Помоги проекту - поделись книгой:
Идя по следу, петроградские «сыскари» вторглись в чужой район: третий оприходованный ими адрес — респектабельная Фурштатская улица. Там обитал известный в городе художник Гуковский. Как выяснилось, именно он, в соавторстве с тёмными личностями Фёдоровым и Янковским, рисовал фальшивых орлов и писал предостерегающие надписи на поддельных сорокарублёвках.
В ходе операции было арестовано десять человек, изъяты килограммы фальшивых денег.
Подделывали и мелочь. Ещё в царское время начался выпуск мелких бумажных денег и марок номиналом до пятидесяти копеек, имеющих хождение наравне с разменной серебряной и медной монетой. При «Временных» и при Советах объём этой платёжно-бумажной массы резко увеличился. Выпускалась мелочь в огромных количествах, листами и рулонами. По сообщению «Красной газеты», 27 марта 1918 года при попытке сбыта фальшивых марок двадцатикопеечного достоинства были арестованы граждане Иванов, Хилькевич, Русаков, Брюкнер, Мюллер, Бур-лов и организатор изготовления Аленин (в других источниках — Алёхин). У этого последнего произвели обыск, в ходе которого нашли все приспособления для печати фальшивок. И ещё кое-что, а именно — аппарат для выгонки спирта. Самогонщика и фальшивомонетчика препроводили в комиссариат, откуда тот, однако, бежал, как сказано в газетной заметке, «через форточку со второго этажа без сапог и шинели».
С разгромом этой шайки производство поддельной мелочи не прекратилось. 30 мая в мелочную лавку на Лиговке пришла за кой-каким товаром местная домохозяйка; расплачиваться стала двадцатикопеечными марками, в коих опытный глаз хозяина распознал фальшивку. Дамочку задержали; от милиции она не скрыла, что марки приобрела у гравёра Юдина, проживающего по Невскому проспекту, дом 27. К нему явились с обыском и обнаружили море фальшивых марок — на 128 тысяч рублей. Арестованный Юдин показал: марки отпечатаны обычным путём в типографии «Север», Невский проспект, дом 140. Поехали туда — и нашли ещё марок на 300 тысяч рублей.
Но любые деньги — крупные, мелкие, настоящие, поддельные — обесценивались стремительно. До революции хлеб стоил 3 копейки за фунт, в августе семнадцатого — 12 копеек; в июне восемнадцатого на чёрном рынке — 15–20 рублей за фунт, а то и дороже. Цены на сахар достигли 40 рублей, на творог 7-10 рублей за фунт; на яйца — 3–6 рублей за штуку. Пуд муки только за месяц — с середины мая до середины июня 1918 года — подорожал втрое, с 50 до 150 рублей; в той же пропорции выросли цены на картошку: до 60 рублей за пуд. Правда, это были спекулятивные цены, а со спекуляцией Советская власть беспощадно боролась.
Но по твёрдым ценам продовольствие можно было добыть лишь при наличии карточек. Карточки же в июне 1918 года отоваривались следующим образом: на месяц по жировому купону 14 фунта масла, по мясному купону 1 фунт солонины, по так называемому свободному купону 1 фунт рыбы и 1 селёдка; кроме того, в постановлении продкомиссии Петросовета говорится о выдаче мыла «по фунта на едока
И по таким нормам карточки можно было отоварить не всегда. 12 мая, например, Управа петроградского продовольственного совета сообщала: «Ввиду полного истощения запасов муки в Петрограде отпуск муки по рецептам врачей (!) временно прекращён». При этом принудительному изъятию у населения подлежали все запасы, превышающие норму, а именно: запасы хлеба, мучных изделий и муки, остатки мукомольного производства (пыль, смётки) — всё, что свыше 10 фунтов; мясо всех видов, солонина и сало — свыше 3 фунтов; жиры, масло коровье и растительное — свыше 2 фунтов; сахар во всех видах, крупы, молоко, чай, жировые суррогаты — свыше 20 фунтов; а также сено, овёс, комбикорма…
При таких обстоятельствах выгоднее (да и технически проще) было подделывать не деньги, а продовольственные карточки, чеки, разрешения на получение спецпайков и тому подобные рождённые революцией бумаженции. 28 марта был арестован у себя на квартире (1-я Рождественская улица, дом 10) гражданин Набатов; у него изъят готовый набор техсредств для печати продовольственных карточек, а также печатный станок. 24 мая в магазине продкооперации «Пробуждение», что на Большой Пороховской улице, дом 9, был задержан гражданин Ларионов: он пытался получить хлеб якобы на целый коллектив по подложным карточкам. Точно такую попытку в тот же день предпринял житель Выборгской стороны Любимов. 6 июня по поддельному чеку гражданин Волков пытался получить пуд хлеба (160 суточных норм). И так далее.
Эти граждане добывали хлеб насущный хоть и противоправным путём, но, по-видимому, движимые физиологическим чувством голода. Некоторые другие питерские обыватели — предшественники гражданина Корейко — не прочь были использовать голодное время в целях наживы. Спекуляция продовольствием — то есть незаконное приобретение съестного и последующий сбыт его по завышенным ценам — становится, пожалуй, самым распространённым видом криминальной деятельности. Борьбой со спекуляцией занимается не милиция, а ЧК. Десятки арестов ежедневно.
24 мая по поддельным карточкам и чекам похищено 2 пуда 17 фунтов хлеба из городской лавки в доме 47 по Малому проспекту Васильевского острова. В этот же день «Красная газета» публикует сообщения ещё о шести аналогичных хищениях: из госраспределителей «свистнуты» хлеб, сухари, мясо, солонина и другие продукты на десятки тысяч рублей по твёрдым ценам. На следующий день в том же издании сообщается уже о шестнадцати таких происшествиях, в том числе о хищении трёхсот селёдок и мешка с сухими кореньями. Ясно, что тут злоумышленниками руководило вовсе не чувство голода. Похищенное шло в продажу по спекулятивным ценам.
21 мая 1918 года задержан некто Пухов: продавал бог весть каким путём добытый сахар по 30 рублей фунт. При нём было всего 3 фунта драгоценного продукта. Но, нагрянув по его наводке в гостиницу «Селект» (Лиговский проспект, дом 44), чекисты выгребли оттуда запас сахара — целых 10 пудов. 22 мая небольшая очередь образовалась в мелочной лавке Сергеева на Богомоловской улице, дом 4: там продавали сахар по 25 рублей за фунт. Один из покупателей не поленился — сбегал в комиссариат и донёс. Прибывшим красногвардейцами Сергеев задержан, сахар конфискован. 31 мая «взяли» граждан Бариновского и Заубе: первый продавал из-под полы хлеб по 15 рублей, второй — творог по 7 рублей за фунт. 5 июня при обходе Ново-Александровского рынка (на углу Садовой и Вознесенского) красногвардейцы задержали торговцев Моревых. Они продавали яйца по 17 рублей десяток (божеская цена!); оных яиц у них конфисковано 568 штук. 7 июля, в день драматических и кровавых событий — разоружения и ареста левых эсеров — на квартире гражданина Виноградова (набережная Екатерининского канала, дом 29) обнаружены спекулятивные запасы муки; оборотистый гражданин продавал её аж по 500 рублей пуд. В тот же день в табачной лавке на улице Глинки, дом 3, задержан некто Лаврентьев за то, что пытался получить табак по поддельным талонам. И так до бесконечности.
Даже иностранные граждане, в том числе сотрудники консульств, попадали порой в поле зрения органов, ведших суровую борьбу со спекуляцией. Дипломатами, конечно же, руководила не жажда наживы, а стремление обеспечить собственное безбедное существование в умирающей от голода столице Северной коммуны. Но от неприятностей это их не спасало. В середине июля комиссарами ЧК был арестован российский гражданин Коржин-ский и его приятели: шведский консул Эймер Штрем и сотрудник консульства Керцман. Дело было так. Чекисты проводили «плановый» обыск в доме 23 по Галерной улице. В подвале откопали хорошо припрятанные 30 бочек масла. Допросили дворника; тот вначале отговаривался, мол, ничего не знаю, ни в чём не замешан; но ему пригрозили арестом, и он «раскололся»: масло принадлежит иностранцу, господину Штурцу. За испанским консулом Штурцем ехать не пришлось: когда бочки с маслом грузили на подводу, он явился к дому на Галерной улице собственной персоной. Пока консулы вели дипломатические переговоры с мрачными товарищами из ЧК, обыск в доме продолжался: на квартире у приятеля обоих иностранцев господина Коржинского нашли запрещённый товар — несколько ящиков вина и не сданное по постановлению советской власти столовое серебро.
Масло и серебро — полбеды; главное в этой истории — вино. Большевики рассматривали спирт как стратегическое сырьё; любой оборот алкогольных напитков был запрещён, а запасы спирта во всех видах подлежали стопроцентной национализации. С весны 1918 года этим делом занималась особая структура — Главспирт при Наркомпроде. У Главспирта были свои вооружённые формирования и бронепоезда. Действовал он в тесном контакте с ЧК; обе организации имели широкие полномочия в отношении спекулянтов, саботажников и прочей контры. Так что у испанского консула были все основания задать стрекача.
Запрещён советской властью был также и оборот наркотиков — кроме как в медицинских целях. Между тем население страны, истерзанной войной и революцией, хотело забыться. От голода, холода, террора и прочих ужасов некоторые граждане искали спасения в туманных грёзах, навеваемых опиумом; другие надеялись преодолеть ужас бытия, черпая бешеную энергию в понюшках кокаина; третьи традиционным образом пытались утопить беду и горе в вине. Путь к удовлетворению этих потребностей лежал через преступление.
Нападения на аптеки, начавшиеся ещё зимой 1917/18 года одновременно с погромами винных складов, имели целью завладенне не только спиртом, но также морфием и кокаином. Оба эти наркотика использовались тогда в медицине — морфий как анестетик, кокаин — в стоматологической практике; их можно было приобрести по рецептам в аптеках. Весной аптеки были национализированы, и нападения на них стали явлением редким. Зато появился новый вид преступлений на почве наркомании: убийства. Так, например, 21 марта у себя дома на Николаевской улице, дом 6 (ныне улица Марата) была убита торговка кокаином Евдокия Миронова; пристукнул рисковую дамочку, по всей вероятности, клиент-наркоман из-за дозы. Пожалуй, впервые российское общество столкнулось с наркоманией как с мощным криминогенным фактором именно тогда, на пороге Гражданской войны.
Питерская милиция, слабая и плохо организованная, боролась с новым злом как могла. 2 мая помощник комиссара 1-го Казанского комиссариата Степанов сотоварищи задержал двоих граждан татар аккурат в момент продажи ими некоторого количества кокаина за 5 тысяч рублей. Мусульмане сознались, что кокаин получали по поддельным рецептам в известнейшей аптеке Фридлендера, Гороховая улица, дом 26, возле Каменного моста. Через три дня тот же неутомимый Степанов сцапал русского Катюхина, совершившего серию хищений «марафета» изтойже самой аптеки.
Гороховая улица и её окрестности явно пользовались популярностью у наркоманов и наркоторговцев. 10 июня милиция явилась с обыском в гостиницу «Европа», угол Гороховой и Фонтанки; золота и брильянтов не обнаружили, зато обнаружили почти бездыханное тело некоего гражданина с документами на имя Бастремина. Вызванный врач констатировал отравление кокаином. Бедолагу отправили в Обуховскую больницу. В двух шагах от «Европы» и от аптеки Фридлендера, в Лештуковом переулке был раскрыт притон кокаинистов под вывеской гостиницы «Белозерск» и одноимённого трактира. Понюшка кокаина стоила там всего 10 рублей, вдвое дешевле, чем фунт хлеба на чёрном рынке. Характерно, что основную клиентуру притона составляли женщины. Мужчины, по-видимому, предпочитали опиум: к примеру, 3 июля в рабочей чайной на Медведевой улице милиция обнаружила и ликвидировала курильню этого дурмана.
В хаосе революционной анархии наркотики распространялись всё шире. В удовольствии попользоваться кокаином не отказывали себе революционеры-анархисты; морфий пользовался популярностью у богемы. Ходили упорные слухи, что даже вожди большевиков не чуждаются «белой чумы»; о Дзержинском, например, шёпотом сплетничали: «морфинист!».
Но главным прибежищем для утомлённых революцией масс оставался алкоголь. А так как ни водки, ни вина достать стало практически невозможно, население довольствовалось самогоном или добытым из-под полы спиртом, иногда весьма сомнительного качества. В петроградских газетах за 1918 год то и дело попадаются сообщения типа: «12 июня в доме 48 по 8-й линии Васильевского острова найдены 10 бутылей спирта. Владельца ищут». Или: «В особняке Кшесинской обнаружено 4 бидона спирта, неизвестно кому принадлежащие. Ведётся дознание». Последнее сообщение особенно забавно: год назад в этом самом особняке гнездился ЦК партии большевиков; Ленин выступал с балкона…
Хорошо, если спирт был туда-сюда, а то ведь попадался и отравленный. 1 марта было опубликовано уже цитированное нами постановление властей о добавлении яда к техническому спирту, дабы неповадно было пить. И всё-таки пили.
