Помоги проекту - поделись книгой:
Автор «Слова…» был бесконечно выше не только средневековых редакторов «Задонщины», но и того Софония, которому приписывается до сих пор её авторство. И всё же не исключена была возможность искажений уже на первом этапе — этапе создания «Слова…». С другой стороны, любой автор или переписчик, сознательно обрабатывавший древний текст для нового произведения, когда бы ни жил, всегда стремился сделать его понятным для своих читателей, по возможности не оставляя режущих глаз спаек, невыправленных имён и обстоятельств действия. Не всегда ему это удавалось. Но читатели и слушатели старались не замечать огрехов. Им важно было действие — детали, несущественные для фабулы, они пропускали мимо ушей или скользили по ним глазами. Однако то, что не видели средневековые читатели, ныне обнаруживали исследователи, обладавшие опытом анализа и тем его инструментом, который вскрывал любые, самые незаметные несоответствия, — анализом системным.
Метод расчленения «единого» текста на составляющие его отрывки, взятые из разных произведений, впервые широко применил К.Н. Бестужев-Рюмин при анализе состава русских летописей. Его развил и распространил А.А. Шахматов, который показал, что не только русские летописи в целом являют собой многократно составлявшиеся и пересоставлявшиеся летописные своды; даже сама «Повесть временных лет», лежащая в основе всего русского летописания, являет собой три последовательные редакции собранных воедино отрывков из сочинений византийских историков, переложений библейских книг, средневековых географий, юридических документов, оригинального текста хроникального характера, разбитого впоследствии по годам, — короче говоря, составлена из материалов самого разнообразного происхождения.
К «Слову…» метод текстологического анализа наиболее широко был применён академиком В.Н. Перетцем. Он сравнил обороты и выражения «Слова…» с теми, которые находятся в древнейших русских списках библейских книг — Псалтири, Евангелия, Апокалипсиса, книг пророков, — и нашёл любопытные соответствия. Это указывало, правда, не на заимствования, как утверждали (6, 226) скептики, а всего лишь на широкую начитанность автора. В.Н. Перетц первым сравнил эпитеты «Слова…» с теми, которые встречаются в литературных произведениях домонгольского времени и в устной поэтической традиции. Результаты получились весьма интересные. Оказалось, что ряд эпитетов — «бусый», «жестокий», «златокованный», «калёный», «лебединый», «синий», «сизый», «тисов», «широкий», «яркий» — полностью отсутствуют в древнейших собственно русских текстах, но известен, например, в фольклоре. А некоторые, как «синий», встречаются в памятниках сербского и болгарского происхождения.
Начало было многообещающим, но продолжения не получило. Вдова учёного В.П. Адрианова-Перетц развивала только изучение стилистики «Слова…» и возможность его сопоставления с фольклорным материалом. Но мне это ничего не давало. Отдельные выражения и фразы не являлись системами даже на микроуровне. Мне нужно было обнаружить несколько автономных устойчивых микросистем, чтобы они, будучи перенесёнными из одной макросистемы (песни Бояна) в другую («Слово…»), сохраняли своеобразие собственной микроструктуры, кристаллизованной для первоначальной макросистемы, а в новой — разве только слегка сглаженной в результате неполной замены имён, изменения числа глагола, искажения первоначального значения термина, его переосмысления, трансформации, — всё то, что критики отмечали в качестве ошибок, искажений и что не получало при анализе достаточно удовлетворительного объяснения из собственной системы «Слова…». Вот почему, размышляя, каким образом нащупать вход в XI век, я всё чаще приходил к мысли, что это возможно сделать только предварительно определив произведение Бояна, которое послужило своего рода матрицей для автора «Слова о полку Игореве».
Да как же можно это узнать?! — воскликнет, пожалуй, нетерпеливый читатель, которому могут надоесть столь долгие и скучные рассуждения о филологическом анализе. — Ведь у вас-то и нет ничего! Разве что несколько цитат из сочинения поэта XI века, да и то предположительных. А уж откуда они взяты…
Немного терпения. Автор «Слова…» не скрывал своей зависимости от поэта XI века, и только появление частицы «не» придало его заявлению противоположный смысл. Автор предупреждал, что он будет петь «по замышлению Бояню», то есть следуя за поэтом XI века. Каким образом? Переработав, приспособив для своих целей какое-то произведение Бояна. В этом произведении, следовательно, имелось изображение похода, может быть, со зловещими предзнаменованиями, картины битвы с «погаными» степняками, гибель героев или плен, последовавшее затем горе «земли» и, возможно, обращение к князьям с просьбой о помощи.
Кому могла быть посвящена песнь Бояна, отвечающая выделенным только что признакам? «Старому Ярославу»? Вряд ли. Из того, что донесли до нас о нём летописи, ничего похожего не находится. Битвы у него были, но не столько с внешними врагами, сколько с братьями. «Храброму Мстиславу»? Довольно вероятно, однако мы не находим в «Слове…» ни одного намёка на единоборство, которое, кстати сказать, кончилось победой Мстислава, поэтому ни о каком горе, ни о каком поражении, кроме как Редеди, и речи быть не могло. «Красному Роману Святославичу»? Он остаётся единственным из перечня, и всё, что мы о нём знаем, с несомненностью указывает именно на него. Даже то, что в «Слове…» нет больше упоминания его имени, хотя там неоднократно упоминается его родной брат Борис Вячеславич. Более того, как отмечают историки, почти все сведения автора «Слова…» о XI веке — за исключением отступления о Всеславе — концентрируются вокруг событий 1078–1079 годов и прямо приурочены к трагической для русской земли битве на Нежатиной Ниве и последующему походу Романа на Всеволода Ярославича.
Поэтому теперь, чтобы ситуация стала понятнее, я оставлю текст «Слова…» и обращусь к летописям и истории.
Для начала версия летописная.
9
(7, 176) В 1054 году в Киеве умер великий князь Ярослав Владимирович, оставив пятерых сыновей: Изяслава Ярославича, по старшинству получившего киевское княжение, Святослава Ярославича, которому достался в удел Чернигов с землями, и Всеволода Ярославича, получившего Переяславль; два других сына получили: Игорь — Владимир Галицкий, Вячеслав — Смоленск. Сначала умер Вячеслав и Игорь перешёл в Смоленск, по-видимому, как в более важный город; затем в 1060 году умер в Смоленске Игорь.
Умирая, Ярослав завещал сыновьям дружбу и взаимную поддержку. Совместные действия братьев, сохранявших завещанный отцом порядок, были успешными до 1068 года, когда их войска потерпели тяжёлое поражение от незадолго до того появившихся половцев. После этого восставшие почему-то киевляне изгнали Изяслава, освободив из заключения Всеслава Брячиславича, князя полоцкого, которому и вручили судьбу Киева. События, описание которых сохранилось в летописи, ненамного понятнее, чем строки, посвящённые Всеславу в «Слове…». Непонятна вражда Всеслава к сыновьям Ярослава; непонятно по каким причинам, среди которых нет и не может быть территориальных притязаний, воюют русские князья, представляющие Русь южную, киево-чернигово-переяславльскую, с князьями полоцкими, находящимися далеко на северо-западе. Непонятно требование киевлян у князей «коней и оружия», чтобы биться с половцами, а после отказа — почему бы? — освобождение именно Всеслава из темницы. В самом деле, ну какая связь между половцами и полоцким князем, враждебным — по летописи — киевлянам? Между тем меры помогли и больше ни о какой вражде киевлян с половцами в летописи и речи нет. Так может быть, Всеслав князь не полоцкий, а половецкий? Поэтому он и «утаивается» от киевлян и «рыщет волком» в соответствии со своим половецким тотемом? Но это, так сказать, к слову…
После бегства из Киева Изяслав обратился за помощью к польскому королю Болеславу II, тогда как Святославу и Всеволоду предстояло самостоятельно отбиваться от половцев, обороняя свои княжества. Что предпринимал Всеволод, остаётся неизвестным, хотя именно на Переяславльское княжество обычно обрушивался первый и главный удар степного набега.
В это время под стенами Чернигова произошло событие, которое на полтора с лишним столетия до появления монголов определило расстановку сил в Русской земле. Половецкий хан Шарукан (Шарук), родоначальник Шаруканидов, сыгравших впоследствии немалую роль как в истории Руси, так и в истории Грузии и северокавказских княжеств, подошёл к Чернигову с 12-тысячным войском. У Святослава Ярославича было всего три тысячи воинов, в четыре раза меньше. Однако сын Ярослава Мудрого и шведской принцессы Ингигерды, как значится в родословии русских князей, выступил навстречу половцам, тогда ещё не знавшим поражений, и не только одержал блистательную победу, но и захватил в плен самого Шарукана.
Если вспомнить, что половцы с тех пор неизменно выступали на стороне сыновей и потомков Святослава, а до конца его жизни ни одного половецкого набега на Русь не произошло, можно предположить, что отважный и умный черниговский князь воспользовался победой, побратался с Шаруканом и породнился с ним, взяв одну из его дочерей за сына.
(7, 177) На следующий год при поддержке братьев Изяслав Ярославич, придя с польским войском, вернул себе Киев. Но братский триумвират был уже непрочен. Через четыре года Святослав по каким-то причинам изгнал Изяслава не только из Киева, но и вообще из русских пределов и сам сел на его место. Что произошло между братьями, вряд ли мы когда-нибудь сможем узнать.
Большинство исследователей считает, что именно с этих лет русские летописи неоднократно переписывались в угоду только одной, в дальнейшем господствующей ветви «Рюрикова дома» — Всеволода Ярославича и его потомков. Академик Б.А. Рыбаков с удивлением отмечал, что о княжении Святослава Ярославича почти нет известий, а те краткие заметки, которые мы находим, за исключением победы над Шаруканом, исполнены самой откровенной злобы.
Талантливый историк М.Х. Алешковский высказал интересную мысль, которая объясняла приведённые выше и последующие факты, особенно важные для рассмотрения событий конца 70-х годов XI века. Алешковский предположил, что начиная со смерти Ярослава Владимировича записи об Изяславе и Святославе были не просто стёрты и заменены рассказом об основании Печерского монастыря, о волхвах и знамениях, но дополнены также вставками из «летописца Всеволода», поскольку записи неизменно обеляют этого князя и взваливают вину за всё происходившее в первую очередь на Святослава и его сыновей. Между тем, по зрелом размышлении, виноваты совсем не они, а как раз противная сторона, Всеволод Ярославич с сыновьями. Больше того. В этих статьях приведены разговоры, сообщить о которых летописцу мог только сам Всеволод Ярославич, причём опять-таки эти беседы неизменно рисуют Всеволода исключительно с хорошей стороны.
И ещё на один факт обратил внимание Алешковский. «Во время княжения Всеволода, — писал он, — произошло несколько насильственных смертей его соперников, удивительно выгодных этому князю. Смерти происходили при таинственных обстоятельствах: одного князя убили в его же войске ударом копья в спину, другого убили его собственные союзные половцы, третьего закололи, когда он ехал на телеге. И однако, летописец каждый раз находит слова для того, чтобы показать непричастность Всеволода к этим убийствам, хотя, например, половцы заключили мир с Всеволодом прежде, чем убить Романа (Святославича, брата Олега. — А.Н.), Ярополк ссорится с Всеволодом, хотя его убийца, по словам летописи, „дьяволом научен“, а Всеволод устраивает своему сопернику пышные похороны…»
Согласился с этим и академик Б.А. Рыбаков, неизменно подчёркивавший свои симпатии к Всеволоду Ярославичу и его сыну Владимиру Мономаху — первому полугреку на российском великокняжеском троне, умному, хитрому, вероломному, добивавшемуся своих целей любыми способами, но при этом как никто знавшему цену писаному слову, документу, остающемуся в веках и утверждающему юридические и психологические права его потомков на чужие престолы и земли…
Между тем после Ярослава Мудрого единственной фигурой, отвечающей панегирической характеристике «Слова о полку Игореве», обращённой к Святославу Всеволодовичу — «грозный, великий, киевский», — был как раз Святослав Ярославич, прекращавший своим умом и силой трения, возникавшие в братском триумвирате, победоносно отразивший под Черниговым натиск половцев, превосходивших его силы в четыре раза.
Об истинном величии и силе Святослава Ярославича можно было судить хотя бы по тому, что изгнанный из Киева Изяслав в течение всего трехлетнего княжения Святослава тщетно обивал пороги королевских домов Европы. Со Святославом не хотел связываться никто — ни Болеслав II, будто бы женатый, как утверждают некоторые источники, на старшей дочери Святослава, ни германский император, ни сам папа римский, к которому обращался Изяслав с просьбой о помощи.
Между тем о более чем трехлетнем великом княжении Святослава Ярославича любопытствующий найдёт в «Повести временных лет» только малопонятный анекдот о послах германского императора да известие, что 27 декабря 1076 года Святослав умер от неудачной операции — при удалении какой-то опухоли («резанья желве»). С удивительным проворством — через три дня! — 1 января 1077 года на киевском престоле уже сидел младший Ярославич, муж «грекини», наложивший руку на все имущество Святослава, включая и те сокровища, которые совсем недавно видели послы императора и которые, по уклончивому замечанию летописца, «расыпася разно».
(7, 178) Личная, «младшая» дружина Святослава была, по-видимому, Всеволодом или «посажена в поруб», или перешла к нему на службу.
Для детей Святослава Ярославича ситуация складывалась крайне тяжело. В момент смерти отца мы находим Глеба в Новгороде (каком — неизвестно), Олега — во Владимире Волынском, Романа — в Тмуторокане (каком — тоже неизвестно). Где находились остальные дети Святослава? Мы не знаем. Давид, умерший только в 1123 году, согласно версии С.М. Соловьёва княжил в 70-х годах в Переяславле, что сомнительно, а согласно Новгородской Первой летописи с марта 1073 года по начало 1077 года — в Новгороде на Волхове; Ярослав, умерший в 1129 году в Муроме, был ещё слишком мал, точно так же как Игорь и Святослав, о которых упоминают — о первом М.М. Щербатов, о втором В.Н. Татищев. Был ещё Борис, о котором писал В.Н. Татищев как о князе вышгородском с 1073 года и о князе вщижском в 1078 году, но о нём позднее.
Все они теряли не только отца, собранные им сокровища, его дружину, но и собственные владения, в первую очередь Чернигов, который в отличие от Киева, главенствовавшего над русскими землями, был их «отчиной». Не случайно, взяв Киев, Святослав оставил Чернигов за собой, хотя в соответствии с прежней системой старшинства обязан был передать его Всеволоду. Теперь Святославичам противостояли дядья: один — занявший Киев, другой — стремившийся к нему. И там же оказывалась многочисленная свора двоюродных братьев, каждый из которых стремился захватить себе лучшее второстепенное княжение, после того как главные будут поделены их отцами.
… Дни уходили за днями, а восстановить с достаточным вероятием последовательность событий, потрясших всю землю Русскую настолько, что отзвуки их мы постоянно слышим в «Слове о полку Игореве», не удавалось. Обложившись картами, историческими исследованиями и справочниками, сверяясь с примечаниями, кропотливо, слово за словом, строка за строкой я сравнивал тексты различных списков «Повести временных лет», повествующих о событиях конца 70-х годов XI века. И так же, как когда-то в списках «Правды Руской», находил несоответствия и расхождения.
Списки «Повести временных лет» расходились в датировках событий на год, а то и на два, но зато в них можно было найти дополнительные сведения, иногда — дополнительные имена и отчества, которые не проясняли, а лишь затемняли складывающуюся было картину. Всё это нужно было свести воедино, проверить друг другом. Немалым подспорьем в этих разысканиях послужило для меня знаменитое «Поучение» Владимира Мономаха, оказавшееся в Лаврентьевском списке «Повести временных лет», — та самая «Духовная…», которую вслед за «Правдой Руской» успели издать «любители отечественной истории», удивительным чутьём определившие первостепенную важность собственноручных свидетельств сына Всеволода Ярославича о событиях своей жизни и своих походов, последовательностью которых можно было поверять хронологию летописных статей.
В целом картина складывалась следующая.
Весною 1077 года Всеволод Ярославич, утвердившийся было на киевском престоле, получил известие, что его старший брат Изяслав двинулся на Русь во главе польского войска. Всеволод выступил ему навстречу. Братья сошлись на Волыни, помирились, и 15 июля Изяслав уже вступил в Киев. В это время, 4 мая, какой-то Борис сел на черниговский стол, но, прокняжив всего восемь дней, бежал в Тмуторокан к Роману Святославичу.
Я намеренно не останавливаюсь на предположениях, кто был этот Борис и почему он так поступил, чтобы дать представление о последовательности событий в летописи и об их освещении летописцами.
После примирения братьев мы находим Всеволода в Чернигове, где с ним оказывается и Олег Святославич.
Летописная статья следующего, 1078 года начинается с сообщения, что Олег бежал 10 апреля из Чернигова тоже в Тмуторокань. После этого сообщается, что 30 мая Глеб Святославич был убит в Заволочьи, откуда его тело было привезено в Чернигов и погребено 23 июля «за Спасом», по-видимому, в родовой усыпальнице Святославичей. Теперь определились владения младших князей: Святополк Изяславич сел в Новгороде на место (7, 179) Глеба, Владимир Всеволодович — в Смоленске, а Ярополк Изяславич — в Вышгороде, где до этого В.Н. Татищев помещал Бориса Святославича.
