Шарм, или Последняя невеста

– Разве ковры страдают чувством голода? – говорю серьезно и делаю первый глоток напитка. Давлю смех в груди, потому что он сейчас будет похож на истерику. Теплое терпкое вино с привкусом гвоздики и лимонной цедры приятно щекочет язык и согревает горло.

– Ковры? – переспрашивает Генри и все-таки смотрит в глаза.

Я перевожу взгляд вниз и показываю на высокий белый ворс. Сглатываю, стараясь не думать, как оказалась вне платья, что горкой валяется у кровати.

– Ты же у палаца спрашивал?

Легкий хмык Герни мне кажется сдавленным и печальным. Что тебя мучает, Север?

– Лера, если тебе неприятно мое общество, скажи сразу. Как только ты будешь хорошо себя чувствовать, отвезу домой.

– А как мне понять, что тебе приятно со мной рядом? – последние слова тонут в глубине пустого стакана. Глинтвейн был неожиданно-приятным на вкус, и теперь я слабо соображаю от легкого опьянения.

– С чего ты решила, что…

– Иди сюда, Генри, – зову его и протягиваю руку.

Он мнется, жует губы и снова отступает.

– Можно добавки? – показываю ему стакан, качаю из стороны в сторону. Я умею прекрасно делать вид, что все хорошо. Могу выть волком в душе от боли, а в глазах никто этого не заметит. Стараюсь сейчас отключить свою душу и подумать об отце, ведь по сути я смогла заинтересовать мужчину. Насколько далеко это зайдет – другой вопрос. И смогу ли я с этим жить – еще один.

– Конечно, – Генри решительно подходит ближе.

Я рассматриваю его высокую фигуру и хмурое лицо, а когда Север протягивает широкую ладонь, отодвигаю стакан к себе ближе.

– Ты не ответил.

– Ответил, – отвечает резко и наклоняет голову. – Еще вчера.

Его рука оказывается слишком близко, теплые пальцы переплетаются с моими, и Герни мягко забирает стакан. Я помню, что она сказал на улице, но хотелось бы услышать это снова.

Мужчина исчезает из комнаты, как настоящий северный ветер. Стоило прикрыть глаза от волнения, оказалось, что в комнате я уже одна.

Приподнимаю одеяло. На мне только халат, белье аккуратно сложено на стуле с высокой спинкой. Еще никто не видел меня голой: от этого кровь ударяет в лицо, и становится жарко.

Справляясь с дыханием, выбираюсь из кровати. Она пропиталась ненавистным шармом: это почти как добровольно лечь в постель из свежей крапивы.

Качаясь, отхожу подальше, но не могу удержать ног. Хватаюсь за угол и прижимаюсь к нему всем телом. Сейчас рухну…

– Зачем ты встала? – подлетает Север. Я хочу отступить, но сильная слабость подкашивает ноги, и мне приходится вцепиться в мягкий трикотаж его футболки.

– Я… – не знаю, что ему сказать. Не знаю, как выпутаться из этого. Наслаждаться сейчас, а потом пожалеть? Я боюсь. Так сильно боюсь, что едва держусь, чтобы не разрыдаться. – Генри, мне нужно выйти, – прикусываю губу и прячу взгляд.

– Идем, – он придерживает меня за талию и ведет в конец огромной комнаты.

– Спасибо, – шепчу и дышу через раз.

Убедившись, что я твердо стою на ногах и придерживаюсь за умывальник, Генри оставляет меня одну. Его улыбка, такая же странная, как и наклон головы, замирает перед глазами. Что его тревожит? Чувство вины? Глупости! Я сама виновата. Тогда что?

Пока умываюсь, замечаю, как осунулось лицо, как растеклась тушь, и я похожа сейчас на страшилище. Волосы завились от влаги и спутались ото сна. Расправляю локоны пальцами и наспех привожу себя в порядок.

– Не удивительно, – говорю, выйдя из ванны, – что ты так испугался. – Ловлю его горячий взгляд и не позволяю отвернуться. – Я похожа на ведьму из страшной сказки.

– Неправда, – глухо смеется Генри и подходит ближе. Кладет руки на стену над моей головой и прижимается всем телом. – Мне пришлось тебя раздеть, – говорит он тихо, а я чувствую каждую напряженную мышцу, каждый изгиб и выступ его мускул. Он возбужден, а в глазах горит предсказуемый голод.

– Это плохо? – сглатываю.

– Смотря как посмотреть, – его взгляд ныряет в угол туго запахнутого халата, а я не знаю куда деть свои руки. Упираюсь в крепкую грудь пальцами и боюсь пошевелиться. Под ладонями мощно толкается его сердце.

– Генри… – его имя так приятно ложится на язык, оно раскатывается бархатистым звучанием в груди и застывает окончанием между лопаток. – Почему Генри?

– Что, почему? – шепчет он, и горячее дыхание касается моего лба, шевелит волосы.

– Почему тебя так назвали?

– Мой папа – англичанин, женился на русской домохозяйке.

– Точно, я где-то это слышала, – отвечаю едва слышно и понимаю, что больше не могу находиться в кольце его рук. С ума схожу.

Теплое дыхание дразня вплетается в волосы, а сухие губы неожиданно прижимаются ко лбу.

– Ты какой-то сладкий сон, Золушка.

– Не боишься проснуться в холодном поту, вдруг все это превратится в ночной кошмар?

– Боюсь.

– Зачем тогда… – запинаюсь. Манящие губы оказываются слишком близко. Обжигают, прикасаются невесомо к мои губам. Я падаю, сползаю по стене, держусь только за сильные руки и свое слабое самообладание.

– Я не знаю. Ты, как росянка, манишь меня ароматом. Валерия…

– А ты совсем не похож на комара, – шепчу, и Генри запечатывает смешливые слова поцелуем. Скользит языком по губам, раскрывая их настойчиво, и давит, давит до стона своей властью. Горячей страстью, смешанной с помешательством. Пока я не отрываюсь, хватая ртом воздух, и не отталкиваюсь, что есть сил, и отворачиваюсь, чтобы не позволить Генри снова напасть.

Он отступает, смотрит исподлобья и сухо проговаривает:

– Вино на тумбочке, – и пулей вылетает из комнаты, словно я обвинила его в страшных грехах.

Глава 12. Генри

Лера будто ежа поцеловала. Скривившись, оттолкнула меня и отвернулась. Закрыла глаза и сжалась в комочек у стены. Замерла, как льдинка, словно боялась, что я ее еще раз трону.

А меня это так бабахнуло по голове, что я чуть не отъехал. Больно ведь видеть в глазах девушки вместо симпатии отвращение. Я не смогу через это пройти еще раз, лучше пусть все остается, как есть. Прожить до старости в одиночестве – хороший выход. Я ведь заслужил? Заслужил…

Вылетаю в холл и жмурюсь от собственной дурости и слабости. Кол в штанах и дыра в мозгах. Я – идиот!

Марина ведь почти так же морщила губы и так похоже комкала рубашку на груди. И отпихивалась, и сопротивлялась. Оди-на-ко-во.

Не могу больше, не хочу. Жить бок о бок с человеком, которому нужны только твои деньги, а душа сто лет сдалась – мне неинтересно. Да и будь я умнее, я бы пользовался: подкидывал женщин ногами, менял, как перчатки, покупал бы их в прямом смысле, но я не могу. Мне одна нужна: теплая, нежная и моя. Больше не надо. Я – однолюб.

Хоть первая невеста и не запала глубоко в душу, но она мне нравилась по-настоящему. Я готов был кольцо на палец надеть, пока не узнал, что Марина со мной ради денег. В тот день она и погибла.

Никто не виноват, просто не справилась с управлением, но совпало так, что я ел себя на завтрак, обед и ужин несколько лет, прокручивал наш последний разговор и пытался понять, в чем же был неправ. Да во всем: я просто не должен был с ней связываться. И с Дашей тоже.

Доказать мою вину за изломанные судьбы девушек невозможно, но голос бабки до сих пор в ушах звенит: «Та невеста будет последней, которую ты полюбить не сможешь! Все, к кому прикипишь сердцем, пострадают!». Замкнутый круг не разорвать, жизнь не изменить щелчком пальца – я такой, какой есть, с этой невидимой ношей на плечах.

Несколько часов стою в гостиной у окна и смотрю на разодетый в снежную шубу город. Огни гаснут, один за другим, а я не могу оторвать взгляд от темного горизонта. Звезды, месяц подрагивают в морозной дымке, а у меня все плывет и качается перед глазами.

Я должен отказаться от этой затеи и отпустить девушку: ничего не получится, я привязываюсь быстрее, чем хотелось бы. Не выдержу три месяца, не смогу.

Когда ноги уже не держат, я приседаю у окна прямо на пол и до рассвета смотрю в одну точку. Нет сна, нет воли сказать «нет» своему распахнутому сердцу, но я должен.

Стоит найти ту, которую точно не смогу полюбить. С Валерией дело не в красоте, дело в какой-то силе в ее синем взгляде, в тонком запахе полевых ромашек, в золоте волос. От-пе-ча-та-лось навечно где-то в моей глубине. Почему? Почему именно она?

Ныряю лицом в ладони и мычу от безвыходности. Я не смогу теперь выбрать еще одну невесту и не переступить через себя. Это невозможно. Спать с другой, а думать о Валерии? Пропускаю сквозь пальцы горячий воздух. Как? Как она смогла так сильно меня зацепить? Так быстро зацепить! Никто пять лет не мог, а она взмахнула ресницами – и я у ее ног. Ну, точно ведьма, небось, приворожила! Бред, конечно, я в такое не верю.

Трясущимися руками достаю из-под дивана широкую коробку. Вытряхиваю содержимое на пол и несколько часов монотонно складываю одинакового размера кубики, сортирую их по цветам. Перемешиваю, а затем снова и снова создаю разноцветные башни и столбы. Это успокаивает, это умиротворяет.

Шорох чужих шагов застывает за спиной. От неожиданности я сталкиваю сложенные пирамиды, сдерживаю дрожь и снова начинаю складывать. С начала. Снизу доверху. Красный, оранжевый, желтый....

– Генри? – не буду смотреть ей в глаза, не буду. Не могу, не могу. Пусть думает, что хочет. Отвезу ее домой, и на этом все. Зеленый, голубой, синий… Снова все падает. Начинаю заново.

Она подходит ближе, и каждый шаг отдается волной мурашек на моих плечах. Я даже колебание воздуха чувствую. Вот Лера встает совсем рядом, край длинного халата почти касается моего бедра. Красный, красный, красный…

Лера складывает руки на груди и, глядя на растянутое утреннее небо за окном, тихо проговаривает:

– Ты совсем не спал.

Молчу. Уплываю в себя, прячусь от ее голоса, взгляда, очертаний на фоне окна.

И девушка больше не роняет и слова. Стоит еще несколько минут, а затем разворачивается и прямиком идет в кухню. Она смежная с гостиной, разделена только барной стойкой.

Слышу, как стучат шкафчики, шелестят пакеты.

Играем в молчанку около часа, пока дом не наполняется ванильно-сладкими запахами жареных оладий и тепко-ячменным ароматом колумбийского крепкого кофе. Глаза щиплет от недосыпа, тело ломит от усталости, а желудок уже не против перекусить. Предатель.

Но я не могу говорить. Особенность такая: когда сильно волнуюсь, словно в камень превращаюсь, и, чтобы меня расшевелить, нужно только дать время. Психолог говорит, что у меня начальная стадия аутизма, Синдром Аспергера, что не развился в детстве и при сильных потрясениях может немного мешать жить. В эти моменты, я понимаю, что происходит, но ничего не могу сделать. Ухожу в себя, будто черепаха, прячусь под панцирь.

– Генри, – девушка садится рядом и берет кубик из моей ладони. Мой кубик.

Не могу смотреть, скольжу взглядом по полу, изучаю ее худые руки, вытянутые пальцы, аккуратные ногти.

Лера передвигает маленькие детали и, выкладывая их на паркете в узор, шепчет:

– Я раньше очень любила строить. Только у меня был конструктор с болтиками. Знаешь, такой, железный? – смотрит на меня, чувствую, что взгляда не отрывает, но головы не поднимаю. – А когда Валентина к нам переехала, я отдала конструктор сводной сестре. Только она их через месяц затаскала по дому, и мачеха заставила выбросить. Мол, мусор. Я тогда так расстроилась, ревела в подушку, как дурочка. Вроде и играть уже не хотелось, потому что выросла, но жалко было расставаться с любимыми вещами. Тем более, мне его отец подарил.

Я тянусь взять синий кубик, чтобы дополнить радужную башню, и сталкиваюсь с ее пальцами. Прошибает током, одергиваюсь и отодвигаюсь. Моя личная темнота идет трещинами.

– Генри, скажи, зачем ты пристал ко мне на приеме?

Не могу говорить. Сжимаю в кулаке кубик и слышу, как он скрипит под пальцами.

– Зачем на ужин пригласил? – допрашивает Лера, а я увожу взгляд в сторону.

– Зачем на танец позвал? – еще вопрос. Каждый, словно ведро холодной воды на голову: отрезвляет.

– Зачем гнался за мной? Спасал, домой привез? Отогревал… – она сипит, но продолжает: – Ухаживал…

Молчать так жестоко, я знаю, но рот не открывается. Я в коконе своей психики, и будет лучше, если Лера просто сейчас оставит меня в покое.

– Генри? – она чуть повышает голос и касается моей руки. Настойчиво, и я не успеваю убрать. – Зачем ты целовал меня? Не делай вид, что не слышишь. Отвечай!

Последнее громкое слово вырывает меня из оцепенения. Я поднимаю гневный взгляд и разбрасываю одним движением руки построенные башни. Лера садится на колени, подминая под себя халат, и начинает поправлять квадратики.

– Тебе неприятно быть рядом со мной?

– Тебе нужно уйти, – отвечаю сухо.

Она водит руками туда-сюда, перекладывает с места на место квадраты, а потом говорит:

– Мне некуда идти.

– И чем я могу помочь? – холодным чужим голосом.

Лера пожимает плечом, молча встает и идет к выходу. Я смотрю ей в спину и не понимаю, что делать дальше. Остановить? Или позволить уйти? Егор отвезет ее домой, и я просто забуду об этом дне. Опускаю взгляд на разложенные на полу деревянные квадраты.

«Женись» – складывают они слово.

Глава 13. Валерия

– Тебе нужно уйти, – Генри не смотрит в глаза и говорит нейтрально, отчего во рту становится совсем сухо.

А чего я ждала? Что брак по расчету окажется сладкой сказкой?

Утром решила для себя, что сделаю все возможное, чтобы помочь отцу. Я буду плохой дочерью, если откажусь сейчас. Генри – хороший мужчина, а что полюбить меня не сможет, ничего, моей любви хватит на двоих. Потому последнее, что я могла сделать, чтобы удержать его – это выложить слово из кубиков на полу и ждать, что Север меня не оттолкнет и остановит. Но в спину упирается жестокое молчание.

На одеревеневших ногах возвращаюсь в комнату. Она пропитана его запахом, силой, властью. Пронизана шармом, как весь дом. Мне одновременно и плохо, и приятно здесь. Хочу надышаться. Хочу насладиться. А потом встану и уйду.

Север не спал всю ночь, осунулся. Из крепкого мужчины за эти часы превратился в измученного и брошенного ребенка. Кубики складывал, молчал. Жалость и беспокойство сковывают мои плечи холодными объятиями, но я не стану сейчас спрашивать у Генри о его слабостях – это было бы жестоко и некультурно. Если он решится, если потом захочет, поделится сам.

Как он знакомо прятал глаза, сопел, когда я трогала части конструктора и одернулся, стоило случайно коснуться пальцев. Что его так взволновало? Поцелуй?

У сына тети Леси, которому почти шестнадцать, есть что-то похожее. Он часто замкнут, молчалив и отстранен. Будто закрыт сам в себе. Мы знакомы с рождения, я выросла с ним бок о бок, почти брат. Я видела, как он подергивался от чужих прикосновений, как неосознанно качал корпусом, стоило нам выйти в магазин или общественное место. Будто улитка, что прячется в панцирь от малейшего вмешательства в ее внутренний мир. Поймать взгляд Артура, особенно, когда он волнуется, было очень сложно, но я за многие годы научилась с ним общаться и понимать – привлекала его теплыми разговорами, плавно, осторожно, но заставляла на себя смотреть. И мальчишка раскрывался, а сейчас он – лучший и самый верный друг, как и тетя Леся.

Она давняя папина знакомая. Я всегда мечтала, что однажды станет мне мамой, но сердцу не прикажешь – отец любил совсем других женщин: роковых, таких, как Валентина. Я злилась на него, пока была маленькой и не понимала многих вещей, а сейчас просто принимаю, как должное. Это его жизнь и его выбор.

– Ты правда хочешь этого? – тихий голос Севера заставляет меня подпрыгнуть. Обнимаю себя в попытке спрятать волнение, волосы падают на лицо и перекрывают видимость.

– Это поспешно, знаю, но…