29 мая в магазин Зотова, где в ожидании какого-нибудь запретного товара коротали время постоянные посетители, заявился бывший чиновник Меняйленко. Отведя в сторонку приказчика, он предложил тому спирту по сходной цене. Осторожный приказчик отказался, но беседу услышали братья Мошковы, а за ними подтянулся и гражданин Меркулов. С этими тремя Меняйленко заключил выгодную сделку: продал им несколько бутылок прозрачной жидкости с запахом этилового спирта. Трое покупателей быстрым шагом проследовали по домам, немедленно выпили… И все трое в страшных судорогах отдали богу душу сразу же после употребления жидкости внутрь. Меняйленко был быстро «вычислен» и доставлен в комиссариат милиции. На его квартире произведён обыск, в ходе которого обнаружены 7 бутылок ацетина — ядовитой спиртосодержащей смеси, предназначенной для разжигания керосинок и прочих кухонных приборов. Бедняга Меняйленко сокрушённо сознался в незаконной торговле спиртным, но, крестясь, божась и призывая Маркса в свидетели, утверждал, что ничего не ведал о ядовитости напитка. Народный суд учёл это обстоятельство и «припаял» неудачливому спекулянту два года тюрьмы с привлечением к принудительным общественным работам.
Глава десятая
В КОГО ЦЕЛИЛСЯ УБИЙЦА ВОЛОДАРСКОГО?
В Петрограде 20 июня 1918 года был убит Володарский. Главный вопрос этого дела: почему именно он? Молодой человек, ещё год назад никому не известный, никогда не бывший самостоятельным политическим лидером, не обладавший реальной властью, не занимавший ключевых постов даже в том условном, разваливающемся и тонущем в море революционной анархии государственном аппарате, на обломках которого балансировала советская власть. Он не был вождём озверевших солдат и вооружённых до зубов матросов-клёшников; он не руководил реквизициями и экспроприациями. Он был к моменту своей смерти всего лишь комиссаром по делам печати, пропаганды и агитации. Именно «всего лишь» — ибо в те дни не сложилась ещё могучая система обработки мозгов, которая будет именоваться «пропагандой» в сталинское, хрущёвское, брежневское время. До гибели Володарского в раздираемой революцией стране реально существовал идеологический плюрализм, открыто действовали партии, выходили газеты всех цветов политического спектра. И на митингах ещё можно было ругать большевиков, а на улицах во всё горло распевать неуважительные частушки про Ленина и Троцкого.
Так что же за человек был застрелен на Шлиссельбургском шоссе неподалёку от Фарфорового завода 20 июня 1918 года?
Вацлав Володарский — это псевдоним; по-настоящему его звали Моисей Маркович Гольдштейн. Сыну заурядного еврейского портного, выходцу из черты оседлости, из подольского местечка Острополь, в звёздном для него и смертном восемнадцатом всего-то исполнялось 27 лет. Лермонтовский возраст. В душе — великие амбиции талантливого человека, не нашедшего себе применения в филистерском удушье имперской окраины. За спиной — изрядный путь бунтаря. Из шестого класса гимназии его выгнали за политическую неблагонадёжность. Ему всего четырнадцать. 1905 год, революция, еврейские погромы. Вступил в Бунд — еврейскую революционно-националистическую организацию; потом перешёл в РСДРП. Чем мальчишка мог быть полезен партии? Способностями агитатора. Несколько лет сеял революционное слово среди обывателей Подолии и Волыни. В 1911 году арестован и сослан в Архангельскую губернию, откуда вскоре эмигрировал в США. Там вступил в Американскую социалистическую партию и в Международный профсоюз портных (факт, отчасти курьёзный для будущего жизнеописания пламенного революционера). В мае 1917 года вернулся в Петроград, поначалу примкнул к меньшевикам-межрайонцам.
Бундовец, меньшевик, социалист-интернационалист, межрайонец… Можно не сомневаться: с такой партийной биографией в светлом советском будущем ему бы пришлось несладко. Может быть, чистки двадцатых годов и пережил бы, но уж в тридцать седьмом точно отправился бы расстрельным путём, по стопам прочих бывших бундовцев, меньшевиков, а также и большевиков вроде Зиновьева, своего начальника и соратника по Петроградской коммуне. И не было бы тогда героя революции Володарского, а был бы «белобандит», «ренегат», «троцкистско-зиновьевский выродок». Не было бы посёлка Володарский, Володарского моста, железнодорожной станции Володарская, многочисленных улиц, заводов, фабрик, названных его именем. Да, Моисею Марковичу повезло, что в тот роковой день 20 июня он решил-таки выступить на митинге рабочих Обуховского завода…
Летом семнадцатого в бушующем Петрограде Володарский очень скоро узрел политическое бессилие соглашателей-меньшевиков. Примкнул к большевикам и уже в конце июля участвовал в работе VI съезда партии, стал членом её Петроградского комитета. А в сентябре, на триумфальных для большевиков выборах, был избран в Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. После октябрьских событий, в которых он, конечно, участвовал, но ключевой роли не играл, власть в стране и в столице продолжала меняться со всё убыстряющейся скоростью. Володарский избран во ВЦИК Советов — почётно, но от власти далеко. Да он, похоже, не стремился к власти в её классических, силовых формах. Его дело — слово. И талант его в полной мере мог раскрыться только в сумасшедших условиях революционного хаоса, дающего полную и безграничную свободу в обмен на жизнь.
Володарский — яркий публицист, успешный, как вскоре оказалось, организатор газетного дела, но прежде всего он — оратор. Выражаясь патетическим языком того времени, «трибун революционного народа».
Семнадцатый год, перевернув в России всё, выдвинул совершенно новый тип словесного творчества: улично-митинговое говорение. Оно заключалось не в красноречии, не в заклинаниях, не в гипнозе, а в умении совпасть с настроением масс, выкрикнуть те слова, которые толпа хочет, но не может произнести тысячами ртов. Спастись от штормовой волны можно, только удерживаясь на её гребне; а со стороны кажется, что маленький человечек ведёт волну за собой. Классические демагоги аудиторно-думского типа, все эти Милюковы, Гучковы, Шингарёвы, Чхеидзе, Черновы с их рассчитанным пафосом и тонкими риторическими приёмами совершенно потерялись перед разношёрстным и страшным чудищем никем не управляемой уличной толпы. Гипнотические пассы Керенского тоже недолго нравились. К осени семнадцатого хозяевами митингов становятся ораторы, соединяющие в речах сдержанную страстность манеры с безграничной преданностью идее разрушительной свободы. Троцкий, Ленин, Рошаль, Дыбенко… И Володарский.
Сочетание качеств публициста, организатора и митингового вождя обусловило назначение Володарского вскоре после Октября на должность, которой до сего момента не бывало в России, да, кажется, и во всём мире. Он стал комиссаром по делам печати, пропаганды и агитации. Всего полгода на этом посту.
Опыт взаимодействия с массами подсказывает: массам нужно средство информации нового типа. С 1 февраля 1918 года по инициативе комиссара печати начинает выходить «Красная газета», дешёвая (15 копеек, вдвое дешевле «буржуазных»), оперативная, информативно-содержательная и в то же время простая, доступная каждому рабочему, солдату, матросу. По сути дела, её можно назвать первым подлинным средством массовой информации в России. Главный редактор и автор номер один — Володарский.
Другое направление деятельности — борьба с «буржуазной» печатью. Методы — революционные. В мае по его инициативе запрещены многие петроградские газеты небольшевистского толка «за систематически ложные сообщения, помещённые в них в продолжение двух месяцев». Но время тотальной цензуры ещё не пришло: 25 мая суд революционного трибунала отменил решение комиссара. Володарский, выступавший на суде обвинителем, заявил угрожающе: «Мы терпим буржуазную печать только потому, что ещё не победили. Но когда мы в “Красной газете” напечатаем “мы победили” — с этого момента ни одна буржуазная газета не будет допущена». Ему оставалось воевать с инакомыслием всего 26 дней.
Работа работой, а воздух, которым он дышит, — митинги. Выступает чуть ли не ежедневно. В мае-июне Петроград уже охвачен голодом, продуктов нет даже для рабочих, заводы начинают бастовать. Диктатура пролетариата под угрозой. Зиновьев, Луначарский, Бадаев, Володарский — на рабочих собраниях и митингах. 20 июня очередные митинги должны состояться на Фарфоровом и на Обуховском заводах. После рабочего дня Володарский отправляется туда — и вот…
Об обстоятельствах гибели Володарского сохранились подробные показания его шофёра Гуго Юргенса:
«…Из Смольного, около семи часов вечера, поехали на Фарфоровый завод. Я перед этим сказал Володарскому, что у меня мало бензина, на что он ответил: “Доедем и там достанем”. Мы приехали в районный Совет ОКРДО Фарфорового завода. Туда зашёл Володарский и находился там минут восемнадцать… Мы поехали дальше: Володарский и с ним две женщины. Едва доехали до “Кассы” — бензин кончился.
Рассказано с прибалтийским акцентом, но и с прибалтийской точностью. И всё же есть тут некая странность, к которой мы ещё вернёмся.
Володарский убит. Убийце удалось скрыться. Утром 21 июня об этом кричали заголовки питерских газет. «Красная газета» вышла с огромным некрологом и с портретом своего создателя на первой полосе. На заседании Петросовета 22 июня председатель Совета комиссаров Союза коммун северо-западной области товарищ Зиновьев говорил: «Мы не знаем, кто убийца, но было бы желательно, чтобы из числа социал-революционеров никто не присутствовал на погребении». Лица, причастные к убийству Володарского, задержаны не были, но большевики без колебаний указали, кто виновен: правые эсеры.
Настоящего расследования не было, да и быть не могло. Новая власть не располагала сколько-нибудь работоспособным аппаратом сыска. Политические тучи сгущались, суля неслыханные бури. В Москве зрел бунт левых эсеров, их лидер Мария Спиридонова открыто призывала своих сторонников к револьверу и бомбе; июль грозил превратиться в левоэсеровский Октябрь. Сибирь и Урал стремительно отваливались от Советской республики; на Среднем Поволжье вооружался правоэсеровский Комитет депутатов Учредительного собрания; по всей Транссибирской магистрали хозяйничал Чехословацкий корпус; региональные самостийные правительства росли как грибы; казачьи атаманы превращались в независимых владык. Отдельные очаги Гражданской войны сливались в единый пожар. На этом грозном фоне проходили похороны Володарского. Первые похороны красного вождя. Вырабатывался новый атеистический ритуал.
«Ещё с утра над городом повисли мрачные свинцовые тучи и льёт непрекращающийся проливной дождь. Льёт дождь и сливается со слезами горечи, злобы. Ибо плачет сегодня петроградский рабочий, провожая останки убитого вождя и трибуна своего… Вокруг Таврического дворца сплошная масса рабочих и красноармейцев… В Екатерининском зале, утопая в цветах, стоит гроб, окружённый почётным караулом. Из-за груды цветов выделяется почти не изменившееся лицо точно живого тов. Володарского с его характерной улыбкой. Беспрерывной чередой проходят мимо гроба сотни и тысячи рабочих, красноармейцев, женщин… Слышатся рыдания, клятвы. Цветы и венки берутся с гроба на память. У Смольного гроб положен на специальный катафалк, воздвигнутый на грузовом автомобиле. Гроб окружают видные партийные рабочие; процессия двинулась к Марсову полю. Огромное поле запружено народом, поджидавшим прибытие процессии, в продолжение нескольких часов, несмотря на проливной дождь. Гроб ставится у могилы. Воцаряется жуткая тишина. Тихо проходят мимо бесчисленное количество рабочих делегаций, воинские части, конница, пехота и артиллерия. Вокруг могилы растёт лес знамён. При спуске гроба в могилу с Петропавловской крепости дан пушечный салют в 21 выстрел».
Так описывали эти чёрно-красные похороны большевистские газеты. Самая странная и пугающая деталь — улыбка на лице «точно живого товарища Володарского».
Имя убийцы было названо, когда улыбающийся мертвец уже окаменел в тяжести первых памятников. В 1922 году, во время известного судебного процесса правых эсеров, в кровавом злодеянии покаялся Григорий Семёнов (он же Сергеев, он же Васильев; были, видимо, и другие псевдонимы), бывший руководитель эсеровской боевой организации. Озвученная им версия убийства стала в советской стране официальной. И вместе с ней появилась вторая загадка этого дела, заключающаяся в личности наречённого убийцы.
Его биография до июня 1918 года поразительно похожа на биографию убитого. Родился в провинциальном Юрьеве (город Тарту в Эстонии) в том же году, что и Володарский; так же и в революцию принесло его на бурных волнах девятьсот пятого года. Первое время был связан с анархо-коммунистами, у которых обучился приёмам террористической деятельности, а заодно освоил престижную тогда профессию электротехника. За попытку организации побега заключённых анархистов из Рижского централа был арестован и выслан в туже Архангельскую губернию, куда двумя годами позже революционная судьба занесла Володарского. На Русском Севере будущие убийца и жертва не встретились, но зато Семёнов познакомился там со ссыльным Авелем Енукидзе, большевистским боевиком, соратником и другом Сталина. После отбытия ссылки молодой анархист эмигрировал во Францию, вступил в партию эсеров. В 1915 году, в разгар мировой войны, вернулся в Россию, пошёл служить в армию, в электротехнический батальон. В дни Февральской революции участвовал в организации Советов в Риге; в апреле семнадцатого в качестве делегата приехал на Всероссийское совещание Советов в Петроград да тут и остался. Связи, приобретённые в ссылке, сыграли свою роль: Семёнов стал членом исполкома Петросовета. Октябрьская революция развела их по разным лагерям.
Правые эсеры становятся главными врагами большевиков. Семёнов, член ЦК ПСР и руководитель Петроградской военной организации партии, приходит к мысли о неизбежности террористической борьбы с узурпаторами власти. Так, по крайней мере, он излагал свою политическую эволюцию впоследствии.
Впрочем, тут-то и начинаются неясности. О боевой организации и о её роли в терактах мы знаем главным образом из показаний самого Семёнова. Достоверность этих показаний весьма сомнительна. Есть основания полагать, что давал их вовсе не раскаявшийся террорист-заговорщик, а секретный агент ВЧК-ОГПУ, внедрённый в эсеровскую среду.
Семёнов был арестован в сентябре 1918 года, после убийства Урицкого и покушения на Ленина. В марте 1919 года освобождён официально — по поручительству Енукидзе. А уже в апреле выполняет задания разведуправления штаба РККА и руководства ВЧК. В конце 1919 года участвует в образовании Центрального бюро меньшинства партии эсеров, которое пошло на сотрудничество с большевиками, внеся гибельный раскол в деморализованное эсеровское руководство.
На процессе 1922 года подсудимый Семёнов, скорее всего, выполнял очередное задание ВЧК, своими «чистосердечными признаниями» компрометируя партию и подводя под расстрельную статью соседей по скамье подсудимых. Не случайно он сам, приговорённый судом к расстрелу, был освобождён от наказания постановлением президиума ВЦИК и в дальнейшем продолжал служить советскому государству. Но даже если допустить существование реальной боевой организации эсеров летом 1918 года и наличие у неё террористических планов, всё равно загадочным остаётся выбор первой жертвы. Почему Володарский? Только потому, что палач и жертва так похожи — и по судьбам, и даже по внешности: оба «молодые, среднего роста, худенькие»?
Немотивированность убийства породила разные слухи. У обывателя всегда существуют две версии всякого преступления: любовная драма и корысть. Говорили об убийстве из ревности, толковали о каких-то деньгах и ценностях, которые якобы партия доверила Володарскому и которые он похитил. Ни то, ни другое никак не вяжется ни с личностью убитого, ни с условиями времени. Ревность считалась в революционных кругах недопустимым атавизмом, буржуазным чувством. Деньги ничего не стоили в охваченной голодом и разрухой Советской республике.
Вернёмся к показаниям Юргенса и к той странности, что присутствует в них. Автомобиль Володарского отъехал от районного Совета Фарфорового завода и вскоре остановился, так как кончился бензин. Убийца находился рядом — в двадцати шагах от внезапно заглохшего мотора. Но ведь такую остановку невозможно было предвидеть заранее, а значит, убийца оказался на месте преступления случайно. Если бы он ждал Володарского — он ждал бы у входа в здание Совета. Впрочем, и это маловероятно: ведь комиссар печати направлялся на митинг рабочих Обуховского завода. Судя по всему, заезд на Фарфоровый завод заранее не планировался. Там в это время находился Зиновьев, и Володарский, по-видимому, заехал, чтобы перекинуться с ним парой слов, решить какой-то оперативный вопрос. Этому соответствует и продолжительность его пребывания в Совете Фарфорового завода: 18 минут, как определил пунктуальный Юргенс. Значит, неведомый террорист, вооружённый револьвером и бомбой (о взрыве, произошедшем «где-то за домом», упоминает всё тот же свидетель), готовил смерть вовсе не Володарскому. А кому?
Возможно, Зиновьеву. Хозяин красного Петрограда, соперник Ленина и Троцкого в борьбе за лидерство в партии большевиков был куда более желанной целью для политических заговорщиков, чем Володарский.
Вполне возможно, что неведомый террорист направлялся к Совету Фарфорового завода, зная, что там должен находиться Зиновьев. Не дойдя до Совета несколько сот метров, он увидел внезапно остановившийся автомобиль и выходящего из него комиссара («на моторах» в те дни только комиссары и разъезжали). Возможно, он принял Володарского за Зиновьева. Но тогда убийца никак не Семёнов, знавший их обоих в лицо, а какая-нибудь мелкая сошка, рядовой боевик или террорист-одиночка. (Кстати, показания Юргенса заставляют предположить, что убийца не был знаком Володарскому, ибо тот никак не реагировал на приближение догоняющего его человека.)
Может быть и другое: террористу было всё равно, в кого стрелять, лишь бы продырявить пулей комиссарскую тужурку. Такая анархическая самодеятельность вполне в духе того лихого времени. Случайно выдался удобный момент, а револьвер всегда под рукой. Вообще, в деле много неясного. Зачем убийца погнался за женщинами? И этот взрыв бомбы за домом…
В любом случае версия о теракте, заранее подготовленном и осуществлённом по плану, кажется маловероятной. Скорее всего, она, как и многие расхожие образы революционной эпохи, родилась потом, когда у победителей появилась возможность морально и физически разделаться со своими недавними соратниками.
Через два месяца после гибели Володарского власти Советской республики объявили о начале «красного террора». То утихая, то вспыхивая опять, адский огонь репрессий будет пожирать российский народ в течение трёх с половиной десятилетий. Жертвой его станет и сотрудник советской разведки бригадный комиссар Григорий Иванович Семёнов: в 1937 году Военная коллегия Верховного суда СССР приговорит его к расстрелу. Одним из пунктов обвинения будет организация и осуществление убийства Володарского.
Глава одиннадцатая
ПРИГЛАШЕНИЕ НА КАЗНЬ ДЛЯ КРАСНЫХ И БЕЛЫХ
Из учебников известно это понятие — «революционный террор». В советское время предлагалась простая схема: в ответ на подлые убийства Володарского, Урицкого, после злодейского покушения на Ильича Советской власти ничего не оставалось, как ответить на террор террором. Теперь в умах господствует другая версия, не менее схематичная и простая: антинародная клика большевиков развязала бойню, дабы запугать народ и сохранить неправедно захваченную власть.
Обе версии никуда не годятся. В годы революции было множество вариантов террора. Стихийные расправы озверевших солдат и матросов над офицерами, крестьян над помещиками; убийства, совершавшиеся идейно-уголовными грабителями под знаменем анархии; самосуды в отношении пойманных бандитов; истребление красных комиссаров и агитаторов, доходящее до беспримерной жестокости; покушения из-за угла, организованные боевиками разных партий; репрессии красных и белых военных властей; кровожадная инициатива бесконтрольной «власти на местах»…
Официальный, организованный «красный террор» по линии ЧК — лишь одна, и не самая мощная струя в этом смертном потоке.
Весной 1918 года по всей России поднялась новая неслыханно мощная революционная волна. Это явление, превосходящее по своей разрушительной силе стихийное бедствие, историки скромно называют «крестьянским движением». Сначала «брали землю». Громили помещичьи усадьбы дотла, до основания — чтобы духу и имени помещичьего не осталось. Процесс шёл при полном согласии и одобрении довольно-таки ещё аморфных структур советского государства, при активном участии коммунистов, эсеров, анархистов. Но летом ситуация изменилась. Союз красного города и чёрной деревни стал рушиться.
Новой власти — если она хотела оставаться властью — необходимы были две вещи: продовольственное снабжение и армия. То и другое могла обеспечить только деревня. Но хотела ли? В мае-июне 1918 года, когда окраины одна за другой отваливались от советской России, а в городах вовсю свирепствовал голод, большевистский Совет народных комиссаров принял два исторических решения, означавших поворот в отношениях с крестьянством: декрет о воинской обязанности и постановление о введении продовольственной диктатуры.
В июне Совет комиссаров Союза коммун Северной области (СК СКСО) отправил по волостям Петроградской, Псковской, Новгородской, Олонецкой, Вологодской и Архангельской губерний своих продкомиссаров, которые, опираясь на силовую поддержку частей Красной армии, должны были обеспечить сбор продовольствия для нужд Совреспублики. В то же время военным комиссарам вменялось в обязанность взять на воинский учёт население губерний, уездов, волостей. Крестьяне увидели, что власть, давшая им барскую землю и возможность беспощадно расправиться с барами, требует теперь от них за это серьёзной платы. И тут началось.
Из города плохо видно то, что происходит в деревне. Крестьянские бунты страшны для государственной власти своей непредсказуемостью и летучестью — они распространяются как чумное поветрие, их очаги внезапно вспыхивают и угасают без видимого следа. Не существует никакой статистики крестьянских волнений на территории Советской республики в целом и Северной области в частности. Их просто не успевали фиксировать. По заведомо неполным данным анкет, полученных Комиссариатом внутренних дел СКСО от примерно восьмисот волостных Советов северных губерний, с апреля по октябрь 1918 года имели место свыше трёхсот крестьянских выступлений, коими охвачены были почти 40 % волостей.
Вот несколько наугад выбранных штрихов к картине событий того сумасшедшего лета. Крестьяне села Городня Новгородского уезда схватили местных коммунистов (под руководством которых всего пару месяцев назад «экспроприировали» помещиков), били их, чудом не убили. Выручать комячейку пришлось отряду красноармейцев. В селе Старое Рахино Крестецкого уезда Новгородской губернии произошли вооружённые столкновения между крестьянами и красноармейцами, в ходе которых убит военный комиссар Д. Т. Краснов. В селе Грузино большевики-агитаторы из Петрограда Рубцов и Якушев подверглись нападению толпы. Их били нещадно, пока не забили до смерти. В Старорусском уезде крестьяне трёх волостей взбунтовались против «комиссаров», собрали отряд и, вооружась чем попало — винтовками, охотничьими ружьями, саблями, топорами, — захватили село Волот, перебили тамошних коммунистов. Против них был двинут из Новгорода красноармейский карательный отряд, которому удалось рассеять мятежников только после серьёзного боя. В Ямбургском уезде Петроградской губернии вооружённые крестьяне напали на продкомиссара Евдокимова, убили его, а заодно большевистского агитатора Леспа. В Ручьёвской волости Порховского уезда Псковской губернии крестьяне разгромили военный комиссариат. Крестьяне нескольких деревень, расположенных по реке Ловати, двинулись вооружённой толпой на городок Холм «сбрасывать Советы» и едва не захватили его. И здесь для наведения «революционного порядка» пришлось использовать части Красной армии.
Военные действия в этой войне порой разворачивались с применением артиллерии и техники. 19 августа жители нескольких деревень Новоладожского уезда Петроградской губернии разобрали полотно железной дороги, дабы воспрепятствовать подвозу продовольствия в Питер, а главное — осуществлению реквизиций. В качестве заложников захватили советских работников — коммунистов. Против новоладожских мятежников уездный военком Нацаренус двинул бронепоезд и роту красноармейцев. После нескольких орудийных залпов крестьяне сдались и, под дулами красноармейских винтовок, сами восстановили пути. Бронепоезд ушёл — и на третий день рельсы снова оказались разобраны.
Вернувшиеся каратели забрали нескольких человек, объявленных 123 зачинщиками, и расстреляли их.
Красные командиры в средствах подавления не стеснялись. Да и что это были за командиры? Сплошь и рядом, на поверку, атаманы, кондотьеры, вожаки полуидейных-полуразбойничьих бандформирований. Советской власти они подчинялись очень условно, но поучаствовать в карательных действиях, расправах и грабежах всегда были не прочь. В Лужском уезде Петроградской губернии прославился конный отряд (или полк) под командованием Станислава Булак-Балаховича.
Лужский уезд, по данным отчёта Петроградской ЧК за август 1918 года, был сплошь охвачен мощными крестьянскими волнениями «на почве сбора хлеба». Для их подавления пришлось двинуть пехоту, конницу и даже артиллерию. Некоторые деревни были сожжены орудийным огнём. Население других (по словам того же отчёта) было вырублено шашками красных кавалеристов Балаховича. Свирепость этого «красного командира», бывшего агронома и гусара, устрашила даже петроградских чекистов: они добились возбуждения расследования. Правда, через два месяца, в октябре того же года, Балахович с большей частью своего полка бежал к белым в Эстонию… Таким, как он, было всё равно, против кого воевать, кого рубить, стрелять и грабить. В революционной анархии они нашли источник разрушительного и весёлого вдохновения.
Всеобщее озверение нарастало с каждым днём, с каждой расправой над «комиссарами», с каждым маршем карательных отрядов. В далёком от Северной коммуны Рузаевском уезде Пензенской губернии местные чекисты заподозрили: женский Яковлевский монастырь — гнездо контрреволюции, там плетутся нити заговора. В монастырь направили сотрудницу ЧК Прасковью Путилову с четырьмя бойцами. Грозной комиссарше было всего-то восемнадцать лет. По окрестным сёлам разлетелась весть: красные монастырь рушат. Сотни крестьян ринулись на защиту святыни. Храбрые красноармейцы разбежались; Путилова была настигнута толпой, убита… Когда подоспели войска и чекисты, труп девушки опознать было невозможно, до такой степени он был изуродован. По приговору уездной ЧК расстреляно семь «зачинщиков». Сколько народу убито безо всяких приговоров во время этих столкновений, усмирений, расправ — неизвестно.
На языке невозмутимой науки это называется «эскалация насилия».
Те из большевиков, кто относился к собственной власти серьёзно — ленинцы и троцкисты — уже к весне восемнадцатого поняли, что с революционно-уголовной стихией и её идейными вдохновителями надо что-то делать. Важным шагом в этом направлении стало разоружение анархистских формирований. Но была у революционного хаоса защита посерьёзнее буйных и наивных анархистов. Левые эсеры после разгрома своих товарищей-чернознамёнцев взяли курс на вооружённое восстание, на захват власти и уничтожение вчерашних соратников — большевиков. Подготовка к мятежу шла вполне открыто. В Москву перебрасывались отряды леваков-матросов. В контакте с ЦК левых эсеров вечный бунтарь Савинков готовил антибольшевистские восстания в провинции — полукольцом к востоку от Москвы. В самой Москве 6 июля — день левоэсеровского мятежа — едва не стал днём Великой Июльской анархической революции. Кровавые события происходили и в Петрограде. Влияние левых эсеров в городе — колыбели революции было всё ещё значительным. В Петросовете, избранном 3 июля 1918 года, они составляли вторую по численности фракцию: 92 депутата из 635 (большевиков 389, сочувствующих — 45, правых эсеров — 38, меньшевиков — 22, беспартийных и прочих — 48).
Главные силы левых эсеров были стянуты в Москву. Поэтому активных действий по захвату власти в столице Северной коммуны 6 июля они предпринять не смогли. Инициатива в революции решает всё. Уже к утру 7 июля их вооружённые формирования были блокированы большевистскими отрядами в здании Воронцовского дворца (он же бывший Пажеский корпус на Садовой улице, напротив Гостиного двора). Здесь располагался штаб боевых организаций партии левых эсеров. Осаждающие перекрыли все подступы к зданию и саду. Их грозное кольцо состояло из наиболее надёжных, верных большевикам войск: бойцов Латышского полка, Интернационального полка (немцы, поляки, венгры, китайцы…), к которым присоединился 5-й номерной батальон, отряд бронеавтомобилей и несколько батарей артиллерийских орудий с расчётами. Пушки были расставлены на углу Садовой и Невского, а также в Чернышовом переулке. На Думскую башню забрались корректировщики артиллерийского огня.
Левым эсерам было предложено сложить оружие. Последовал отказ. Завязалась перестрелка. На пальбу латышских винтовок и пулемётов осаждённые ответили огнём из заложенных кирпи-чами и мешками с песком окон старинного здания Пажеского корпуса. Тогда заговорили орудия. Первые залпы были даны с недолётом. Один снаряд попал в набитый пассажирами трамвай маршрута № 3, кативший по Садовой улице как ни в чём не бывало. Крики раненых смешались с пушечным грохотом. Другим взрывом был оборван трамвайный электропровод. Привыкшая ко всему за год революции питерская публика поначалу не особенно интересовалась происходящим — мало ли, чего там стреляют. Но артиллерийские залпы вызвали панику на Невском и вокруг. Толпа побежала в разные стороны; навстречу перепуганным обывателям спешили другие, одержимые любопытством граждане.
Третий и следующие залпы были более точными. Несколько снарядов грохнули прямо в стену Воронцовского дворца, с хрустом отколов от неё штукатурку и куски кирпича. Осаждённые продолжали отстреливаться из винтовок и пулемётов, но нанести сколько-нибудь заметный урон латышам и интернационалистам, укрывавшимся под галереями Гостиного и Апраксина дворов, их пули не могли. Артиллеристы тем временем пристрелялись. Несколько снарядов точнёхонько угодили в оконные проёмы старого дворца, разорвались внутри, посеяв панику среди обороняющихся. Теперь уж выхода не было; в окнах осаждённого здания замелькали белые полотнища. Левые эсеры сдались на милость победителя. В ходе боя, который длился полчаса-час, был убит один осаждавший, двадцать его товарищей ранены. О потерях среди оборонявшихся не сообщалось ничего, но надо полагать, что они исчислялись десятками. Также ничего не сообщалось о количестве убитых и раненых случайных прохожих, пассажиров подбитого трамвая и праздных зевак. Стена здания, творения Растрелли, была пробита в одном месте насквозь, в трёх местах существенно повреждена.
В тот же день были разоружены боевые дружины левых эсеров Адмиралтейско-Спасско-Казанского района и Петроградской стороны. Большевистские формирования захватили помещение редакции левоэсеровской газеты «Знамя труда» в доме Перцова на Лиговке. Сопротивления нигде не было. По сообщениям советских газет, во время обыска в редакции было обнаружено много оружия и снарядов.
Действия большевиков жестоки. Использование иноземцев для расправы с соотечественниками говорит о слабости, непопулярности большевистской власти, равно как и о том, что лозунги и практика левоэсеровского крестьянского анархизма (землю крестьянам и никакой власти сверху) находили путь к сердцам множества русских людей. (Ради справедливости отметим, что антибольшевистские силы тоже охотно опирались на иностранные штыки: чехословацкий корпус, войска немцев или Антанты.) И всё же июльские расправы, помимо банальной борьбы за власть, имели целью восстановление государственного порядка. В тот момент он мог явиться только в образе жёсткой, устрашающей диктатуры. Это было всё-таки лучше, нежели ничем не сдерживаемая революционная вольница.
Война без фронта и флангов разворачивалась и в деревнях, и в столицах. На такой войне невозможно понять, кто с кем воюет. Власть становится не только целью, но способом выжить. К ней ведёт один путь — насильственный захват; единственный способ её удержать — ужесточение репрессий.
В дореволюционной России смертная казнь являлась чрезвычайной мерой наказания, применить которую могли только военно-полевые суды или суд Сената. Февральская революция отменила её даже на фронте. Попытка восстановления стала одной из причин свержения правительства Керенского. После Октябрьской революции большевистско-левоэсеровский ВЦИК Советов снова отменил смертную казнь — как казалось, навсегда. Но на смену казни по приговору суда пришёл кровавый самосуд толпы. Расправы солдат над юнкерами в Петрограде и Москве, зверское убийство генерала Духонина в Могилёве, гибель депутатов Учредительного собрания Шингарёва и Кокошкина от рук кронштадтских матросов — всё это были только первые проявления нового революционного правосознания. Террор шёл в массы. В феврале-марте Петроград захлестнули две встречные волны: вооружённые грабежи и самосуды над пойманными грабителями. Вожди левых эсеров, анархистов и большевиков радовались «революционной инициативе масс» — и с безоглядной решимостью противились восстановлению смертной казни в судебном порядке.
Советская власть плыла по течению событий. В феврале Совет народных комиссаров призывал расстреливать на месте шпионов, бандитов и контрреволюционеров. Спустя два месяца, 23 апреля, на следующий день после разоружения анархистских отрядов, Совет комиссаров Петроградской трудовой коммуны выступил с заявлением, что «ни одно учреждение в городе Петрограде не имеет права расстрелов». 9 мая на заседании ЦК РКП(б) обсуждался вопрос: как быть с пленными белогвардейцами? Ведь белофинны беспощадно убивают пленных красных. В протоколе записано: «В настоящее время было бы нецелесообразно произвести массовые расстрелы, но против расстрела нескольких человек никто не возражает». Двумя неделями позже суд ревтрибунала приговорил к расстрелу — якобы за измену — «народного адмирала» А. М. Щасного. Этот первый смертный приговор, вынесенный Советской властью, вызвал бурю негодования со стороны левых эсеров. Не потому, что они были гуманистами, а потому, что проповедовали человекоубийство исключительно в виде стихийной инициативы на местах.
Убийство Володарского, попытка захвата власти левыми эсерами в Москве, мятеж командующего Восточным фронтом Муравьёва в Симбирске — эти и другие события того бурного лета неумолимо подталкивали большевиков к организованному, упорядоченному террору. Альтернативой ему мог быть только террор стихийный — никем не управляемый потокубийств. 26 июня Ленин отправил ставшую знаменитой телеграмму вождю красного Петрограда Зиновьеву: «Только что сегодня мы услыхали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и что вы (не вы лично, а питерские цекисты или пекисты) удержали. Протестую решительно! Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс… Надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров, и особенно в Питере, пример коего решает».
Косноязычный и близорукий Моисей Урицкий, глава питерских чекистов, не справлялся с ситуацией. Примчавшийся из Москвы зампред ВЧК Я. X. Петерс 6 августа дал директиву колеблющемуся руководству петроградской ЧК: «Арестуйте всех французских, английских, сербских офицеров, за исключением имеющих дипломатическое качество». Петроградская ЧК и Комитет революционной охраны отреагировали незамедлительно и со значительным перевыполнением. 10 августа на стол Зиновьева легло донесение: «Для обеспечения тыла от попыток восстания в Петрограде арестованы все офицеры». На тот моменте городе было зарегистрировано 17 тысяч офицеров бывшей русской армии. Едва ли все они были в действительности арестованы — в городе не хватило бы мест для их содержания и сил для их охраны, — но факт массовых репрессий налицо. 19 августа вышло распоряжение, подписанное председателем СК СКСО Г. Е. Зиновьевым, комиссаром Петроградского военного округа Б. П. Позерном и председателем ПетроЧК М. С. Урицким: лица, виновные в контрреволюционной агитации, шпионаже, вербовке в белогвардейские армии, саботаже, взяточничестве подлежат расстрелу по единогласному решению всех членов коллегии ЧК с опубликованием их списков в газетах. 21 августа в «Петроградской правде» появился первый расстрельный список. Более 20 человек, среди которых офицеры Михайловского артиллерийского училища, обвинённые в контрреволюционном заговоре, несколько военнослужащих Красной армии и… четверо сотрудников ЧК. Мотивировка казни последних: «За намерение присвоить себе деньги, отобранные при обысках, и затем бежать». Едва воцарившись, террор обрушился на головы своих исполнителей.
И следующей жертвой стал сам Урицкий.
30 августа 1918 года около 11 часов утра председатель петроградской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией вышел из своего кабинета в здании бывшего Главного штаба на Дворцовой площади. В приёмной томились несколько просителей, в том числе молодой человек в студенческой тужурке. Урицкий спешил в Смольный; у подъезда его ждал автомобиль. Быстрым шагом главный чекист Петрограда проследовал мимо нервничающих просителей, вышел в коридор. Юноша в тужурке вдруг сорвался с места, кинулся вслед, на ходу доставая что-то из кармана. Раздался выстрел, Урицкий упал; юноша выбежал на улицу, оседлал прислонённый к стене велосипед и помчался по громадной пустой площади в сторону Миллионной улицы. Пока одни чекисты безуспешно пытались оказать помощь лежащему в луже крови Урицкому, другие на авто кинулись за убийцей. Чувствуя, что ему не уйти от погони, студент бросил велосипед и вбежал в подъезд одного из домов на Миллионной. Выбраться на чердак и убежать по крышам ему не удалось; его настигли, схватили. Суд был короток и суров. Канегиссер Леонид Акимович, бывший юнкер, студент политехникума, сочувствующий эсерам (и ктомуже двоюродный брат правого эсера Филоненко, близкого к Керенскому), был без пощады расстрелян.
В день убийства Урицкого в Москве эсерка Каплан стреляла в Ленина и ранила его. Разумеется, большевики объявили виновными в этих терактах партию правых эсеров, а заодно и всю так называемую буржуазию. И обрушили ответный удар на головы тысяч вольных и невольных врагов. Справедливости ради заметим: правые эсеры, окажись они на месте большевиков, поступили бы так же.
Контрреволюцию искали не только в штаб-квартирах оппозиционных партий, но и в особняках дипломатических миссий. 31 августа чекисты буквально штурмом взяли особняк британской дипмиссии на Марсовом поле.
Со времени подписания Брестского мира английское посольство сделалось центром разведывательной и прочей деятельности, направленной на подрыв большевистско-германского альянса. Дипломатическая неприкосновенность не могла никого защитить в условиях неконтролируемого террора.
После убийства в Москве германского посла Мирбаха, совершённого чекистами, левыми эсерами Блюмкиным и Андреевым, ответный удар обрушился на головы послов стран Антанты. В августе ВЧК (очищенная от левых эсеров) сообщила о раскрытии «заговора послов». Британский, американский и французский послы якобы осуществляли посредничество и координацию действий между эсерами, белочехами и различными антибольшевистскими подпольными организациями, преимущественно офицерскими, с целью свержения правительства большевиков. Что здесь было правдой, что вымыслом — определить непросто. Да правда никого и не интересовала. Нужен был повод для решительных акций. В Москве арестовали английского диппредставителя Локкарта и группу дипломатов стран Антанты. Добивать «гидру» руководство ВЧК во главе с Дзержинским отправилось в Петроград.
На Марсовом поле ещё только рыли могилу для Урицкого (за ходом траурных работ британские дипломаты могли наблюдать из своих окон), когда отряд питерских чекистов во главе с комиссаром Геллером ворвался в посольский особняк. Началась беспорядочная стрельба. Впоследствии чекисты утверждали, что англичане и скрывавшиеся в здании белогвардейцы первыми открыли огонь. Весьма вероятно, что дипломаты приняли чекистов за обыкновенных бандитов, которые уже несколько раз пытались ограбить богатое здание.
Поделиться книгой: