Шарм, или Последняя невеста

Не замечая холода, бегу за Валерией. Волосы частично выбрались из прически и золотыми лентами вьются за ее спиной. Быстрая, как горная лань. Приподняв юбку, скользит по морозной улице и не оборачивается. Ну, дорогуша, даже если я противен, не по-человечески будет тебя бросить одну.

Еще несколько секунд, и Лера растворяется в темноте между зданиями. Только слышится легкий шелест юбки в тихом морозном воздухе.

Найду, отдам девушке полушубок, и тогда уже можно забыть о вложенных в никуда средствах. Ни грамма не жалею: в этой встрече есть свой необыкновенный шарм, и я запомню этот день надолго.

Натыкаюсь на светлые туфли: каблук высокий, модель вычурная, как и малиновое платье. Развалились в снегу и еще теплые от ее ножек. Смеюсь, прижимая их к себе, и спешу дальше. Так и хочется заорать на всю улицу: «Золушка, выходи!». А она, глупая, прячется.

Долго ищу и упираюсь в тупик.

– Валерия, где ты? Замерзнешь же, дуро… – спохватываюсь. Обидится же! Поправляюсь: – Глупая, выходи.

Но она не отвечает. Растворилась в темноте улиц, словно снежинка, что упала мне на нос и в миг стала водой.

«Если снежинка не растает, в твоей ладони не растает…»

Я иду назад и понимаю, как промахнулся. Стоит ли пробовать, чтобы потом жалеть? Мачеха слишком плохо знает свою приемную дочь. Чтобы не сказать больше: она просто совсем девочку не знает и осознанно хочет от нее избавиться. Или за счет слабости падчерицы мечтает подкормить карманы младшей дочери. Нечестно ведь.

Уже на выходе из тупика мне слышится короткий, едва различимый всхлип.

Глава 9. Валерия

Тело пронзает холодными стрелами, но я стискиваю губы до боли, сжимаюсь, как пружина, стараясь не шуметь и не выть от беспомощности. Я привыкла идти по жизни, сцепив зубы. Терпела удары мачехи по лицу за мелкие проступки, молчала, когда она орала на меня за то, что я – любимая дочь отца. Бесконечное: «Ты сделаешь папочке только хуже, попробуй только пожаловаться, пошла вон с моих глаз, страшилище!». И удары, бесконечные удары по щекам, иногда по губам. Даже сейчас я словно чувствую, как под кожей растекается жар от ее прикосновений. И я молча уходила, потому что не могла себя защитить. Не могла дать сдачи. Пять лет личного ада превратились в настоящую школу жизни.

Комкая в кулаках холодную ткань платья, молюсь, чтобы Север не услышал мое дыхание. Это гиблое спасение мне ни к чему. Лучше на улице замерзнуть, чем потом душу рвать. Знаю, что мамаша не оставит меня в покое и все равно бросит кому-то в койку, только бы выплыть из долгов, но сейчас я до ужаса боюсь одного – столкнуться снова с его золотым взглядом и утонуть в нем.

Тихие шаги умирают в глубине домов, я облегченно выдыхаю и позволяю себе всхлипнуть. Получается слишком громко. Быстро замыкаю боль в себе и сворачиваюсь еще плотнее в клубок: меня не должны заметить.

Пусть Генри отойдет подальше, тогда можно будет выбраться из укрытия. Через несколько минут разомнусь и сбегу домой. Не представляю, как я это сделаю без обуви и одежды, но мне уже все равно. Всего-то несколько кварталов вверх по проспекту: там живет тетя Леся – единственный неродной человек, что ближе всех близких.

– Зачем ты так? – вдруг пролетает над головой басистый голос Генри. Я сжимаюсь, как тугой бутон ночного цветка.

Теплые руки тянут вверх и прижимают к себе, заставляя раскрыться. Север накрывает меня меховой накидкой и приговаривает, как глупо получилось. В окоченевшие ладони, как птица, влетает биение чужого сердца.

Меня ведет от неожиданной близости, шарм стремительно опоясывает, будто канатом обматывает шею и грудь, и я трясусь, не в силах унять волнение и страх.

– Ну-у-у, совсем замерзла, – шепчет Генри в мои выбившиеся из прически локоны и, придерживая за плечо, приседает. Почти падает на колени. Долго путается руками в ткани юбки, а я не понимаю, что он хочет сделать, но не могу противиться – заледенела совсем.

Цепляюсь за широкие плечи Генри и тянусь к его теплу. Неосознанно. Шелковое платье напоминает корку льда, и каждое движение тысячами лезвий царапает кожу.

– Что в-в-вы делаете? – выдыхаю сиплым шепотом и стараюсь удержать равновесие.

– Золушка туфли потеряла, пытаюсь их вернуть, – Север смеется, но как-то сдавленно и глухо…

– А м-м-может, я хотела замерзнуть?

Он поднимает глаза, бросает юбку, так и не добравшись до моих ног из-за сотен слоев, и встает. Подцепив двумя пальцами, тянет подбородок вверх и заставляет смотреть в глаза. Изучает мое лицо: ныряет в глубину глаз, скользит взглядом по ресницам, пересчитывая, гладит по щекам и застывает на губах. От невидимого прикосновения по коже мчится колкая щекотка, отчего приходится стиснуть губы. Я задерживаю дыхание, но унять дрожь не получается, и зубы звучно цокают друг о друга. Сжимаю рубашку на груди Севера и прикрываю ресницы, чтобы не смотреть в прищур его золотых глаз.

– Мне уйти? – как-то злобно и натянуто говорит Генри.

Мотаю головой.

– Тогда зачем этот цирк? Ты решила убиться? Неподалеку мост есть.

– Я д-до него не д-д-добежала, – подрагиваю и сильнее сцепляю пальцы: ткань хрустит и трещит. В кончиках пульсирует ток, виски сжимает от понимания, что я попалась. Шарм у Генри – настоящая паутина, я теперь не выпутаюсь.

– Совсем свихнулась? – темная бровь приподнимается. – Лера, так поступают только маленькие девочки без головы на плечах.

Адреналин в крови закипает, и получается выдать на одном дыхании:

– Я же самоуверенная дурочка – кроме себя никого вокруг не вижу и в жизни ничего не понимаю, – хочу оттолкнуться от него, но не могу разорвать крепкие объятия.

– Глупости! Я просто спровоцировал тебя, – Генри тянет меня из тесного угла, но руки не размыкает, прячет от холода своим широким телом, пытается завернуть в себя, как в одеяло. Чтобы выйти из укрытия, нам приходится прижаться друг к другу еще плотней. Его тепло приятное и не отталкивающее, от этого подкашиваются ноги. – Ох, и место выбрала, здесь же вонь жуткая, – ворчит Север, и его руки не дают упасть и согревают спину сквозь шелк платья.

– Я н-не успела выб-б-рат-ть получше, – заикаясь, говорю и растягиваю задубевшие губы в улыбку. – А зачем провоцировали?

Он улыбается, накрывает крепкими руками, прячет от мороза. Генри тоже дрожит, а я виню себя за то, что вынудила его рискнуть собой. Глупо получилось.

– Понравилась ты мне, – говорит открыто, а меня качает. Да врет же! Но Генри не перестает откровенничать: – Надо было проверить почву: рыхлая она или болотистая.

– И? – вжимаюсь в его плечо. Мы медленно идем мимо витрин с игрушками, я еле ступаю, потому что ноги от холода превратились в два бревнышка.

– Держи, Золушка, – Север протягивает мне туфли, а я отшатываюсь. Вряд ли смогу туда впихнуть деревянные от мороза колодки. – Что? Не твой фасон?

– Матушка постаралась, – опускаю глаза и растягиваю ненавистную юбку окоченевшими пальцами.

– Ну, она, видимо, хотела, чтобы ты выделялась в толпе ярким малиновым пятнышком. Пойдем, Лера, а то заболеешь, – широкая ладонь зазывает и качается перед лицом. – Ну же!

– Я не хочу назад. Не заставляй… – впервые перехожу на «ты» и замечаю в глазах цвета крепкого чая блеск победы. Но он тут же гаснет, будто на смуглое лицо Севера наползла маска равнодушия.

– Тогда ко мне? Здесь недалеко, – Генри наклоняет немного голову, черные волосы рассыпаются по высокому лбу, а я пытаюсь прочитать его эмоции. Ни единой, словно он сделан из камня. Только теплого камня. И так хочется согреть возле него руки, но я прячу задубевшие ладони за спиной.

Меня грызут сомнения и страх. Не влезу ли я в петлю еще больше? Шарм давно заплел душу, как мощные лозы актинидии, но есть еще мизерная возможность уйти. Попросить подвезти к тете Лесе? За пару недель вся магия мужчины выветрится, и я попытаюсь жить дальше. Но как же папа? Получить возможность помочь самому важному человеку и отступить в последний момент? Да и Валентина задушит меня своими обвинениями, подкинет новую змею в кровать.

– Обещаю вести себя прилично, – говорит Север и легко касается моих волос на плечах, пропускает указательный палец в завиток и дает ему спружинить. Я непроизвольно отступаю. Это «прилично» меня и пугает. Слишком приятна его близость, да и он не кажется испорченным мажором, как я представляла.

– Так, – он неожиданно фыркает, выбрасывает туфли в снег и подхватывает меня на руки. – Пока мы будем болтать, ты лишишься ног, а я буду виноват. Твоя же мать меня потом и сожрет.

– Она будет только благодарна, – понимаю, что ляпнула лишнее. Утыкаюсь в широкое плечо и прячу глаза. Как же тепло в его руках, как же хочется замереть в этом мгновении, пока он не разобрал, что я ему совсем не подхожу.

– Неродная тебе? – тихо спрашивает Генри и уверенно шагает по дороге к частному поселку. Прижимает меня к себе, как что-то ценное. Страшно, что будет дальше, но я не сопротивляюсь. И сил нет, и желания.

– Мачеха, – мое дыхание проникает сквозь тонкую ткань его рубашки, и я чувствую, как Генри вздрагивает. Обнимаю мужчину за шею и стараюсь укутать своей меховой накидкой, чтобы хоть немного передать ему тепла. Он мягко улыбается на этот жест, но почему-то мне кажется, что на его губах застывает печаль и боль.

Золотистый взгляд сползает по моему лицу на губы, и я пялюсь на Генри, не в силах отвести глаз. Высокий лоб, выраженные поперечные морщинки, скос ровного носа и слегка посеревшая от холода смуглая кожа. От света фонарей темные волосы кажутся с синим отливом. Тонкая линия губ прячет белую нить ухоженных зубов, а ресницы прикрывают глаза цвета сухой травы

Морозное дыхание стягивает кожу, обвожу языком обветренные губы и замечаю взгляд Генри.

– Тогда не позволим ей злорадствовать, – говорит он хрипловато и, сворачивая к охранному корпусу, стучит ногой по воротам. Знаю, что галерея – это его дом, только вход в жилую часть с другой стороны.

Я любуюсь мужественным углом чисто выбритого подбородка Севера, а он строго бросает в сторону: – Игорь, набери Егора: пусть валит домой!

– Да, конечно, – кто-то отвечает, а меня от слабости неожиданно накрывает темнотой. Я прижимаюсь к Генри и почти задыхаюсь от терпко-мускусного запаха его кожи.

Глава 10. Генри

Что я творю? Петля на шее все туже, гвоздь в сердце все глубже, а надежд меньше и меньше…

Несу Валерию в гостиную, а сам подыхаю от эмоций. Почему не предложил просто отвести ее домой, ведь машина была на стоянке? Я. Не. Знаю. Хотелось растянуть время и позволить себе побыть рядом с мечтой, наверное.

Вдруг это первое ошибочное впечатление, вдруг она играет и манипулирует мной? Как мачеха с престарелым инвестором. Яблоко от яблони… Или рядом выросла гибкая ива: роскошная и незабываемая?

Я же искал невесту совсем другую, мне не нужна была симпатия! Вот же, очередная пакость Вселенной, что привыкла ставить мне персональные подножки. Пять лет прятался в толстой корке равнодушия и в один миг позволил себе слабость.

С одной стороны договоренность с Валентиной провалилась, а с другой эти синие глаза, что, не закрываясь, следят за мной, словно пытаются вынуть душу из тела, распускают во мне странные новые ощущения. Мне безумно страшно, но и хочется зайти немного дальше. Совсем малость, на миллиметр, потому что я изголодался по теплым и нежным рукам женщины.

Жарко от взгляда Валерии, и меня немного трясет от прохладных пальчиков на груди. Я совсем не замерз несмотря на глубокую десятку мороза на улице. Плевать – я сейчас внутри не хуже розжареного камина, но за гостью беспокойно. Ведь она была босая и на холоде просидела намного дольше меня. Это еще хорошо, что я побежал следом. Идиот, сначала довел, а потом спасать бросился, должен был не допустить, а навлек на нее беду.

От девичьих губ, что выпускают горячее дыхание и касаются моих щек, хочется расколоться на части. Тугой узел, сжимая до приятной боли бедра, заставляет меня прибавить шаг и осторожно опустить Леру на диван. Быстро отхожу за барную стойку, чтобы спрятать возбуждение.

– Ты какой чай любишь? – мой голос будто льется из подмороженного динамика. Клацаю по панели электро-чайника, достаю закуски и фрукты из холодильника и оборачиваюсь, когда девушка долго не отвечает.

Она странно дрожит и скручивается на диване. Светлые волосы падают в сторону и касаются пола тонкими кисточками прядей. Щеки бледные, влажные от слез, а глаза у девушки плотно закрыты.

Подхожу и касаюсь худеньких ладоней. Холодная, как лед, кожа синевато-сиреневая. Сильно прихватило, осознаю, что чай не поможет.

– Лера? Как ты себя чувствуешь? – приподнимаю ее за дрожащие плечи, но она вяло откидывается назад. Почти теряет сознание от переохлаждения. Резкое тепло вызывает сильный приток крови, от этого здоровому человеку станет худо. Платье, как доспехи, облепляет ее, но не нагревает, а лишь мешает. Шелк под пальцами мокрый и мерзкий.

Соображаю туго, но спохватываюсь и стаскиваю с Валерии меховую накидку.

– Извини, Золушка, но я должен тебя раздеть, – шепчу и вдыхаю запах полевых ромашек.

Она отвечает слабым стоном, пытается схватить меня за руку, но соскальзывает.

– Лера, ну, давай же, – приговариваю и тяну ее на себя. Где это чертово платье расстегивается?

Молния на спине, нащупываю кончиками пальцев «собачку», но в зубья застежки немыслимо и невовремя попадает ткань. Ругаюсь благим матом, снова кладу Леру на диван. Вдох, вдох, еще один. Долгий и болезненный выдох. Только бы потом не жалеть.

Ножницы в кухонном столе нахожу быстро, разрезаю швы на плечах девушки и освобождаю ее от тяжелого платья. Валерия закатывает глаза, светлая кожа наливается багрянцем, и я чувствую, как она сгорает под моими руками.

Стараюсь не смотреть на высокую грудь в нежно-персиковом лифчике и не опускать глаза ниже. Трогаю ее везде, знаю, что эти прикосновения врастут под кожу и впечатаются в память, но все равно – я должен убедиться, что она в порядке.

Лера холодная и горячая одновременно. Пальцы ног и рук больше всего пострадали: они насыщенно-бордовые с синюшными пятнами на кончиках. Уверен, что жжение и покалывание сейчас затмевает все другие ощущения Валерии.

– Идиот! Еще бы дольше думал! – ворчу и злюсь на себя. – Лера, держись…

Звать на помощь некогда, сейчас нужно просто выровнять температуру.

Беру девушку на руки и несу в ванную. Сам не раздеваюсь. Прижимая ее к себе, встаю под прохладную воду в душе. Это поможет. Должно помочь. Бабушка всегда так делала, когда я отмораживал промокшие на горке ноги.

Вода, обнимая, остужает меня, выталкивает из тела похотливые мысли. Держу девушку на руках и сползаю на пол кабинки. Откидываясь затылком на стену и прикрываю глаза. Хочется запереться и спрятаться, но я не могу ее сейчас оставить, должен взять себя в руки.

– Это глупо… – вода переплетает мои слова с порывистым дыханием девушки, а я понимаю, что прыгнул с обрыва в пропасть. Вот что значит коварная женщина обвела вокруг пальца! А как Лере жилось с ней под одной крышей? От предчувствия, что Валентина еще не все сказала, не весь яд выплеснула, стискиваю зубы до хруста.

Ведь самое сложное впереди.

Выползаю из душа, стараясь не рухнуть на скользком кафеле. Лера прижимается ко мне неосознанно, губы сжаты до бледной кривой, глаза заперты наглухо. Она в горячечном сне, я знаю. И надеюсь, что не вспомнит, как мне пришлось ее приводить в чувства.

Несу прямо в комнату, а по дороге набираю полную грудь воздуха. Последний штрих, а потом можно и убежать в свою личную темноту.

Мы оба мокрые, липкие. Стаскиваю ногой покрывало с кровати и кладу Леру сначала на него, стараясь не намочить постель. На миг отстраняюсь, чтобы найти махровый халат в шкафу, на ходу сбрасывая рубашку и выжимая из волос влагу. Еще нужна сухая простыня, беру и ее тоже.

Лера поворачивается на спину, дышит в потолок и, не открывая глаз, что-то говорит одними губами. Я не слышу, но сердце екает от этой уязвимости гостьи.

Несколько вдохов, и я решаюсь снять остатки ее одежды. Быстро. Глаза держу в мертвой точке, в самом темном углу комнаты, но от взгляда все равно не ускользают насыщенно-розовые соски и мелкие кудри волос ниже пупка.

Обтираю девушку сухой тканью и заворачиваю в халат. Машинально, стараясь представлять, что она просто пациентка. Аха, только под мокрой тканью брюк неоднозначная реакция на женское тело. Вот извращенец!

Когда Лера оказывается спрятана под халатом, я осторожно расплетаю ее волосы и сушу их простыней. Тяжелые кудри, длинные и пахнут ромашковым полем.

– Поспи немного, – перекладываю девушку на подушку и закутываю в одеяло. Я все равно сегодня не усну, потому еще какое-то время стою над ней и мучаюсь от угрызений совести. Если бы не моя выходка, ничего бы не случилось. Только бы не воспаление… Что там еще делала бабушка, когда я приходил домой с гулек, похожий на сосульку? Горячее вино, точно!

Глава 11. Валерия

Открыв глаза, я сталкиваюсь с золотым знакомым взглядом. Зрачки Генри расширяются, и мне кажется, что я проваливаюсь во тьму снова. Задыхаюсь в ней, путаюсь в нитях шарма и намертво ввязываюсь в ловушку.

– Как ты? – Север поджимает виновато губы, приподнимает меня и помогает сесть. Что-то теплое и гладкое вкладывает в руки, а я отстраняюсь, стараясь глубоко не вдыхать. Его аромат сводит с ума: черные мушки разлетаются перед глазами, и низ живота стягивает томной болью.

– Лера? – присев на край кровати, Генри придерживает за донышко невысокий стакан. Север переоделся в легкую футболку и домашние брюки, волосы небрежно распушились, но в глазах читается все такой же строгий и властный собственник и хозяин.

– Где я? – хриплю и подтягиваю одеяло до подбородка, судорожно вспоминая, что случилось.

– У меня дома, – спокойно отвечает Генри и подталкивает к губам стакан с вином: мускатный и пряный запах приятно согревает легкие. – Пей. Ты переохладилась, нужно восстановить силы.

– Что это? – пробую осторожно и стараюсь не замечать прикосновения рук Генри. Но его пальцы, как нарочно, скользят по тыльной стороне ладони, придерживая стакан от падения, отчего я вздрагиваю и вжимаюсь в спинку кровати.

– Бабушкин рецепт, – мужчина натянуто улыбается и встает. Отходит к двери и прячется в тени. – Извини, что так получилось. Я не думал, что ты…

– Такая слабая?

– Нет, – он переходит в круг света и, зажмурившись, резко отходит назад, словно боится попасться мне на глаза. Выдыхает: – Нежная.

И минуты застывают в его сказанных словах, примораживаются на губах с легкой улыбкой.

Мы молчим и смотрим друг на друга, будто огорошенные чем-то тяжелым. Мне, и правда, так плохо, словно я головой ударилась, а от его взгляда совсем становится душно. Все это шарм: он всегда такой сильный первые минуты, часы, дни… Вплетается под кожу дикими лозами вожделения, вливается слабым ядом в кровь. Постепенно убьет, не сразу, по чуть-чуть. Потом вся тяга мужчины окажется миражом, сказкой, что заканчивается не хеппи-эндом, а моим разбитым сердцем. Нужно просто не допустить этого. И дернуло же мачеху выбрать именно Генри.

Север оттаивает первым. Обрывает взгляд и прячет руки в карманах.

– Ты хочешь есть? – спрашивает он, глядя в пол.