшие от поцелуев губы, запрокинув руки над головой, вцепившись до белых пальцев в подушку, приподняв упругую грудь.

Я сошел с ума рядом с ней.

И почему мне не попалась опытная, мерзкая тварина? Жадная, некрасивая, глупая. Почему я связал себя узами помолвки с этой нежной и хрупкой девочкой, что сейчас так умопомрачительно сжимается вокруг моих пальцев?

Я же мог отступить. Еще тогда в беседке, при первой встрече, мог встать и уйти.

Или нет?

Мне кажется, что я уже порвался. На части, лоскуты, рассыпался на крошки. Просто рассеялся в воздухе, как вода из пульвелизатора.

Ромашка. Такая светлая, нежная, как летний цветок. Моя ромашка.

Свинтило мозг напрочь! О чем я думаю?

Валерия сводит от судорог ноги, дрожит еще больше, чем до этого. Я позволяю ей немного привыкнуть к ощущениям и замечаю голодный-нерастраченный блеск в светлых глазах.

– Лера… – скидываю халат и быстро надеваю презерватив, замечаю, как она наблюдает и кусает губы. Поднимаюсь к ней, нависаю. Невеста тянется, оплетает худыми руками мою шею, царапает, до боли тянет волосы. И я уже не противостою, потому что не могу. Она сильнее меня. Намного сильнее.

И когда я застываю, будто пораженный параличом, Валерия перехватывает меня за пояс, прижимает к себе и шепчет:

– Смелей же, Север, я не засушеный василек. Не рассыплюсь.

– Дороги назад не будет, – больше для себя, чем для нее, выпускаю сквозь приоткрытые губы. Дыхание обжигает кожу, и я чувствую, как вены набирают кровь, как они наполняются чрезмерно и почти разрывают меня изнутри.

– И не нужно, – Лера царапает лопатки, пересчитывает ребра и замирает взглядом на восставшей плоти. – Я хочу, чтобы ты сделал это. Или трусишка? – она сладко улыбается и волнующе касается моих бедер ладонями, сжимает ягодицы и пропахивает пальцами спину. Возвращается юркими ручками вперед и дрожащими пальцами ведет по перевитому венами члену.

Я едва не кричу от назойливо-кисейных прикосновений, но запретить ей сейчас не в силах. И оттолкнуть уже не могу. Эту муку мне не преодолеть, а если Лере суждено стать последней невестой – пусть. Ради такой женщины и умереть не страшно.

– Ты удивишься, каким разным я могу быть, ромашка, – напираю немного, подвигаюсь вплотную. Нащупываю пальцами влажные складочки и раскрываю их для себя. Чувствую ее жар и пульсацию, и меня трясет от предвкушения, качает, будто я выпал в бушующее море в маленькой дырявой лодке.

– Я хочу знать тебя разным, – одними губами говорит Валерия и подается немного вперед, позволяя войти в нее. Нырнуть в тесный грот и задохнуться протяжным встречным стоном.

Она горячая, раскаленная, влажная. Я едва держусь, чтобы не сорваться с цепи. Но не сегодня, не сейчас.

Слежу за ее эмоциями. Лера смотрит на меня распахнутыми глазами, глубокими океанами, и шепчет:

– Прошу тебя… Поцелуй. Умоляю…

К черту договор! К черту все ограничения. Она права, нелепо, глупо, бессмысленно. Особенно, когда сам свои же правила нарушаешь.

Нападаю на ее губы. Рву, терзаю, как волк, что поймал аппетитного зайца. Валерия стонет мне в рот, а я захлебываюсь от эмоций и молний в паху, что вот-вот взорвутся и испепелят столетний дуб. Лера толкает язык и бедра мне навстречу. Но внезапно морщится и стискивает пальцы на плечах, будто сигнализирует «стоп», и я немного отступаю. Целую, отвлекаю, чтобы избавить от неприятных ощущений.

Чуть-чуть отстраняюсь, невеста закусывает вспухшую губу, сильнее вжимает пальцы в мои ягодицы и кивает.

«Я готова» – говорят ее глаза, «Я хочу тебя» – говорят ее руки, что настойчиво терзают мое тело, и губы, что беззвучно складывают слова.

И я толкаюсь вперед, как поршень, преодолевая сопротивление. Мне приходится придавить угловатые плечи к постели, чтобы Лера не сделала себе больней. Глотаю с поцелуем ее крик. Ору в душе, потому что не представляю, как это больно. И не хочу представлять.

Меня трясет от перевозбуждения, от осознания, что уже занес ногу над пропастью. Кажется, стоит шевельнуться внутри нее, и я изольюсь без особых усилий, стоит взглянуть на Валерию, и меня уже не спасти.

– Как ты, ромашка? – ласкаю ее невесомыми прикосновениями губ, утыкаясь в измокший висок, целую ухо. Шепчу: – Не молчи…

– Печет немного, – отвечает она едва слышно и стыдливо прячет лицо на моем плече. Внезапно вгрызается в него, а потом скользит язычком по укусу и щекочет зубами кожу. – Спасибо, Генри, – резко и надломлено выдыхает. И плачет. Навзрыд.

Пока я плавлюсь от желания пронзать ее собой, до упора и дикого необузданного желания разрядиться, она мучается страхами и печалями? Я не могу их забрать, но постараюсь отвлечь.

Шепчу в волосы что-то бессвязное, губами собираю сладкий бисер ее пота со лба, даю ей время опомниться, расслабиться.

– Спасибо… – ее потряхивает уже меньше, но голос все равно изломан хрипотцой.