Дальше события развиваются достаточно быстро, потому что в то же лето Олег и Борис приводят половцев на Русскую землю и идут с ними на Всеволода. Встреча произошла 25 августа на Сожице или, по другому прочтению, на Оржице. Всеволод был разбит. Летописец полагал, что битва была под Черниговом, куда по его словам, пришли Олег и Борис, полагая, что «одолели всех». Всеволод же отправился в Киев к Изяславу и просил помощи. Не помня зла, Изяслав, как пишет летописец, расплакался «и повеле собирати воя от мала до велика». Изяслав выступил сам с сыном Ярополком (вышгородским), а Всеволод — с сыном Владимиром Мономахом. В таком составе они и подошли к Чернигову. Но Олега и Бориса там почему-то не было, а черниговцы затворились и не хотели пускать князей в город. Вскоре пришло известие о подходе Олега и Бориса с войском. Владимир Всеволодович остался стеречь черниговцев и сжёг «окольный город», а трое князей выступили навстречу дуумвирам.
По словам летописи, Олег предлагал Борису кончить с дядьями миром, но тот был непреклонен и готов был идти один против всех, предлагая Олегу не вступать в бой. Войска сошлись 3 октября у села Нежатина Нива. Первым согласно летописи убили «Бориса, сына Вячеславля, похвалявшегося вельми». Олег бежал в Тмуторокан. Но убит был не один Борис. Изяслав, не принимавший участия в битве и стоявший, спешившись, в рядах своих войск, внезапно был поражён в спину копьём неизвестным всадником, который тут же бесследно скрылся. Ярополк привёз тело отца своего в Киев и торжественно похоронил его. Теперь Всеволод мог спокойно занять киевский престол, что он немедленно и сделал, посадив в Чернигове своего сына Владимира, а Ярополку Изяславичу отдал далёкий Владимир Волынский и Туров.
Следующий 1079 год в Лаврентьевской и Ипатьевской летописях был отмечен двумя одинаковыми заметками. Первая сообщала о приходе Романа с половцами на Русь, о том, что Всеволод у Переяславля заключил с половцами мир, те повернули в степь и 2 августа убили Романа. Вторая — о том, что некие «козаре» схватили Олега Святославича и отправили в заключение за море, в Царьград.
1080 год был отмечен лишь тем, что войной на Русь почему-то пошли переяславские торки.
Так излагают события летописи. Не летописцы, а именно летописи. Если быть точным — летописные своды, исправлявшиеся, пополнявшиеся, терявшие одни статьи и заменявшие их другими.
Сообщения «Повести временных лет» в отличие от более поздних известий почти невозможно проверить: во всех списках они восходят к одному (или двум очень близким) источнику-оригиналу, сложившемуся в окончательном виде, вероятнее всего, в первой четверти XII века. К тому же известия о событиях второй половины XI века были изрядно «вычищены» потомками Всеволода Ярославича. Единственным источником, с помощью которого можно хоть как-то корректировать хронологию и последовательность событий, было «Поучение» Владимира Мономаха. И хотя, по-видимому, Владимир Мономах сам указал, как именно править летопись, вряд ли ему могло прийти в голову, что перечень его походов может быть использован против него историками.
Но хронология «Поучения» в ряде случаев резко расходилась с хронологией летописи. И тут стали всплывать любопытные факты.
Олег был не сразу введён в Чернигов. В начале 1077 года Владимир ходил под Смоленск, весной был послан отцом «Глебу в помощь» в какой-то Новгород, летом, после замирения отца с Изяславом, вместе с Всеволодом ходил под Полоцк. Следующей зимой 1077/78 года Владимир со Святополком Изяславичем подожгли Полоцк, после чего сам он пошёл с половцами на какой-то Одреск, а Святополк отправился в Новгород, где ещё был Глеб Святославич. Владимир за это время побывал ещё раз в Смоленске и пришёл к отцу в Чернигов, куда был доставлен и арестованный Олег Святославич. По словам Владимира, он позвал к себе на Красный двор Всеволода и Олега на обед, который, по расчётам хронологов, состоялся на первый или второй день Пасхи, 8 или 9 апреля 1078 года. О последующем бегстве Олега в Тмуторокан и об убийстве Глеба Владимир Мономах не вспоминает. Между тем получается, что всё взаимосвязано и происходит в один год, даже в одну весну: Олег бежит 10 апреля, на следующий день после приёма Владимира, 30 мая убит Глеб (после того как к нему (7, 180) отправился Святополк Изяславич), 23 июля Глеба погребают в Чернигове, а уже 25 августа с половцами приходят Олег и Борис. Куда? К Чернигову, как считают обычно, удивляясь, куда же потом исчезают дуумвиры, чтобы подойти к Чернигову снова.
Налицо была какая-то путаница. Зачем было уходить обоим братьям, когда следовало укреплять захваченный ими Чернигов? Но были ли они в нём между 25 августа и 3 октября? Судя по перечню походов Владимира, не были.
Владимир Всеволодович писал, не оставляя место сомнению, что в то лето он вернулся из Смоленска и прошёл сквозь половцев, биясь с ними, до Переяславля, где и встретил отца, «вернувшегося с битвы». Значит, Всеволод был осаждён в Переяславле, а не в Чернигове? Отсюда, из Переяславля, отец и сын отправились за помощью к Изяславу, потому что, как отметил Владимир Мономах, «снова ходили тем же летом с отцом и с Изяславом биться у Чернигова с Борисом и победили Бориса и Олега».
Любопытным дополнением к этому перечню событий оказалось свидетельство новгородских летописей, по мнению М.Х. Алешковского, сохранивших первоначальные записи о событиях на юге. Так, по свидетельству Новгородской Первой летописи «старшего извода», Глеба убили в тот же год, что и Романа, то есть в 1079 году. А в Новгородской Первой летописи «младшего извода» в статье о новгородских князьях против имени Глеба добавлено, что убили его, «изгнав из города». Другими словами, смерть Глеба была отнюдь не случайной, а преднамеренной и связана со сменой княжений: Новгород должен был достаться Святополку Изяславичу.
События, изложенные в летописях, проверенные последовательностью и хронологией походов Мономаха, не противоречили друг другу. И всё же меня не покидала уверенность, что их расстановка под разными годами ошибочна. В самом деле, как объяснить отсутствие Романа во время похода Олега и Бориса на Всеволода? Кто такой Борис, претендующий на Чернигов в мае 1077 года, а в дальнейшем — инициатор борьбы со Всеволодом и Изяславом? Именно он оказывается главным действующим лицом, а не Олег, потому что в «Поучении» Владимир пишет: «То и пакы ходихом, то же лето, со отцемь и со Изяславом биться Чернигову с Борисом, и победихом Бориса и Олга». Кто он, Борис? Борис Святославич, как считал В.Н. Татищев и как подтверждает весь круг фактов? Или же сын Вячеслава Ярославича, князя смоленского, умершего в 1057 году, то есть за двадцать один год до битвы на Нежатиной Ниве, двоюродный брат Святославичей, за это время ни разу не упомянутый ни в одной летописи?
Непонятно было, почему на следующий год с половцами пришёл один Роман без Олега. И кто эти козаре, которые схватили Олега и отправили его в заточение в Царьград?
Проще обстояло дело с Борисом, который, так же как Олег, Глеб и Роман, назван в летописи без отчества, которое, по мнению летописца, само собой разумелось: для летописца он Святославич, старший брат Олега и Романа, первый претендент на Чернигов, действительно сидевший на княжении в Вышгороде, поскольку это место стало вакантным после его бегства в Чернигов, а потом в Тмуторокан, и лишь после этого было занято Ярополком Изяславичем. Вышгород рядом с Киевом, поэтому когда князь Изяслав идёт помогать Всеволоду, с ним отправляется не кто-нибудь, а именно Ярополк, который оказывается ближе всех. Откуда же утверждение, что Борис — Вячеславич?
Из двух источников. В летописных статьях Лаврентьевской и Ипатьевской летописей сказано, что «первым убили Бориса Вячеславича, сильно похвалявшегося». Когда? Перед кем? Комментаторы связали эту фразу с разговором Бориса и Олега перед битвой, когда Олег склонял своего спутника на переговоры с дядьями, а тот непримиримо ответил: дескать если боишься — стой и смотри со стороны, а я с ними мириться не хочу («…аз им противен всем»). Отголосок летописного сообщения находим и в «Слове о полку Игореве»: «Бориса же Вячеславича слава на суд приведе… за обиду Ольгову, храбра и млада князя». Получился порочный круг: летопись поверялась «Словом…», а известие «Слова…» — летописью.
Кто у кого заимствовал это известие, читающееся в новгородских древнейших летописях просто: «бысть сеча у Чернигова и убиена бысть два князя: Изяслав и Борис», сейчас сказать трудно. Забегая вперёд отмечу только, что здесь мне видится скорее влияние «Слова…» на летопись, чем наоборот. Ведь в словах Бориса, обращённых к Олегу, никакой похвальбы нет. «Слово о полку Игореве» знает не «похвальбу», а «славу», что (7, 181) значительно ближе к истине, но там кем-то из редакторов Борису было присвоено чужое отчество, которое заставило очередного переписчика или редактора летописного рассказа сделать соответствующую вставку, согласующую летопись и «Слово…».
Можно было привести ещё одно соображение в пользу отождествления Бориса с родным братом Олега Святославича. В отличие от своих братьев Святослав Ярославич глубоко чтил память первых русских святых князей Бориса и Глеба, приходившихся ему, кстати сказать, «стрыями», то есть братьями отца. Это он, как показал М.Х. Алешковский, в большей степени, чем Изяслав и Всеволод, способствовали их канонизации и перенесению мощей в Вышгород. Нет ничего удивительного, что имена первых русских святых князей появляются у детей Святослава, как христианские — Роман (Борис) и Давид (Глеб), так и языческое — Глеб. В этом случае естественно ожидать и Бориса, поскольку сыновей у Святослава было немалое число, но Бориса называет только В.Н. Татищев — того самого, который пришёл с Олегом на Нежатину Ниву.
Конечно в этом случае возникал труднопреодолимый соблазн отождествить Глеба с Давидом (вопреки летописи), а Бориса — с Романом, что сняло бы сразу множество недоуменных вопросов, связанных с судьбой детей Святослава. Возможность этого была, но это уж совсем особая тема, которой лучше было пока не касаться…
Гораздо труднее оказалось распутать узел противоречий с неучастием Олега и Романа в походах друг друга. Беда заключалась в том, что эти события русской истории не привлекали специального внимания исследователей. Возможно, произошло так потому, что источники оказались слишком скудны — не зря трудились потомки Всеволода и он сам! — и казались достаточно ясны. Не вызывало удивления даже такое сообщение, как поимка какими-то хазарами («козаре») русского князя Олега и отправки его в заточение не куда-нибудь, а в Царьград. На этот беспрецедентный факт обратил внимание в конце прошлого века, пожалуй, только Хр. Лопарев, обнаруживший в Ипатьевской летописи под 1130 и 1162 годами ещё два подобных случая ссылки русских князей с их семьями в Царьград Мстиславом Владимировичем, сыном Владимира Мономаха, и писавший с удивлением: «Какое право имел Мстислав и хазары посылать именно в Византию князей?»
Признаться, я тоже не смог бы найти объяснения, если бы некоторое время спустя не прочёл в комментарии нашего крупнейшего историка-византиниста Г.Г. Литаврина к так называемым «Советам и рассказам Кекавмена», что «козаре» летописи ничего общего с настоящими хозарами не имеют. Это всего лишь специальный термин, означавший резидентов секретной службы Константинополя, задачей которых было захватывать и препровождать в Византию знатных пленников. Поэтому фраза «Олега емше козаре, поточиша и за море Цесарюграду» совершенно точно отражала реальное положение вещей. Можно предположить, что этот шаг был предпринят константинопольским двором, скорее всего, по настоятельной просьбе Всеволода Ярославича, женатого на византийской принцессе и пользовавшегося родственными и политическими связями своей жены и её греческого окружения.
Оставалось последнее — примирить разобщённость походов Олега и Романа.
(7, 182) На растянутость хронологии летописи указывала хронология походов Мономаха. В окончательном варианте получалось, что следующий по смерти Святослава год для сыновей был относительно благополучен. Олег по-прежнему оставался во Владимире Волынском, Борис, если то был он, — в Вышгороде, Глеб — в Новгороде, Роман — в Тмуторокане. Всеволод с Владимиром заняли Чернигов и, по-видимому, сохраняли за собой Переяславль, а Изяслав сидел в Киеве с сыновьями. Во всяком случае, следующей зимой Святополк Изяславич, бывший с отцом в изгнании и не получивший до этого никакого княжения, отправился с Владимиром Мономахом «жечь Полоцк». После этого всё изменилось, как если бы решение было принято за время полоцкого похода.
Расставшись с Мономахом (по словам последнего), Святополк отправился не назад в Киев, а пошёл в Новгород, после чего Глеб был изгнан из города и убит. По возвращении в Чернигов в первых числах апреля Мономах устроил торжественный приём отцу и Олегу, на котором произошло, что-то такое, после чего Олег бежал на следующий день из Чернигова в Тмуторокан, чтобы в августе вернуться с Борисом и половцами. Мне представляется, что попытка Бориса захватить Чернигов произошла в том же году после бегства Олега и отлучки из Чернигова Всеволода и Владимира — столько ярости, столько нетерпения в его ответе Олегу перед битвой, что вряд ли Борис смог ждать этой схватки те полтора года, которые показаны летописью между его бегством в Тмуторокан и приходом с половцами к Чернигову.
Вернее, сначала к Переяславлю. К Чернигову уже потом.
3 октября 1078 года Борис был убит. Олег бежал, но вскоре был схвачен резидентами Византии, направленными, по-видимому, Всеволодом, потому что для самой Византии Олег не представлял никакого интереса.
Только после всего этого выступил «красный Роман Святославич», самый молодой из братьев, по-видимому впервые «вступивший в стремя». Его войско — дружественные Святославичам половцы, подвластные Шаруканидам, ибо каких ещё мог он нанять степняков, он, лишённый отцовского наследства? Поход молодого Романа против Всеволода, верховного правителя всей Русской земли, чтобы отомстить за братьев. отвоевать свою и братнину долю отцовского наследства, — безумный, безнадёжный, но какой прекрасный героический порыв! Роман был обречён на поражение. Всеволод даже не дал ему вступить в бой, откупившись от половцев, которые повернули в степь, где Роман пал от рук «своих поганых», как называли потом на Руси степняков, связанных узами родства и дружбы с русскими князьями. Он пал от рук своих же союзников. Какой сюжет для поэта!
Боян не прошёл мимо этого факта, воспев, как я полагаю, всю борьбу Святославичей за отцовское наследство, но центральной фигурой поэмы был безусловно Роман.
Это Роману предназначал Боян
В поэме Бояна находилось всё необходимое автору «Слова…», чтобы создать на материале высокого образца своё произведение: битвы, походы, плачи, споры, пространства степей и древнерусские города.
Но главное, что предопределило его выбор, — солнечное затмение.
10
Вопрос о солнечном затмении в «Слове…», даже двойном затмении — перед походом и в походе, — был одним из камней преткновения для скептиков и пьедесталом торжества для защиты подлинности поэмы. (7, 183) В «Задонщине» затмения не было. В то же время в «Задонщине» в самом начале в полном соответствии со «Словом…» можно было заметить «тень» от этого затмения — во фразе, сообщающей, что «Русская земля… тугою и печалию покрышася», соответствующей фразе «Слова…» о том, что Игорь увидел «тьмой вся своя воя прикрыты».
Исследователи останавливались перед солнечным затмением, которое произошло 5 мая 1185 года. Дальше, глубже, в «века Бояновы», никто серьёзно не заглядывал. Ограничивались обычно извлечением летописных свидетельств, которые подтверждали уже известное. Ни о каком солнечном затмении в конце 70-х годов XI века никто из историков не знал, тем более в связи с походом Романа. Какое затмение? Откуда это взято? Сын Святослава никого не интересовал. В «Повести временных лет» в эти годы не отмечено вообще никаких экстраординарных небесных явлений. Но всякий раз, перечитывая строки о грозных предзнаменованиях, я чувствовал, что они вылились из-под пера Бояна, а не автора «Слова…», вылились как непосредственный отклик на трагическое стечение обстоятельств, среди которых на первом месте должно было стоять солнечное затмение, случившееся, как я полагал, в июле 1079 года.
О нём никто не знает? Его нет в летописях? Но в летописях нет не только затмения — в них нет многого из того, что когда-то, по-видимому, было или должно было быть. Выяснить возможность солнечного затмения для лета 1079 года оказалось сравнительно просто — надо было только воспользоваться каноном солнечных затмений М.А. Вильева, опубликованным в книге Д.Святского об астрономических явлениях в русских летописях.
Математические расчёты подтверждали догадку: 1 июля 1079 года в 4 часа 8 минут пополудни по широте Киева проходила тень частичного солнечного затмения. Это случилось за месяц до летописной гибели Романа — перед выступлением или в самом начале предпринятого им похода. Всё сходилось. Теперь можно было с большей уверенностью искать и вычленять наследие Бояна в тексте «Слова…».
Произведение Бояна как нельзя лучше подходило для целей автора «Слова…». Его герои были тоже Святославичами, к тому же ещё и родственниками — дедами — героев «Слова…». Те и другие были связаны с половцами крепкими союзными и родственными узами, оба Роман и Игорь — потерпели от них поражение. Поход, бой и поражение были канвой сюжетов обеих поэм. Даже возвращение из плена: ведь Олег Святославич бежал из Царьграда в 1083 году и вновь появился в Тмуторокане! Это к нему относили «припевку Бояна», переделанную автором «Слова…» для Игоря: «Тяжко ти голове кроме плечю, зло ти тело кроме головы». Но главное, что сыграло решающую роль в выборе, благодаря чему заурядная пограничная вылазка Игоря, окончившаяся к тому же поражением, оказалась сюжетом не только поэмы, но и достаточно обширных летописных рассказов, — главным были солнечные затмения, предшествовавшие началу обоих походов. Одно из них произошло 1 июля 1079 года, благодаря чему мы знаем время выступления Романа, убитого 2 августа 1079 года, другое 1 мая 1185 года, что подтверждает летописную дату похода Игоря новгород-северского.
Согласно представлениям той эпохи героизм обоих князей заключался отнюдь не в опрометчивом выступлении с малыми силами против превосходящего по численности врага (у Романа был пример отца, победившего Шарукана), не в личной даже доблести, но в вызывающем пренебрежении небесным знамением, недвусмысленно обрекавшим предпринятые походы на неудачу.
Вот почему можно было утверждать, что в новом тексте «Слова…» Игорь заменил Романа. Отсюда и объяснение, почему наибольшее количество заимствований из поэмы Бояна, выделяемых по своей ритмической организации, приходится как раз на первую часть «Слова…». Это были сборы в поход, когда
Это и неведомые нам кмети, ставшие курянами, которые
К этому поэтическому комплексу относятся и великолепные картины затмения и знамений, которые лишь частично поддаются реконструкции, как то:
Скорее всего к Роману относятся и строки, в которых даже сохранилось первоначальное единственное число третьего лица мужского рода, хотя по тексту требовался средний род:
На пути раскрытия контаминации Роман/Игорь меня ждала ещё одна удача.
«Тьмутороканьскый блъванъ» — пожалуй, одна из самых тревожащих загадок «Слова…», вызвавшая споры сразу же после выхода из печати «Слова о полку Игореве». У всех была ещё в памяти полемика о тмутороканском камне, о местоположении древнего Тмуторокана, который Татищев и Болтин помещали в «пределах Рязанских», а Мусин-Пушкин вслед за Г.-З. Байером — на Таманском полуострове. Но едва стихла полемика о камне с надписью князя Глеба, «мерившего море по леду» в 1068 году, как появился загадочный «блъванъ», естественно, прочитанный как «болванъ».
Логика у спорящих была одинаковой: кем бы ни был загадочный «див», он обладает голосом и, обращаясь к «Волге, Поморию, Посулию, Сурожу и Корсуню», то есть к городам и странам, включает в этот ряд и «болвана». Так «блъванъ» оказывался языческим святилищем, столпом, истуканом, памятником Комосарии, волнами Керченского пролива, самим Керченским проливом, городом Тмутороканем, каким-то половецким ханом, иранским словом «пэглеван», то есть «богатырь», каменной бабой и так далее. Ни одно из этих объяснений не удовлетворяло не только читателей, но и самих авторов гипотез. Как, впрочем, и прежние толкования «дива».
Наиболее правдоподобно объяснил «дива» С.В. Шервинский, наш старейший, самый тонкий и поэтичный переводчик и истолкователь «Слова о полку Игореве». Огромный опыт, большая эрудиция, особенно в области античной и средневековой восточной культуры, позволили ему взглянуть на многие места в «Слове…» именно с точки зрения традиций этих культур.
В «диве» видели филина; «дикого», то есть половца; мифическое существо, враждебное русским; дозорного на дубе; божество древних славян; Соловья-разбойника былин; сторожевой пост на кургане. Всё это выпадало из системы поэтической образности «Слова…» и прямо противоречило указанию, что «див кличет верху древа». Шервинский обратил внимание на забытое наблюдение хорватского филолога Л.Гая, принятое Д.Дубенским. Вслед за Пушкинским списком «Правды Русской» Дубенский издал в третьем томе «Русских достопамятностей» в 1844 году «Слово о полку Игореве» с подробным комментарием, где указал, что в славянских языках близкое название к слову «див» — «диеб», «диб», «дип» — носит птица удод. Эта пёстрая, средних размеров птица с длинным клювом, увенчанная высоким гребешком из перьев, широко распространена по всему югу и лесостепи. Между тем в средневековой восточной поэзии, строго следовавшей определённым традициям при распределении ролей как между действующими лицами, так и в царстве животных, удод выполнял неизменно роль вестника, глашатая, герольда. Именно так вёл себя «див» и в «Слове…».
Мне казалось возможным и ещё одно истолкование «дива».
В одном из русских «Азбуковников» XVI века, тогдашнем словаре иностранных и древних слов, я обнаружил слово «зивь», означающее аиста или журавля, — слово редкое, но, по-видимому, употреблявшееся в домонгольское время, а к концу XIV века, когда создавалась «Задонщина», уже совсем забытое. Именно тогда, при возникновении одного из промежуточных списков «Слова…» начальное «з» легко могло быть прочитано как «д», «превращая, — как писал в „Текстологии“ Д.С. Лихачёв, — слово трудное и непонятное в понятное и знакомое».
Так «зивь» стал «дивом».
(7, 185) Е.В. Барсов в своём всеобъемлющем исследовании о «Слове…» привёл описание «дива», бытовавшее, по его словам, среди крестьян Олонецкой губернии; описание, повлиявшее на ряд поколений учёных, пытавшихся объяснить это место «Слова…». «Див — птица-укальница, серая, как баран, — писал Барсов, — шерсть на ней, как войлок, глаза, как у кошки, ноги мохнатые, как у зверя; птица она вещая — села на шелом — ожидай беду. Сидит она на сухом дереве и кличет, свищет она по-змеиному; кричит она по-звериному; с носа искры падают, из ушей дым валит». Фантазия рассказчика, как можно видеть, воспламенялась от слова к слову. Начав с довольно реалистического описания полярной совы, Барсов заканчивает неким вариантом змея-горыныча — с носом и ушами, откуда искры падают и дым валит.
Однако вот что примечательно: подножием «дива» на русском Севере оказывается именно «сухое дерево», на котором только и гнездится в природе аист. С его высоты он озирает окрестности, кличет, щёлкает и взмахивает крыльями, пританцовывая, словно приветствуя путников. Городские башни, минареты, колокольни, крыши домов — всё это варианты «сухого дерева», без листвы, которая может таить опасность снизу, и без струящихся в стволе соков, которые могут притянуть молнию…
«Див» и Роман помогли решить загадку «тмутороканского болвана».
Аист или удод — во всяком случае, это был ещё один представитель царства пернатых, обитающих в «Слове…». Лебеди, соколы, галки, вороны, дятлы, соловьи, гуси, чайки, кукушки, утки, вообще «птицы под облаками» — какое богатство степного мира, какое разнообразие красок, звуков окружает героев поэмы! Птицы везде: в небе, в траве, по кустам речных пойм, по дубравам. Они сопровождают полки, вьются над местом битвы, «приодевают» своими крыльями павших бойцов, встречают песнями встающее солнце, зовут клёкотом зверя «на кости»…
Не только для красоты и от щедрот душевных нужны были в средневековой поэзии эти пернатые. Каждая из птиц в поэтической образности «Слова о полку Игореве» выполняла свою, только ей предназначенную роль. Дятлы указывали путь к реке. Соловьи щёкотом возвещали наступление дня. Вороны и галки олицетворяли половцев, тогда как соколы — всегда русских князей.
Как отмечала В.П. Адрианова-Перетц, посвятившая поэтике и стилистике древнерусской поэмы специальное исследование, в «Слове…» удивительно широко использована «соколиная образность». Уподобление героев поэмы соколам происходит на каждой странице, а некоторые тонкости соколиной охоты, столь излюбленной тогда во всём средневековом мире, привели зоолога Н.В. Шарлеманя к парадоксальному заключению, что автор «Слова о полку Игореве» был… охотником, ловцом-соколятником! Крайность, конечно, пригодная разве лишь для того, чтобы утверждать «народность» автора «Слова…», но именно эта крайность, видимо, и помешала исследователям текста связать «соколиность» не столько с автором «Слова…», сколько с Бояном, чьи пальцы тоже уподоблялись соколам.
Все грозные предзнаменования в «Слове…» первоначально были связаны с выступлением Романа Святославича, которого природа предупреждала о гибели и в то же время славила его отвагу и неустрашимость. То же самое делал и «див» — удод или аист. Кто для него Роман? В первую очередь тмутороканский князь. Роман шёл не в Тмуторокан, куда совершенно непонятно для исследователей отправлял Игоря с братьями автор «Слова…», а, наоборот, из Тмуторокана на Русь. В этом первоначальном варианте обращение «дива» к окрестным землям заключало в себе не предупреждение, а славословие Романа. Да, конечно, аист — пусть будет так! — мог обратиться к Роману Святославичу, именуя его «тмутороканским богатырём», как переводили некоторые филологи «блъванъ» иранским «пэглеван» или «палван». Но слово «богатырь» выпадает из строя образности не только «Слова…», но и тех произведений Бояна, которые удалось нащупать в его ткани.
Сокол! Тмутороканский сокол! — только так мог обратиться аист («див») к Роману, приравнивая его к остальным князьям-соколам. Но почему «блъванъ»? Однако стоило обратиться к словарям и справочникам, как я сразу же наткнулся на слово «балабан» (древнее «бълъбанъ») — название одного из видов степных соколов, балобанов, в знаменитой соколиной охоте царя Алексея Михайловича именовавшихся подкрасными кречетами. Сам термин «балобан» был забыт уже к началу XVIII века. Он сохранился в распространённой фамилии «Балобановых», известной с XVI века в России, соответствующей на Волыни и в Галиции роду Балобанов. Но самое древнее упоминание я нашёл в польских кодексах начала XII века в имени «Балобанъ» — то есть чуть позже того времени, когда писал Боян.
(7, 186) Прояснились ещё два тёмных места в «Слове…», и, что очень важно, прояснились без напряжения, без исправления букв, без разрушения печатного текста 1800 года.
Все против Романа! Все пытаются его остановить: солнце, заступающее ему тьмою путь, ночь среди дня, клик «дива» (привычнее как-то иметь дело с ним, чем с прозаическим аистом или удодом), приветствующего и предостерегающего тмутороканского сокола. Воют по балкам волки… Но вот наступает время битвы, и тщетны оказываются все попытки обнаружить следы молодого князя. Здесь чувствуется явное звучание голоса Бояна, выступают строки его стихов, но действуют уже другие характеры, другие судьбы открываются у героев. И я напрасно снова и снова возвращался к этим страницам, пока не понял, что ищу несуществующее. «Тмутороканскому соколу» и в жизни не довелось принять участия в битве: половцы были перекуплены Всеволодом и повернули назад, в степь, к смерти, которая ожидала молодого князя…
Здесь должны были лечь другие стихи Бояна, посвящённые походу Бориса и Олега, их роковой битве на Нежатиной Ниве, на берегу сегодняшнего Остера, поэтической Каялы, реки плача и скорби, «проклятой», «окаянной» реки, как догадался ещё в начале прошлого века Н.Ф. Грамматин и не так давно убедительно доказал Л.А. Дмитриев. Именно здесь, на зелёных берегах Остера,
Поделиться книгой: