Помоги проекту - поделись книгой:
Возможно и другое: одновременно с питерскими дипмиссию атаковали московские чекисты, по ошибке или из-за взаимной неприязни они вступили Друг с другом в бой. Так или иначе, в перестрелке были убиты британский военно-морской атташе капитан Френсис Кроми и сотрудник ВЧК Лисен, несколько человек ранены.
2 сентября в Москве Совнарком и ВЦИК объявили Советскую республику единым военным лагерем. В этот же день в Петрограде на основании внесудебного решения коллегии ПЧК были расстреляны пять человек по делу так называемой «Каморры народной расправы». Ещё в мае комиссар ПЧК Юргенсон арестовал группу лиц, обвинённых в создании организации с таким мрачно-романтическим названием. Как сообщалось в большевистской печати, «Каморра» ставила своей целью осуществление «хулиганской, погромно-антисемитской и контрреволюционной» деятельности. Расплывчатая формулировка. По сохранившимся документам невозможно определить, существовала ли такая организация на самом деле, или её выдумали Юргенсон со товарищи. К концу августа по этому делу было арестовано более сорока человек. После убийства Урицкого настал черёд тех, кого комиссары объявили создателями подпольной организации.
5 сентября на совместном заседании Совета народных комиссаров и коллегии ВЧК был принят Декрет о «красном терроре»: органы ЧК всех уровней могут выносить смертные приговоры единогласным решением своих коллегий и приводить их в исполнение немедленно; санкционируется арест заложников — представителей социально-чуждых классов и партий, которые, по решению ЧК и местных Советов, подлежат расстрелу с опубликованием списков расстрелянных в печати.
Нарком внутренних дел Петровский тут же разослал исполкомам губернских Советов телеграмму, в которой требовал немедленного поголовного ареста правых эсеров, взятия «значительного количества заложников» из числа буржуазии и офицеров, и немедленного расстрела «всех, замешанных в белогвардейской работе».
6 сентября в «Петроградской правде» была напечатана грозная речь нового председателя ПЧК Глеба Бокия: «Правые эсеры убили Урицкого и тяжело ранили Ленина. Всероссийская чрезвычайная комиссия решила расстрелять целый ряд контрреволюционеров, которые давно уже заслужили смертную казнь. Расстреляно всего 512 контрреволюционеров и белогвардейцев, из них 10 правых эсеров. Мы заявляем, что, если правыми эсерами и белогвардейцами будет убит ещё хоть один из советских работников, ниже перечисленные заложники будут расстреляны». Далее — список: великие князья, министры Временного правительства, генералы…
Официально объявленный красный террор продолжался недолго: перед первой годовщиной Октябрьской революции объявили амнистию; заложников и прочих «политических» отпустили. Разумеется, необъявленный всеобщий террор на этом не закончился, наоборот, только малость отступил, как прибрежная вода перед приходом цунами. Но и результаты первой волны впечатляют. За сентябрь восемнадцатого только в Петрограде и только органами ЧК было расстреляно, по данным секретных отчётов, более 800 человек. За октябрь — ещё около 600. Это — далеко не все жертвы террора, и даже не большая их часть. Ведь «расстрельным правом» были наделены комиссары продотрядов, суды ревтрибуналов… Да де-факто вообще все, у кого в руках было оружие. А оно в восемнадцатом году было у всякого, кто хотел его иметь.
18 октября в «Петроградской правде» было напечатано очередное, уже привычное, сообщение ПетроЧК: «За период времени от убийства Урицкого по 1 октября расстреляно…». Первые в списке — те, что проходили «по делу погромной организации “Каморра народной расправы”». Прочитав имена близких в расстрельном списке, их родственники могли утешаться тем, что инициатор дела, комиссар Юргенсон, отправился «в штаб Духонина» раньше, нежели его жертвы. Он был одним из четырёх чекистов, расстрелянных за должностные преступления ещё в августе. Небезынтересно заметить, что героя штурма английской миссии комиссара Геллера та же участь постигла в начале 1920 года: он был расстрелян за присвоение ценностей, изъятых во время обысков, и за связь с агентами Антанты. В годы Гражданской войны жертвами собственного репрессивного аппарата стали десятки питерских чекистов. Их начальство попало под нож революционной гильотины позже — в 1930-е годы. Комиссар госбезопасности третьего ранга, почётный работник ВЧК — ГПУ Глеб Бокий был приговорён к высшей мере наказания Военной коллегией Верховного суда СССР 15 ноября 1937 года.
ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
Кронштадтский бунт, бессмысленный и безнадёжный
Конец февраля 1921 года в Петрограде выдался на редкость беспокойным, что немало удивило самих петроградцев. За три года Гражданской войны город вымер, притих, опустился. Население его сократилось втрое по сравнению с разудалым семнадцатым. Улицы обезлюдели, обыватели исхудали и обносились, а на их лица общей печатью легло какое-то тревожно-опасливое выражение. Обшарпанные дома и бесхозные дворцы зияли чёрными дырами разбитых окон. По вечерам город погружался во мрак, ибо последние фонари перестали светить ещё год назад. Хозяевами бывшей столицы давно уже были голод, тиф, «чека» и коммунисты из Смольного. Под руководством последних питерский пролетариат без особого энтузиазма готовился встретить четвёртую годовщину свержения самодержавия. И вдруг…
«Вторая половина февраля и начало марта явились небывало тяжёлым временем для Петрограда. Сокращение пайка нагрянуло как раз в такое время, когда овощи с огородов рабочими были уже съедены. В это же время, как обухом по голове, ударила весть о том, что в Питере из-за недостатка топлива останавливается ряд фабрик и заводов». Так изъяснялся красный диктатор Петрограда Г. Е. Зиновьев на страницах «Петроградской правды» от 11 марта 1921 года. Главный питерский коммунист изрядно недоговаривал. Не только перебои с топливом стали причиной остановки заводов. Общий кризис внезапно поразил систему военного коммунизма — как раз в то время, когда Совреспублика победоносно завершала Гражданскую войну. Анархическое крестьянское движение охватывало одну губернию за другой. Партизанские армии и неотличимые от них полууголовные банды хозяйничали повсюду — от Поднепровья до Даурии. Снабжение городов вновь ухудшилось до крайности. Авторитет РКП(б) поколебался.
14 февраля пролетарии завода Лесснера остановили свои станки и собрались на митинг. Приняли резолюцию, в коей клеймили коммунистов за спецпайки и «комчванство», требовали снять заградотряды, не пропускавшие в Петроград мелких торговцев, так называемых мешочников. Автором текста был меньшевик Каменский. Питерские меньшевики (существовавшие ещё пока легально, хотя и в великом страхе) возрадовались и попытались возглавить внезапно проявившееся движение. Примеры тому в истории были: январь 1905-го и февраль 1917-го. Тогда всё начиналось очень похожим образом.
На следующий день к Лесснеру присоединились рабочие завода Нобеля. Новую резолюцию с требованием созвать беспартийную пролетарскую конференцию огласил меньшевик Кузяков. Группы рабочих пошли по заводам и фабрикам агитировать товарищей. Движение разрасталось, приобретая специфический характер «волынки» (такв России называли нечто вроде итальянской забастовки: один вполсилы работает, девятеро митингуют). Про меньшевиков быстро забыли, а про коммунистов на митингах кричали, что те стали командовать хуже, чем офицерьё и баре, что их жёны жрут шоколад по повышенной норме, в то время когда простой люд давится гнилой селёдкой. 23 февраля к движению примкнули заводы Трубочный, Лаферм и Балтийский, все на Васильевском, по соседству друг с другом. 24 февраля трубочники, лафермовцы и балтийцы без ясных намерений двинулись по Косой линии к Большому проспекту. У Большого дорогу им преградили красные курсанты. Заметим, что эти последние — вовсе не студенты военных вузов, как сейчас, а красноармейцы, прошедшие огонь, воду и медные трубы Гражданской войны и направленные в Питер учиться на красных командиров. Упёршись в строй курсантов, рабочая колонна остановилась. Воочию повторялась ситуация то ли Кровавого воскресенья, то ли Февральской революции. Выкрикнули приказ разойтись. Толпа продолжала стоять. Курсанты дали несколько залпов в воздух. Манифестанты побежали в разные стороны. Жертв не было.
Наутро в «Петроградской правде» жители города прочитали, что постановлением Петроградского комитета РКП(б) и Петросовета «хождение по улицам разрешено до 11 часов вечера», приказано «восстановить в районах отряды особого назначения, приведя их в боевую готовность. Произвести мобилизацию коммунистов. Арестовать руководящую интеллигентскую группу эсеров и меньшевиков». И почему-то «закрыть театры несерьёзного характера».
Контроль над улицей коммунисты сохранили, несколько десятков меньшевиков и эсеров арестовали. Но после неслыханного поворота событий — красные войска стреляли в рабочих!!! — «волынка» только разрослась. 25–27 февраля забастовали «Арсенал», «Скороход», заводы Розенкранца, Печаткина, Брусницына, Кабельный, Механический, Новый и Старый Адмиралтейский, Экспедиция заготовления государственных бумаг, Невская бумагопрядильня, Невская ниточная фабрика, Путиловская верфь, частично Путиловский и Обуховский заводы.
1 марта, вдобавок к перечисленным, не работали, митинговали, принимая всяческие резолюции, заводы Речкина, Осипова, Парвиайнен, Гвоздильный, Радиотелеграфный, «Русский Дизель», Александровский, Автозавод, фабрики «Победа», «Петронитка»… Даже шоколадная фабрика «Жорж Борман», давно забывшая о своём назначении за неимением в стране шоколада, — и та примкнула к движению. Даже Петроградский трампарк, не работавший по причине отсутствия электричества, принял в нём горячее участие. Практически весь рабочий Петроград объединился во внезапном антибольшевистском порыве.
Из Москвы, где тоже бастовали рабочие, в Питер отбыл «всероссийский староста» М. И. Калинин — разбираться. Политбюро ЦК РКП (б) поручило петроградской ЧК (председатель Н. П. Комаров, настоящее имя — Ф. Е. Собинов) «усилить аресты среди меньшевиков и эсеров, не исключая одиночек рабочих».
За широкими ледяными полями, покрывавшими Маркизову лужу, в хмуром, продуваемом февральским ветром Кронштадте услышали гул петроградских событий. И живо заинтересовались. Собрания матросов прошли на кораблях. Особенно бурными они были на двух гигантах предреволюционной постройки — на линкорах «Севастополь» и «Петропавловск». Покричав и поматерившись, матросы постановили: послать в Питер делегацию, выяснить, что к чему. 25 февраля делегаты поехали и через два дня возвратились. Опять собрания. Матросский делегат Лука Савченко, кочегар с «Севастополя», в горячих словах поведал: в Питере наши братья-рабочие восстали против зажравшихся коммунистов. Коммунисты стреляют в народ. Кровь льётся рекой. Тысячи трупов. Тысячи брошены за решётки. Рабочий Петроград ждёт помощи от революционного Кронштадта.
Всё это было неправдой. Но возражать не стали даже те, кто доподлинно знал, что никакого восстания нет, как нет и массовых расправ с рабочими, что есть только широкомасштабная, но вялая «волынка», что требования рабочих сводятся главным образом к отмене спецпайков и разрешению мешочничества, что большевики контролируют ситуацию в Питере и вокруг. Враньё севастопольского кочегара всколыхнуло чёрную матросскую массу, изрядно скучающую в скованном льдом Кронштадте. Массу, которой нечего было делать, но было что вспомнить.
Совсем недавно Кронштадт отметил пятнадцатилетие своего бунтарства. За это время успели прогреметь пять кронштадтских мятежей, и каждый следующий был грознее предыдущего. В ноябре 1905 года бунт матросов вылился в пьяные погромы и стихийные расправы над офицерами. В июле 1906 года руководимые эсерами матросы едва не захватили Кронштадтскую крепость, но были остановлены сибиряками, солдатами Енисейского полка. В марте 1917-го здесь и в Гельсингфорсе (где тогда находилась главная база флота) младшие товарищи «героев первой русской революции» буйно участвовали в свержении самодержавия, убивали офицеров и адмиралов. В июле 1917-го они же, высадившись в Петрограде, чуть было не свергли Временное правительство. В октябре того же года под главенством большевиков свергли-таки меньшевистско-эсеровских «Временных», сделавшись (тоже на время) хозяевами столицы. Почему бы ещё раз не попробовать? Чем большевики лучше эсеров?
28 февраля снова состоялись бурные собрания. На обоих линкорах в шуме и ажиотаже были приняты резолюции, бестолковые, безграмотные, но выдержанные в решительных тонах. Листки с текстами резолюций летали по Кронштадту как птицы-буревестники. 1 марта матросы со всех кораблей, бойцы с фортов, батарей — словом, все боевые кронштадтцы числом тысяч до шестнадцати собрались на Якорной площади. Кто тут выступал и что говорил — сейчас установить трудно. Но речи были ярые, энтузиастические.
За годы революционного буйства порода митинговых Бонапартов процвела и размножилась в России вообще, а в Кронштадте особенно. Когда-то среди них блистали Дыбенко, Железняков, Раскольников, Рошаль. Они именовали себя большевиками, левыми эсерами, левыми коммунистами или не именовали никак, но по сути дела были вдохновенными любовниками анархии, апостолами вольницы, приверженцами принципа «всё дозволено», мастерами кидаться головой в омут и других увлекать за собой. Революционная центрифуга раскидала их по свету, а кое-кого закинула и на тот свет. Но на смену им подросли новые и рвались в бой. Вот, к примеру, — Савченко, кочегар с «Севастополя». А вот ещё: Степан Петриченко, писарь с «Петропавловска». Пётр Перепёлкин, гальванёр с «Севастополя». Василий Киров, моторист с того же линкора, оратор и поэт, сочетавший в своём творчестве страсть Савонаролы с одарённостью капитана Лебядкина:
Эти искренние, яркие, по-своему талантливые, но недалёкие, бестолковые и совершенно неспособные к целенаправленной организованной работе красавцы в чёрных бушлатах сотрясали морозный балтийский воздух и души матросов-балтийцев во время митинга на Якорной площади. Результат — снова резолюция: не подчиняться Петросовету и командованию Балтфлота.
Коммунисты в Кронштадте совершенно стушевались. Они были представители власти, и поэтому их не слушали. Приехавшие из Петрограда по тревожной просьбе председателя Кронштадтского Совета П. Д. Васильева председатель ВЦИК Советов М. И. Калинин и комиссар Балтфлота Н. Н. Кузьмин бессильны были повлиять на толпу. Зимний воздух над Якорной площадью накалялся. Кто-то (неизвестно кто) отдал приказ: арестовать красных начальников и держать их как заложников, пока чекисты не выпустят из тюрем «наших братьев в Петрограде». Впрочем, может, никакого приказа и не было, всё произошло само собой. Васильев, Кузьмин, Калинин были схвачены. Калинина после долгих споров почему-то отпустили. Митинг продолжался. Разошлись в сумерках. Постановили провести делегатское собрание, на скорую руку избрали представителей от кораблей и частей гарнизона.
2 марта, пока на улице митинговали, делегаты собрались в зале Дома просвещения, бывшего Инженерного собрания.
Происходящее в зале мало отличалось от того, что бурлило на улице. Тот же митинг. Председателем не столько выбрали, сколько выкрикнули Петриченко. Когда он говорил речь, в зал вбежали несколько матросов, крича что-то невнятное. Их подняли на сцену, велели говорить. Запыхавшийся матросик уверенно прокричал в зал, что коммунисты готовятся окружить здание и перестрелять всех делегатов. Это была чистая фантазия, но все поверили. Немедленно собрание приняло решение: образовать Временный революционный комитет во главе с Петриченко, всех коммунистов арестовать и готовиться к бою. Разумеется, не обошлось без резолюции. Она была опубликована 3 марта в новоиспечённых «Известиях Временного революционного комитета матросов, красноармейцев и рабочих Кронштадта» за подписью Петриченко и Перепёлкина.
В советское время кронштадтские события 1921 года называли не иначе, как белогвардейским мятежом, спланированным Антантой, а руководящую роль в них приписывали бывшим офицерам и врагам коммунизма — меньшевикам и эсерам. В постсоветскую эпоху эти же события пытались представить героическим восстанием против большевистской тирании. На самом деле, они не были ни тем, ни другим. Доказательство тому — содержание той самой резолюции Делегатского собрания.
Что содержится и чего нет в её 15 пунктах? Во-первых, нет ни антисоветских, ни антикоммунистических мотивов. Никакого «За Советы без коммунистов» (этот лозунг, кочующий из учебника в учебник, вообще в ходе кронштадтских событий не выдвигался). Речь в ней идёт о перевыборах Советов тайным голосованием с предварительной агитацией; о свободе слова, печати, собраний и профессиональных союзов — но с оговоркой: только для рабочих и крестьян, для анархических и левосоциалистических партий. Освободить из тюрем тоже требуется только политзаключённых левых социалистов и анархистов, рабочих и крестьян, красноармейцев и матросов. Буржуи и интеллигенты, либералы и правые пусть дохнут, так им и надо. Конечно, в резолюции есть требование ограничения власти РКП(б) — но в пользу кого? Зная, сколь велико было в матросской среде влияние левых эсеров и анархистов, можно догадаться, что именно в идеологии «Гуляй-Поля» видели кронштадтские вожди желанную альтернативу жёсткому режиму большевиков. Недаром в последующие дни агенты ЧК и пленные сообщали, что в Кронштадте ждут скорой помощи от Антонова и Махно. Кронштадтский мятеж был явлением не контрреволюции, а скорее ультрареволюции, последней в ходе русской смуты крупной вспышкой анархо-левацких настроений.
Анархический индивидуализм пронизывает не вполне грамотно составленные экономические пункты резолюции. «Дать полное право действия крестьянам над своею землёю так, как им желательно, а также иметь скот, который содержать должен и управлять своими силами, то есть не пользуясь наёмным трудом». «Разрешить свободное кустарное производство собственным трудом». Но главная суть всей кронштадтской политики заключена в 8 и 9 пунктах, заимствованных из февральских рабочих требований. «Снять заградительные отряды немедленно» (то есть полностью разрешить мешочничество, мелкую торговлю и спекуляцию). «Уравнять паёк всех трудящихся». То есть всё поделить поровну. Вот и вся программа писаря Петриченко и его соратников. Очередной раз взять и поделить.
То, что кронштадтские события разворачивались под незримым знаменем анархии, подтверждается последующими действиями Временного ревкома, точнее — отсутствием каких-либо волевых действий. Вместо них — обилие деклараций. 4 марта петроградской ЧК были арестованы матросы с «Петропавловска», направленные Петроград для агитации среди рабочих и красноармейцев. А заодно — так уж у большевиков положено — «подозрительные лица из ком. состава и семьи бывших генералов и офицеров, участвующих в Кронштадтском мятеже» (сводка ПЧК от 4 марта). В ответ на это — потоки митингового красноречия. «Решительный момент настал. Сама судьба поставила нас против той власти, которая…» и т. д. «Все наши симпатии, вся наша преданность, вся наша любовь должны принадлежать Временному революционному комитету… С нашего корабля только две дороги: одна к светлому будущему, к лучшей доле и свободе и правде. Другая к рабству, к невиданному на земле рабству…» Этот почти поэтический текст снабжён грозным заголовком: «Приказ Председателя Революционного комитета…». Такими приказами трудновато добиться победы над большевиками.
А делать что-то надо было. Жребий был брошен 1 марта, и обратная дорога существовала только одна — капитуляция, сдача на милость победителя, не знающего милости. Неприступная крепость не могла держаться долго: запасов продовольствия в Кронштадте имелось максимум на три недели. Какое-то время можно было надеяться, что успех сам свалится с неба в матросские руки. Большевистские власти были захвачены питерскими и кронштадтскими событиями врасплох и плохо понимали, что на самом деле происходит. В мятеже вполне искренне видели военный заговор белогвардейцев и Антанты, полагали (даже на заседании Политбюро), что во главе его стоят опытные офицеры и начальник артиллерии Кронштадта бывший генерал Козловский (в действительности роль Козловского и большинства офицеров в событиях была пассивной; если они и присоединились к мятежу, то потому, что им деваться было некуда). Опасались подхода англо-французского флота, наступления войск Маннергейма, высадки под Петроградом только что разбитой в Крыму армии Врангеля. Красноармейские части были ненадёжны. Рабочее движение и крестьянская война разрушали большевистский тыл. Но, в отличие от кронштадтцев, большевистское руководство, почуяв угрозу, приступило к активным действиям.
3 марта в «Петроградской правде» был опубликован приказ Комитета обороны Петрограда, изданный на основании постановления Совета труда и обороны республики. Город и губерния объявлялись на военном положении. Вся власть передавалась Комитету обороны. Тут же напечатано и воззвание Петросовета, в коем ответственность за мятеж возлагалась на эсеров, меньшевиков, Антанту и «бывшего генерала» Козловского. 5 марта образовано командование 7-й армии (только что расформированное после Советско-польской войны); командующим назначен решительный и беспощадный М. Н. Тухачевский; ему подчинены все войска Петроградского военного округа (командующий Д. Н. Авров) и Балтфлот (командующий И. К. Кожанов). Два дня обе стороны бомбардировали друг друга воззваниями; за это время Тухачевский собрал две группы войск: Северную у Сестрорецка (командующий Н. А. Угланов) и Южную у Ораниенбаума (командующий П. Е. Дыбенко, тот самый). 7 марта с фортов Сестрорецка и Красной Горки начался обстрел Кронштадта. Крепость ответила эффективным огнём, разбив на 1-м Сестрорецком форте одно орудие.
Однако самая главная битва, сделавшая поражение мятежа неизбежным, была выиграна большевиками в Петрограде без единого выстрела. Сводки ЧК фиксируют со 2 марта резкий спад рабочего движения. «Волынка» и митинги пошли на убыль сразу же после того, как питерские пролетарии узнали о бунте в Кронштадте. 4 марта в чекистской сводке написано: «Рабочие заводов Путиловского, Скорохода, Победы и Речкина выражают недовольство в связи с кронштадтской авантюрой… В городе спокойно… Настроение в красноармейских частях удовлетворительное, курсанты Образцовы…». Стачка стремительно покатилась к концу. В то время, когда на форты Кронштадта упали первые снаряды, практически весь рабочий Петроград встал к станкам.
Чем это объяснить? Очень просто: питерские рабочие хорошо помнили буйную, никем не управляемую матросскую вольницу 1917–1918 годов, эту «красу и гордость революции» в немыслимых клёшах, расшитых разноцветным бисером, в бушлатах, перемотанных пулемётными лентами, в сдвинутых на затылок бескозырках и с гранатами на боку. Эти гранаты слишком часто взрывались, и питерский обыватель, будь он рабочий или буржуй, вовсе не хотел, чтобы «клёшники» вновь заполонили улицы полувымершего города. Уж лучше большевистские чиновники в Смольном и чекисты с Гороховой, создающие пусть голодный и злой, но твёрдый порядок.
Кронштадт оказался в изоляции, дни его воли были сочтены. Первый, пробный штурм в ночь с 7 на 8 марта, оказался неудачным по причине ненадёжности красноармейцев: многие, ненавидя командиров и комиссаров, симпатизировали матросскому анархизму. Двинулись в атаку — и в разгар боя два батальона 561-го полка перешли на сторону кронштадтцев. Характерно, что взбунтовались бойцы Южгруппы, которой командовал Дыбенко, сам в прошлом лучший друг анархистов. В его же войсках вспыхнул бунт 14 марта, но мгновенно был подавлен. Ко второму штурму готовились тщательно. Были разысканы и сурово наказаны распространители «неустойчивых, мелкобуржуазных и кулацких настроений» в полках. С остальными проведена политработа. Неделю продолжалась артиллерийская дуэль.
В Кронштадте тем временем истощались запасы угля, продовольствия и снарядов. 16 марта в 14 часов началась артподготовка и длилась до темноты. Ночью Северная и Южная группы одновременно перешли в наступление. К утру, заняв часть фортов, бойцы Южгруппы ворвались в город. К середине дня 17 марта пали малые северные форты, к вечеру — южные батареи. Последняя отчаянная контратака кронштадтцев в 21 час отбита. Под её прикрытием ревком и большая группа мятежников (среди них Петриченко и Козловский) бежали по льду в Финляндию. К пяти часам утра 18 марта сдались последние два форта: Тотлебен и Красноармейский. Стрельба стихла.
Согласно донесению начштаба Реввоенсовета республики потери наступавших в ходе штурма составили 130 человек комсостава и 3013 красноармейцев. Потери защитников в бою были не меньше. Около восьми тысяч ушли в Финляндию. По приговорам ЧК, военного трибунала и других «имеющих право» органов были расстреляны 2103 человека (в том числе Перепёлкин и Киров). 6459 участников мятежа были отправлены в места заключения, около 3 тысяч в ссылку. Рядовые и «несознательные» были амнистированы в ноябре того же года по случаю четвёртой годовщины Октябрьской революции.
Примечательна дальнейшая судьба участников этого бессмысленного человекоубийства. Все те, кто руководил подавлением мятежа — Зиновьев, Тухачевский, Кожанов, Угланов, Дыбенко, Комаров, Кузьмин, — были расстреляны в 1936–1938 годах. Исключение — Авров: он умер через год после Кронштадта и похоронен на Марсовом поле. Всех их пережил Петриченко. Мыкаясь без работы по Финляндии, он в 1927 году дал согласие работать на ОГПУ; долгое время был секретным агентом советской разведки в эмигрантских организациях. В 1945 году выдан Советскому Союзу, приговорён к 10 годам лагерей и умер при невыясненных обстоятельствах в 1947 году.
Поделиться книгой: