Помоги проекту - поделись книгой:
Глава четвёртая
НА ЧЁРНЫХ ВОЛНАХ АНАРХИИ
Мы, Русь, — анархисты по натуре, мы жестокое зверьё, в наших жилах всё ещё течёт тёмная и злая рабья кровь… Самый грешный и грязный народ на земле, бестолковый в добре и зле, опоённый водкой, изуродованный цинизмом насилия, безобразно жестокий и, в то же время, непонятно добродушный, — в конце всего — это талантливый народ». Так формулировал Максим Горький свои «Несвоевременные мысли» 1 мая 1918 года. Дата примечательна: впервые свой классовый праздник отгуливал победивший пролетариат. Кто привёл его к победе? Большевики, но не они одни. Во всех событиях года семнадцатого — в том числе и в событиях октября — одну из первых ролей играли анархисты. Их социальная востребованность возрастала от месяца к месяцу; порой казалось, что они вот-вот овладеют волей масс и поведут Россию и всё человечество за собой — то ли к ослепительному свету земного рая, то ли в чёрную бездну всеобщего самоубийства. Идеей нации в тот момент был не большевизм, а анархизм. Многообразный, яркий и недолговечный, как фейерверк. Разрушительный, как землетрясение.
Ненависть к власти (оборотная сторона страха перед властью) вошла в плоть российской истории, в кровь русского народа и других народов, втянутых в его орбиту. «Земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет». «Наряд» — государственный порядок, власть. Со времён Нестора разрушительный огонь анархии многократно прорывался сквозь мощный фундамент державы, а бывало — как в Смутное время — сносил здание российской государственности. В давние годы идея вольной волюшки без закона и власти одевалась в армяки ушкуйников, в расшитые казачьи зипуны. Прародителями анархизма на Руси были удалые атаманы, эпические герои-разбойники: Иван Болотников, Стенька Разин, Кондратий Булавин, Емелька Пугачёв. На исходе добропорядочного XIX века русский анархизм переоделся в дворянский сюртук и обучился западноевропейской грамоте. Его вождями сделались неуёмные пассионарии из родовитых дворянских семей: Михаил Бакунин, князь Пётр Кропоткин, Аполлон Карелин. Они же и подвели под вдохновенное разрушительство научно-политическую базу. Всеобщий кризис, в который вверглось русское общество в начале XX века, позволил учениям вождей воссоединиться с инстинктами масс. Звёздный час духовных потомков Емельяна и Стеньки настал в 1917–1918 годах.
Едва только рухнуло самодержавие, анархистские организации стали расти с угрожающей быстротой. Как во время извержения вулкана раскалённое нутро земли выдавливает магму сквозь трещины земной коры, так взбунтовавшийся полуторастамиллионный народ-анархист выбрасывал на руины российской государственности всё новые ультрареволюционные объединения, быстро находившие себе храбрых вождей, немудрёную идеологию и замысловатые наименования. Бурлящий Петроград в течение года был центром этого процесса. Анархо-синдикалисты, анархо-коммунисты, анархо-универсалисты, анархо-индивидуалисты, разделившиеся вскоре на «непримиримых», «безвластников», «безначальников», неонигилисты и даже анархо-мистики — далеко не полный перечень течений в этом море. Да и нет такого перечня: состав бесчисленных федераций, конфедераций, ассоциаций, секций, групп, союзов анархистов менялся непрерывно; новые возникали, старые распадались.
Если что и объединяло ихвсех — так это неуёмная революционность. Они ненавидели любую власть. В анархистской листовке обыватель мог со страхом прочитать следующее credo: «Всякая власть — это водосточная труба, по которой различные господа с высоты своих палат спускают вниз, выливают на рабов содержание своих помойных ям и отхожих мест… Власть — паразит, власть — вошь на вашем изнурённом теле». Немудрено, что отношение анархистов к прочим партиям определялось степенью их готовности разрушать существующий строй, каким бы он ни был. Первыми врагами стали эсеры и меньшевики — после того как в мае 1917 года лидеры этих партий вошли в состав Временного правительства. С большевиками дружба длилась до октября. Анархисты активнейшим образом участвовали в июльских событиях; их лидеры — Иустин Жук, Илья Блейхман, Владимир Шатов — вместе с большевиками и левыми эсерами входили в состав Военно-революционного комитета, руководившего переворотом 25 октября. Их отряды, в том числе дружина «шлиссельбургского диктатора» Жука, участвовали в захвате Зимнего.
Но уже 11 ноября в газете петроградских анархо-коммунистов, носившей романтическое название «Буревестник», появилась статья, выражающая новую политическую программу. О Ленине в ней говорилось дружески-пренебрежительно, как о претенденте в отличники, срезавшемся на простом вопросе. Он — всего лишь «анархист-государственник, ещё не до конца освободившийся от марксистской фразеологии». «Большевик ленинский, в сущности, есть только скверный, бессистемный и меньшевистский анархист». А Октябрьская революция — «революция непоследовательности, уступничества жизни, не доведённая до конца». Впадая в революционно-мистический азарт, буревестники анархии пророчили России третью революцию, истинную, подобную пришествию Мессии: «Жестоко те господа ошибаются, думая, что настоящая революция уже закончена, что теперь осталось только закрепить те паскудные завоевания, что достались трудовому народу. Нет! Настоящая революция, социальная революция, освободительница трудящихся всех стран, только начинается».
В политических теориях вождей анархизма прозорливость сочеталась с утопизмом, доходящим до бреда. Так иногда тяжёлый шизофреник пугает нормальных людей своей проницательностью; так юродивому бывает дано предречь будущее.
Один из вождей анархизма Лев Чёрный (П. Д. Турчанинов) вскоре после Октябрьской революции писал о социалистическом будущем: «Общественное производство создаст могучую бюрократию, всем заведующую, всё организующую. Тирания этой бюрократии будет сильнее, чем современной, ибо она будет вмешиваться в самые повседневные мелочи жизни и иметь, в силу выборов большинством, неограниченную власть… По своему числу напоминая полчища саранчи, она будет являться истинным бичом будущего строя». Как в воду глядел.
И тут же, переходя к описанию желанной альтернативы — светлого анархо-коммунистического будущего, — пророк превращается в полусумасшедшего прожектёра. «С уничтожением капитализма и классового строения общества города должны будут рассосаться… Деревни исчезнут, ибо сельская работа, как отдельное занятие, вероятно, исчезнет, и земли будут обрабатываться фабричными рабочими… Дома, весьма вероятно, будут группироваться кругом фабрики в форме шестиугольника, наиболее экономичной формы поселения для страны… Широта улиц будет зависеть от способа передвижения — воздухоплавание, быть может, и совсем их уничтожит. Освещение, мощение, канализация будут делом ассоционным; кто не хочет — может и не примыкать к ним».
Что значит словечко «ассоционный» — не сразу поймёшь, но Лев Чёрный очень его любил. В 1917 году он основал новое направление в анархизме, да так его и назвал: ассоционный анархизм. Ассоционисты оказались радикальнее не только большевиков, но даже и анархо-коммунистов. Последние признавали, по крайней мере, социальные структуры типа коммун, основанные на общности труда; ассоционисты готовы были мириться только с абсолютно свободными объединениями людей: сегодня вместе, а завтра — врозь. Поэтому и канализацию в своих утопических «городах солнца» Лев Чёрный наделял такой же свободой.
В те удалые дни даже самые фантасмагорические теории имели шанс быть воплощёнными на практике. Лев Чёрный и его единомышленники образовали в январе 1918 года Московскую федерацию анархических групп. И тут же начали вооружаться. При МФАГ были созданы отряды «Чёрной гвардии», образованы боевые группы с говорящими названиями: «Ураган», «Авангард», «Борцы»… В Питере родилась Петроградская федерация анархо-коммунистов; по данным её секретаря Ильи Блейхмана (возможно, преувеличенным), в неё сразу вступило около 18 тысяч человек — матросов, рабочих, солдат. Анархисты вооружались не только пулемётами и гранатами, но и печатным словом. В 1918 году в России издавалось 55 анархистских газет и журналов тиражами от нескольких сотен экземпляров до нескольких десятков тысяч.
Надо признать: лидеры анархистов — Илья Блейхман (печатавшийся под псевдонимом Н. Солнцев), Аполлон Карелин, Павел Турчанинов (Лев Чёрный), Александр Голдберг (А. Ге), братья Абба и Владимир Гордины — были яркими, талантливыми публицистами. Неровности стиля в их статьях, воззваниях и листовках компенсируются пророческим фанатизмом. Повинуясь их призывам, под чёрные знамёна стекались бесстрашные головорезы, всегда готовые убивать и грабить. Особенно если убийство называется «социальной защитой», а грабёж — «экспроприацией».
Революционные партии в России сходились на том, что причина преступления заключается в несправедливом общественном устройстве. Анархисты и в этом плане были последовательнее прочих. Преступление существует только там, где есть собственность и охраняющее его государство. Коль скоро в союзах анархистов не признаётся ни то, ни другое, то любой преступник, от карманного вора до серийного убийцы, вступая в их ряды, перестаёт быть преступником. Он — товарищ; он — братишка (напомним: оба эти слова на дореволюционном уголовном жаргоне означали принадлежность к преступному миру).
Идея социального союза с уголовщиной предельно ясно сформулирована в воззвании «К ворам и налётчикам» Совета федерации анархистов Одессы. «Вас мы считаем продуктом тех проклятых условий эксплуатации и насилия, которые созданы буржуазией и охраняются сейчас только продажной бандой наёмного белогвардейского офицерства… Если буржуазия страдает от вашей деятельности, тем хуже для неё — она пожинает сейчас то, что сама посеяла, и уж не наше дело её защищать. В новом коммунистическом обществе… не будет частной собственности, не будет богатых и бедных, не будет тогда места грабежам и налётам».
Тогда не будет, а сейчас — вперёд, под чёрным знаменем анархии. Вооружённые формирования анархистов стремительно превращались в уголовные банды, занимавшиеся целенаправленной «деятельностью» по уничтожению частной собственности. Первое дело — захват особняков. Боевые дружины МФАГ в январе-марте 1918 года «социализировали» в свою пользу в Москве более двух десятков частных зданий. Петроградские анархисты в те же месяцы занимались революционным делом захвата кожевенных складов: в условиях стремительно надвигающейся разрухи и товарного голода кожаные сапоги и куртки стоили дороже золота и брильянтов.
«Чернознамёнцы» не пренебрегали и ценностями, доставшимися в наследство от старого мира. В лихое время немецкого наступления на Петроград, когда Ленин строчил отчаянное воззвание «Социалистическое отечество в опасности!», к ломбарду на Первой линии Васильевского острова подкатили два авто, полные вооружённых граждан. Связав охрану, они проникли в кладовые и, поработав там, стремительно смылись, заявив на прощанье охранникам: «Мы не преступники, мы — анархо-коммунисты, и грабим только богатых». Идейные грабители и в самом деле не тронули мелких закладных, не позарились на столовое серебро. Унесли они лишь золотые и брильянтовые «цацки» ценой от 600–700 рублей, принесённые в ломбард, конечно же, крупной буржуазией.
Спустя полтора месяца в Москве нашумело Опиумное дело. Вооружённый отряд анархо-коммунистов захватил в конторе торгового общества «Кавказ и Меркурий» несколько подвод опиума, предназначавшегося для аптек. Наркотик был перепродан некоему Журинскому, по-нынешнему говоря, криминальному авторитету. Дело проворачивал один из самых колоритных деятелей анархизма, Мамонт Дальский, актёр и борец за безграничную свободу, красочно описанный впоследствии Алексеем Толстым в романе «Хождение по мукам». Московская ЧК едва справилась с коммунистическими наркоторговцами.
Уголовные безобразия «чернознамёнцев» и — в ещё большей степени — та непримиримая, хотя и бестолковая война, которую они развернули против немцев после подписания Брестского мира, заставили большевиков ударить по своим бывшим союзникам. В апреле 1918 года анархистские формирования были разоружены в Москве, Петрограде и некоторых крупных городах. Но у адептов безграничной свободы нашлись союзники в лице молодой и, казалось, крепкой партии левых эсеров.
В «Несвоевременных мыслях» Горький не без ужаса констатирует: «Недавно матрос Железняков, переводя свирепые речи своих вождей на простецкий язык человека массы, сказал, что для благополучия русского народа можно убить и миллион людей». В июле 1918 года лидер левых эсеров Мария Спиридонова кричала в зал заседаний V Всероссийского съезда Советов: «Мы, быть может, в процессе борьбы с помещиками, капиталистами… и теми, кто даёт политическую мощь капиталистам и помещикам — будем расправляться беспощаднее и систематичнее, чем товарищи большевики, опирающиеся на старые аппараты государственного принуждения». Эта речь звучала как раз в то время, когда вооружённые отряды левых эсеров пытались взять под контроль ключевые объекты в Москве, свергнуть власть «государственников»-большевиков. Основной состав этих отрядов — бывшие «чернознамёнцы»; их военный руководитель — анархист Попов, перешедший после апреля в стан левых эсеров.
Июльский мятеж провалился, многие его участники были расстреляны или арестованы, но основная масса рассеялась по просторам России, Украины, Сибири. Анархистское море расплескалось по всей стране. И обрело новую, а точнее, хорошо забытую старую, времён Стеньки Разина, форму — атаманщину. Многие самостийные вожаки Гражданской войны, такие, как Махно, Никифорова, Григорьев, Соловьёв — действовали под идейным кровом анархизма. Идея вольной волюшки под предводительством удалого атамана снова шагнула в народ.
Вот один из рядовых участников анархического войска, не шибко грамотный крестьянский парень, вспоминает про своего «чёрного командира»: «Велел себя “товарищ атаман” называть.
И кто бы ни был этот вождь — русский, еврей или украинец, интеллигент или пролетарий, он свой, потому что понимает разбойничью струну, вечно звучащую в русской душе. Ещё один участник событий подводит итог: «Если атаман хорош, так что, что атаман? Не в сравнении с белым командиром. Атаман с тобой одного корня, всё понимает, ничем не брезгивает, смелости отчаянной, белых бьёт-крушит, обхождение щедрое, и всего вволю.
Чего ещё-то? И честь тоже!». С удальцом спорит смирный сосед: «Вот это так честь! На всю округу первые насильники, обидчики, беспомощных людей мучители, пьянюги, самогонщики! Это вот и честь!»
Сохранился замечательный документ: манифест Курской федерации анархических групп. Время его создания — предположительно ноябрь 1918 года. Подписали его братья Абба и Владимир Гордины. В революционном хаосе они провозгласили самые крайние из анархических учений — анархо-индивидуализм и пананархизм. Название говорит само за себя. Безграничная свобода, ни законов, ни морали. Всюду анархия, ничего кроме анархии. Над текстом манифеста — лозунг: «Дух разрушающий есть Дух созидающий». Это — вместо большевистского «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Текст настолько огненный, что кажется, бумага вот-вот вспыхнет от ярости слов. После преамбулы, в которой провозглашается сверхценность и историческая неминуемость анархии, следуют призывы к разным социальным группам, достойным войти в футуристический рай абсолютной свободы.
«Рабочие!.. Фабрики, заводы, рудники ваши!.. Жильцы! Короли углов! Как крысы, вы ютитесь в норах. Коснеющие во мраке, выползайте на свет. Вот дворцы, залитые солнцем, — они ваши!.. Бедные, голодные, оборванные, босые! Кругом вас всё, а у вас ничего! Всё принадлежит вам, бедным! Берите! Всё принадлежит вам, голодным! Насыщайтесь! Всё принадлежит вам, оборванным! Оденьтесь! Всё принадлежит вам, босым! Обувайтесь! Творите анархию!..»
«Русский народ! Кому, как не тебе, вынесшему на плечах всю тяжесть власти, кому, как не тебе, стремиться к солнцу безвластия… Ко всему миру иди с открытой душою и с благой вестью о всемирной свободе!»
Пророческий стиль и религиозная страсть. Великие станут малыми и малые великими. Ко всему миру — с благой вестью: взошло солнце безвластия. Как будто в авторов манифеста вселился мессианский дух первых христиан и одновременно — самоубийственный фанатизм лже-мессии II века Шимона Бар Кохбы (Сына Звезды), беспощадно истреблявшего христиан и в конце концов схваченного и обезглавленного римлянами. Страстные до надрывности социально-разрушительные ноты всё громче и громче звучат, заглушая всякую утопическую лирику. Разрыв 62 связи времён, бунт против устоев общества — до полного всеуничтожения. Ни науки, ни воспитания, ни семьи, ни материнства.
«Уничтожьте предрассудки старших!.. Обманутые наукой! Сбросьте с себя лживые цепи науки. Взорвите чертоги буржуазной мысли. Не дайте опутывать себя научной паутиной кровожадным паукам, научным попам, профессорам и учёным… Не поклоняйтесь новым идолам — Природе и Эволюции. Будьте творцами… новой технической истинно-творческой цивилизации. Разрушайте и отрицайте, отрицайте и разрушайте!»
«Женщина! Узница кухни и спальни, освободись!.. Сбрось с себя цепи воспитания детей, уничтожь рабство горшков. Уничтожь домашнее хозяйство, уничтожь домашнее воспитание!»
Когда взорваны все позитивные общественные структуры и упразднены все конструктивные обязательства, остаётся сделать последнюю ставку — на исконных приверженцев асоциальности, на воров и преступников. Нигде восторженная симпатия, которую анархисты питали к преступному миру, не явлена с такой поэтической силой, как в манифесте братьев Гординых:
«Заключённые, кандальщики, преступники, воры, убийцы, поножовщики, кинжалорезы, отщепенцы общества, парии свободы, пасынки морали, отвергнутые всеми! Восстаньте и поднимитесь! На пиру жизни займите первое место. Вы были последними — станьте первыми. Сыны тёмной ночи, станьте рыцарями светлого дня, дня угнетённых!»
Провозгласив социальное лидерство сознательных злодеев и «отморозков» всех мастей, не ведающих морали, отвергающих ценность чужой жизни, анархистские вожди подписали смертный приговор своему движению, а в большинстве случаев — и самим себе. Одни из них сложили головы на полях Гражданской войны, как Анатолий Железняков, Иустин Жук, Александр Ге. Другие стали жертвами репрессий со стороны своих бывших союзников-большевиков, как Илья Блейхман, Лев Чёрный, Владимир Шатов. Третьи умерли в изгнании, как Абба Гордин, Ефим Ярчук, Всеволод Волин. Все они стали жертвами той стихии социального раз-рушительства, которую с такой убедительной силой призывали. Один лишь Аполлон Карелин спокойно дожил жизнь, погружённый в розенкрейцерские мечтания мистического анархизма.
Глава пятая
И КОМИССАРОВ ТОЖЕ ГРАБЯТ
Население Петербурга перед началом Первой мировой войны составляло 2 миллиона 100 тысяч человек. За два с половиной года войны оно выросло — главным образом за счёт притока беженцев и размещения тыловых служб воинских частей — до 2 миллионов 500 тысяч. Потом началась революция, за ней пришли разруха, голод, Гражданская война, красный террор. На исходе всей этой свистопляски, к концу 1920 года, в Петрограде числилось 722 тысячи жителей. Нет ничего, что красноречивее этих цифр свидетельствовало бы о драматизме судьбы Северной столицы в роковые революционные годы.
Странное зрелище являл собой великий имперский город после пережитых им революционных бурь. Летучий голландец. Город-труп, город-призрак. Полупустые улицы, замусоренные дворы, выбитые стёкла, расквашенные фонари, обваливающаяся лепнина роскошных особняков, заколоченные досками накрест парадные подъезды… По весне на Невском сквозь растрескавшиеся торцы деревянной мостовой весело пробивалась травка. Обитатели этих сумрачных полуруин сами походили на призраков: худые, бледные, оборванные, они скользили вдоль домов опасливой походкой, озираясь: нет ли облавы, не гонятся ли грабители.
Контраст с дореволюционными временами, с тогдашним блеском и великолепием, чопорностью и торжественной яркостью, богатством и деловитостью столицы Российской империи был неизмерим. Особенно он бросался в глаза иностранцам, имевшим возможность сравнить тот Петербург и этот Петроград.
Американская анархистка Э. Голдман, бывавшая в России по делам социальной борьбы до революции и вновь посетившая Петроград в 1920 году, не без изумления писала: «Санкт-Петербург всегда оставался в моей памяти яркой картиной, полной жизни и загадочности. Я нашла Петроград в 1920 году совершенно другим. Он был почти в руинах, словно ураган пронёсся через город. Дома походили на старые поломанные гробницы на заброшенном кладбище. Улицы были грязные и пустынные: вся жизнь ушла с них. Люди проходили мимо, похожие на живых покойников».
Пылкой американке вторят другие наблюдательные авторы. Английский журналист А. Рэнсом, побывавший в Петрограде в 1919 году, ужасался: «Улицы были едва освещены, в домах почти не было видно освещённых окон. Я ощущал себя призраком, посетившим давно умерший город». Французский социалист сербского происхождения В. Кибальчич, писавший под псевдонимом В. Серж и тоже приехавший в Петроград в год апогея Гражданской войны, эмоционально дополняет картину: «Мы вступили в мир смертельной мерзлоты. Финляндский вокзал, блестящий от снега, был пуст. Широкие прямые артерии улиц, мосты, перекинутые через Неву, покрытая снегом замёрзшая река, казалось, принадлежали покинутому городу. Время от времени худой солдат в сером капюшоне, женщина, закутанная в шаль, проходили вдалеке, похожие на призраков в этом молчании забытья».
А ведь ещё летом-осенью 1917 года этот город бурлил сотнями митингов, накалялся политическими страстями, переливал по своим улицам революционные толпы. Но вслед за сезоном политических гроз и ливней надвигалась суровая зима. К тому времени, когда большевики при поддержке левых эсеров и анархистов захватили власть в Петрограде, социально-экономическая разруха уже вступила в свои права и в стране, и в столице. За полгода деятельности Временного правительства цены на продовольствие выросли в среднем вчетверо, а на промышленные товары — раз в восемь. Фунт чёрного хлеба, стоивший до войны две-три копейки, в октябре 1917-го можно было купить за 12–15 копеек. Стоимость ведра керосина, потребного для освещения, подскочила с 1 рубля 70 копеек до 11 рублей, а стоимость аршина сукна — с 2 рублей аж до 40. Зарплаты росли втрое медленнее. Цена денег падала, работать за денежное жалованье никто не хотел. Заводы остановились. Городское хозяйство стремительно приходило в упадок.
Разруха началась с того, что революционные массы принялись беспардонно сорить на улицах. При «проклятом царском режиме» к прохожему, случайно уронившему бумажку на петербургскую мостовую, немедленно подходил городовой и вежливо, но непреклонно предлагал воспользоваться урной. Городовых уничтожила Февральская революция.
Генерал М. Д. Бонч-Бруевич, брат известного большевика В. Д. Бонч-Бруевича, занимавший в 1915–1917 годах различные высокие посты в командовании Северного фронта, писал в своих мемуарах: «Читатель, помнящий семнадцатый год, наверное, не забыл серого, шуршащего под ногами ковра из шелухи, которой были покрыты мостовые и тротуары едва ли не всех городов бывшей империи. Почувствовавший себя свободным, солдат считал своим законным правом, как и все граждане, лузгать семечки: их тогда много привозили с юга. Семечками занимались в те дни не только на митингах, но и при выполнении любых обязанностей: в строю, на заседании Совета и комитетов, стоя в карауле и даже на первых после революции парадах». Мало-помалу к революционным массам присоединились дворники: перестали убирать мусор на улицах и во дворах. Когда в ноябре выпал снег, его тоже не убирали. К середине декабря город потонул в грязных сугробах; мостовые заледенели, над карнизами домов угрожающе нависли снежные шапки. Фонари светили всё реже и тусклее. Прохожие побаивались тёмного времени, спешили засветло разбежаться по домам. Метель и ветер стали хозяевами сумрачных улиц. Точно сказал об этом Блок:
В угасающем свете старого мира вольготно чувствовали себя лишь грабители, налётчики и убийцы.
Сразу же после Октябрьской революции, как бы в осуществление радикального коммунистического лозунга «Грабь награбленное!», рабочие и солдаты, мещане и люмпены устремляются в атаку на священную твердыню неприкосновенности личности и имущества. Преступность, расцветшая пышным цветом при вялом и безвластном Временном правительстве, теперь приобретает открытый и массовый характер. Грабить и убивать уже не стесняются, и делают это толпой, среди бела дня, на глазах у всех. Яркая тому иллюстрация — винные погромы, прокатившиеся по городу, как некая эпидемия, зимой 1917/18 года. Напомним, что во время Первой мировой войны в Российской империи действовал сухой закон. Освобождение от «ига старого режима» связалось в сознании масс не только со свободой повсеместного лузганья семечек, но и с ожиданием скорого возвращения «зелёного змия».
Ещё во время захвата Зимнего, в ночь с 25 на 26 октября, имели место первые рабоче-крестьянские попытки попользоваться запасами спиртного в царских подвалах. Впрочем, и защитники дворца, юнкера, судя по воспоминаниям современников, не стеснялись прихватить и выпить бутылочку-другую винца или коньячку из брошенных на произвол судьбы дворцовых коллекций. Тогда, в октябрьские дни, «сознательным» матросам и красногвардейцам удалось предотвратить массовый штурм императорских погребов. Но прошло недели три…
14 ноября, в день заключения долгожданного перемирия на германском фронте, по городу разнеслась весть: громят пивоваренный завод и винные склады завода Дурдина, что на Обводном канале. Погром начался утром, внезапно. Впоследствии выяснилось, что первыми погромщиками стали солдаты той самой части, которая поставлена была охранять лакомый объект. «Несознательный элемент» в серых шинелях, не слушая командиров, ринулся к бочкам и винным полкам. На пиршество тут же позвали стремительно выросшую у стен завода толпу. Набережная канала, прилегающие улицы и дворы наполнились пьяным, мрачно суровым, агрессивным людом. Отряды рабочей милиции не могли остановить погром. Перепившихся буянов урезонили лишь подоспевшие на место происшествия солдаты другого полка. К счастью, сами усмирители к вакхической оргии не присоединились.
Своего апогея винные погромы достигли в начале декабря. Пресечь их не было никакой возможности. Только успевали разогнать пьяных погромщиков с одного разбитого склада, как тут же на другом конце города начинался стихийный штурм другого. В первых числах месяца толпа разнесла вдребезги винные склады на Васильевском острове, на Вознесенском проспекте, на Галерной и Пантелеймоновской (ныне Пестеля) улицах. Подверглись нападениям многие городские аптеки: в них жаждущие революционные массы искали спирта. 7 декабря настала, наконец, очередь винных погребов Зимнего дворца. (Любопытное совпадение: в этот день декретом Советского правительства для борьбы с контрреволюцией была образована Всероссийская чрезвычайная комиссия, ВЧК, во главе с Феликсом Дзержинским.)
События этого дня смело можно назвать вторым штурмом Зимнего. Состав его участников был пёстрым. Действовали все революционно-анархические силы. Солдаты, матросы, рабочие, люмпен-пролетарии любых мастей вплоть до мелкого уличного хулиганья… Эта толпа ворвалась в охраняемый Красной гвардией дворец, именуемый теперь Народным музеем, и, выламывая двери, разбивая стёкла, срывая замки, ринулась в подвалы. Следует заметить, что многие погромщики были вооружены; остановить их красногвардейская охрана не могла, да, может быть, не очень-то и хотела. Невозможно подсчитать, сколько тысяч бутылок драгоценных вин, сколько сотен бочек коллекционных коньяков и прочих царских напитков было выпито, разбито, вылито на землю. В соответствии с логикой вещей, многотысячная толпа погромщиков, подкрепив свои силы крепкими хмельными напитками, должна была двинуться дальше на разгром всего дворца и окрестных улиц. Власти в Смольном, обеспокоенные масштабами происходящего, бросили на подавление пьяного бунта самые надёжные матросские и красногвардейские части. Но остановить бесчинства пьяной толпы и им оказалось не по силам. Пришлось, открыв пожарные водоводы из Невы и Зимней канавки, затопить подвал; только тогда погромщики разбежались. А многие, перепившись, утонули.
Погромщиков несколько отрезвил (в прямом и переносном смысле) трагический исход событий 7 декабря. Но в январе бедствие вспыхнуло с новой силой. 9 января, на третий день после роспуска Учредительного собрания, расстрела демонстраций в его поддержку и убийства депутатов Шингарёва и Кокошкина, вооружённая толпа солдат и люмпенов захватила винный погреб Балабинской гостиницы (ныне гостиница «Октябрьская») на Знаменской площади. Пришедшим для наведения порядка «сознательным» солдатам и красногвардейцам пришлось вступить с погромщиками в настоящий бой, в ходе которого два человека погибли и четверо были ранены. Достойный способ отметить тринадцатую годовщину Кровавого воскресенья! Через две недели, 24 января, нападению подверглись винные склады на Екатерининском канале. Наконец, в марте, как бы в завершение погромного цикла, вооружённая толпа снова штурмовала склады Дурдина. И здесь дело кончилось стрельбой и жертвами: двое погромщиков были убиты.
Вожди революции теперь уже понимали: необходимо вести борьбу с криминалом. После революции 25–26 октября одним из первых декретов Советского правительства — от 28 октября (10 ноября по новому стилю) — стал декрет об образовании рабоче-крестьянской милиции. Стало быть, структуры прежней городской милиции в Петрограде подлежали расформированию. Её слабый и неавторитетный руководитель, ставленник Керенского, адвокат Н. В. Иванов был снят с должности уже 29 октября.
Но новую милицию ещё надо было создать. Распустить старую тоже оказалось непросто: её служащие справедливо требовали оплаты своей небезопасной работы и поднимали вопрос о трудоустройстве. Притом первое большевистское правительство, как и пришедшее ему на смену в ноябре правительство большевистсколевоэсеровской коалиции, было неустойчиво и не контролировало ситуацию в стране и столице. В ноябре-декабре против него поднялась волна выступлений государственных служащих: забастовали чиновники министерств, департаментов, государственного банка; вскоре к ним присоединились служащие градоначальства и недорасформированной гормилиции. Целых три месяца шла глухая борьба между правительством и органами охраны правопорядка. Последних гормилиционеров поувольняли лишь в конце января. Результаты противостояния были разрушительными.
4 декабря было упразднено Управление городской милиции. Когда в его помещение (Гороховая ул., д. 2, здание бывшего градоначальства) вошли представители новой власти, они застали там картину полного разгрома. Мебель поломана и изуродована, оборваны электрические и телефонные провода; телефоны, пишущие машинки и прочее оборудование расхищено. Уходя, уволенные служащие гормилиции прихватили с собой чернильные приборы, лампы, папки для бумаг, мелкие канцелярские принадлежности, книги юридического содержания и даже многие следственные дела. В гараже Управления из десяти автомобилей, числившихся по описи, осталось два; из такого же количества мотоциклов — тоже два. Составляя отчёт об осмотре помещения, советские комиссары возмущались: «Это ужасное дело разгрома явно указывает на желание бывших служащих милиции создать разруху и лишить преемников возможности успешно продолжать работу».
В условиях безвластия, саботажа и административной неразберихи преступники чувствовали себя вольготно. Совершаемые ими преступления поражают своей дерзостью. И ещё одна особенность: чисто криминальные мотивы переплетаются здесь с мотивами идейно-политическими; где заканчивается одно и начинается другое — не всегда можно понять.
1 января 1918 года у цирка Чинизелли перед Симеоновским мостом неизвестные обстреляли автомобиль, в котором ехал сам председатель Совета народных комиссаров Усьянов-Ленин; пули разбили лобовое стекло, но Ильич не пострадал. Что это было, политическое покушение или попытка банального ограбления — сказать трудно. После этого Ильич стал носить при себе оружие — револьвер. Впрочем, проносил его недолго. 5 января, в день открытия Учредительного собрания, Ленин вместе с другими народными комиссарами прибыл в Таврический дворец; верхнюю одежду повесил в гардеробе Министерского флигеля, револьвер простодушно оставил в кармане пальто, а сам отправился в зал заседаний. Через пару часов большевики со скандалом покинули «Учредилку». Сняв своё пальтецо с вешалки, Ильич схватился за карман, но он был пуст: револьвер украли.
Несколькими днями позже посреди города нападению подвергся не кто-нибудь, а комиссар только что созданной петроградской ЧК Моисей Урицкий. Главный петроградский борец с контрреволюцией ехал на извозчике в Таврический дворец. Его остановили несколько вооружённых субъектов, сняли шубу, отобрали деньги, а после этого благополучно скрылись.
Впрочем, грабить комиссаров было не очень выгодно: больших денег и существенных ценностей у них не водилось. Куда привлекательней выглядели общественные кассы. 22 февраля, в то самое время, когда красноармейцы, подхлёстываемые отчаянными интонациями ленинского воззвания «Социалистическое отечество в опасности!», пытались остановить немецкое наступление под Нарвой и Псковом, шайка грабителей совершила налёт на кассу Народного комиссариата юстиции. Три сотрудника Наркомюста везли на извозчике деньги — жалованье на всех наркоматских служащих. У самых дверей Народного комиссариата их нагнал автомобиль, в коем сидели три вооружённых бандита. Угрожая «пушками», негодяи выхватили из рук перепуганных служащих Красной Фемиды мешки с деньгами и скрылись в февральском снежном тумане.
Ещё больший интерес для налётчиков представляли богатенькие иностранцы, в первую очередь — дипломаты. Тем более что они-то явно являлись классовыми врагами пролетариата. 29 января на Моховой улице трое вооружённых граждан в солдатской форме настигли спешащего к себе домой консула королевства Нидерланды и безжалостно отняли у него тугой бумажник, часы, портсигар и прочие ценности. Личности нападавших установить не удалось. На следующий день не где-нибудь, а в самом центре, можно сказать, в самом респектабельном месте города — на углу Итальянской и Михайловской улиц — дочиста был ограблен итальянский посол маркиз делла Торетта. Стоило маркизу зазеваться на минуту, как его настигли трое неизвестных в автомобиле, наставили на него стволы маузеров, отобрали портфель, сняли шубу, обчистили карманы — и исчезли столь же стремительно, как и появились. Бедняга, сын солнечной Италии, оказался в одном пиджачке на двадцатипятиградусном морозе и едва не околел от холода, пока добрался до посольства. Кстати сказать, само здание итальянского посольства подверглось нападению аккурат в новогоднюю ночь: шайка грабителей попыталась проникнуть внутрь, но была отбита охраной, состоявшей из красногвардейцев и солдат.
Поистине, громилы и бандиты не боялись ни бога, ни советской власти, ни самого чёрта. Очень быстро они научились использовать в своих интересах даже страшное имя ВЧК. В ночь на 24 февраля в сверкающий сусальным старорежимным золотом зал гостиницы «Медведь» ворвались с полдюжины вооружённых людей в шинелях и бушлатах, крикнули всем: «Сидеть и стоять смирно!» — назвались отрядом петроградской ЧК и даже предъявили какой-то ордер на обыск, оказавшийся, естественно, фальшивым. Результат «обыска» лжечекистов вполне устроил: из бумажников посетителей и постояльцев они вытрясли более сорока тысяч рублей, пригрозили и без того напуганным «буржуям» своими маузерами — и стремительно скрылись. Наглость налётчиков страшно возмутила настоящих чекистов; некоторое время спустя главарей шайки, неких Смирнова и Занозу, удалось схватить. Потерпевшие их опознали. По постановлению петроградской ЧК, как особо опасные враги революции, организаторы дерзкого налёта были расстреляны.
…11–13 марта советское правительство умчалось из беспокойного Петрограда в относительно мирную Москву. Из столицы великой империи город на Неве превратился в столицу Союза коммун Северо-западной области. Страна тем временем стремительно неслась в адскую бездну всеохватывающей Гражданской войны. Власти не было. Криминальная волна продолжала нарастать. Для борьбы с ней нужны были чрезвычайные меры. А главное — необходимо было ликвидировать тот анархический элемент, который сыграл огромную роль в событиях февраля-октября 1917 года и чувствовал себя хозяином положения. Война против преступности, которую поначалу робко, а потом всё решительней повели строители новой государственности — большевики, — оказалась во многом войной против их собственного революционного прошлого.
Глава шестая
УБИЙСТВО В МАРИИНСКОЙ БОЛЬНИЦЕ
Рождался 1918 год — холодный и хмурый, великий и страшный… Год начинался с осуществления великой мечты — с созыва всенародно избранного Всероссийского Учредительного собрания. Вечером 5 января 1918 года оно было открыто, а утром 6-го разогнано. 6 января (19 по новому стилю) — праздник Крещения. «Учредилку» открыли в Крещенский сочельник, заседали в крещенскую ночь. В ту самую, чудесную и жуткую, когда мертвецы из могил выходят, будущее можно увидеть в туманном стекле, а девушки собираются ворожить и угадывать суженого в зеркале… Историки религии утверждают: всякий праздник связан с жертвоприношением. И тут жертва была принесена. В ночь, последовавшую за насильственным роспуском Учредительного собрания, в Мариинской больнице на Литейном проспекте были убиты двое: всенародно избранный депутат Фёдор Фёдорович Кокошкин и его товарищ по партии кадетов Андрей Иванович Шингарёв.
Что предшествовало убийству? Начнём с общеизвестных фактов.
В сентябре 1917 года Временное правительство Керенского утвердило сроки созыва Всероссийского Учредительного собрания. Оно должно было открыться в Петрограде до конца ноября того же года. Выборы наметили на ноябрь. В ночь с 25 на 26 октября в Петрограде свершился большевистский переворот: «временные» были арестованы; II съезд Советов провозгласил Советскую власть и сформировал Совет народных комиссаров. Новое правительство, впрочем, не отменило выборы. Они состоялись в установленные сроки. Большинство завоевали правые эсеры, то есть партия, составлявшая основу свергнутого правительства. Открытие собрания было намечено на 28 ноября; однако накануне стало ясно, что кворума нет: из-за наступившей разрухи, забастовок, развала фронта многие депутаты не смогли прибыть в Петроград. 27-го вечером в доме графини С. В. Паниной состоялось собрание депутатов от партии конституционалистов-демократов. Среди них — оба наших героя. Собрание затянулось за полночь. Рано утром, в 7 часов 30 минут, оставшиеся ночевать у графини Паниной депутаты были арестованы явившимся отрядом красногвардейцев и препровождены в Смольный. Там пробыли до ночи — прямо в комнате следственной комиссии Народного комиссариата юстиции (комната № 56). Около 12 часов ночи заседавший тутже, в Смольном, Совет народных комиссаров принял декрет: кадеты объявлялись «врагами народа и революции»; партия фактически оказалась вне закона, открытие Учредительного собрания откладывалось. За сим, около часа ночи 29 ноября, арестованные были препровождены в Петропавловку (графиню Панину, известную благотворительницу, выпустили под залог). Условия содержания в одиночках Трубецкого бастиона были тяжёлыми: холод, сырость, плохое питание. Заключённые, особенно Шингарёв и туберкулёзник Кокошкин, стали хворать. Друзья и родственники добились их перевода в тюремное отделение Мариинской больницы. Туда, на Литейный, их перевезли вечером 6 января — ровнёхонько на сороковой день после ареста. За несколько часов до гибели.
Тут пора уточнить, кто есть кто.
«Кадеты», или Партия народной свободы. Эта партия, руководящая и направляющая сила российских радикальных либералов, интеллигентов и западников (преимущественно франкофилов и англоманов), была основана на взлёте первой русской революции в октябре 1905 года. Бессменный лидер — профессор-историк П. Н. Милюков; в группе вождей — врач А. И. Шингарёв и юрист Ф. Ф. Кокошкин. В 1905–1906 годах кадеты выглядели почти как завзятые революционеры: требовали, например, принудительного отчуждения помещичьих земель с последующей передачей их крестьянам, публично приветствовали — с думской трибуны! — революционные теракты эсеров-«бомбистов». Выборы в первую Думу в 1906 году принесли им успех — почти 40 % мест, крупнейшая фракция. Потом дела пошли хуже: Думу распустили из-за тупиковых разногласий с правительством; кадеты кинулись в Выборг, составили там «Выборгское воззвание» (среди составителей — Кокошкин), обращение к народу: защитите, мол, нас, своих избранников. Народ, однако, безмолвствовал. На следующих выборах, через 10 месяцев после первых — провал: 22 % мест. Дальше — хуже: в III и IV Думах оказались в хвосте у правых либералов, вальяжных богачей-октябристов. Но не было счастья, да несчастье помогло. Война, поражения 1915 года, всеобщее недовольство, толки об измене, брожение умов. В Думе октябристы «левеют», их кукловод А. И. Гучков, провалившийся на выборах и поэтому дирижирующий из-за кулис, вынашивает планы свержения царя и передачи власти «правительству народного доверия», то есть своему, карманному. В этом кадеты — первые помощники; общность интересов приводит к образованию в Думе кадетско-октябристского «Прогрессивного блока». Полтора года блок неустанно штурмует правительство, обвиняя его во всех смертных грехах. Лучшие ораторы — кадеты: они интеллигенты, им и карты в руки. Лучший из лучших — Шингарёв. Его выступления обличительны; особенно — по главному крестьянскому вопросу — о земле. Октябрист С. И. Шидловский свидетельствует: «А. И. Шингарёв был очень популярным депутатом, составил себе известную репутацию как превосходный оратор, обладающий каким-то особенно подкупающим тембром голоса».
Грянул гром: Февральская революция. Обложенный со всех сторон, как волк, царь капитулирует в Пскове. В Петрограде радостная неразбериха: уголовники разбежались из тюрем, солдаты ходят без шапок, стреляют во что попало, кто-то митингует, кто-то грабит магазины… Депутаты Прогрессивного блока в Таврическом дворце формируют правительство. Правда, проблема: кто будет главным — октябристы или кадеты? Кто вместо царя — Гучков или Милюков? Целых два дня решали, согласились на ничью. 3 марта был объявлен состав Временного правительства. Председатель — безликий Г. Е. Львов, компромиссная фигура; Милюков и Гучков — при главных портфелях. Кадеты вообще на коне: Шингарёв получает пост министра земледелия, его соратник по Думе В. А. Маклаков — пост председателя Юридического совещания в ранге министра. Через две недели Маклаков куда-то делся, и на его место двинули Кокошкина.
У Шингарёва деятельность на министерском посту не заладилась. Говорить с трибуны оказалось проще, нежели решать проблемы обустройства 120 миллионов крестьян и продовольственного снабжения 25 миллионов городских жителей. Тут не мог помочь «особенный, подкупающий тембр голоса». Два месяца Шингарёв честно боролся с трудностями. Плоды его министерской активности противоречивы. Созданные по его инициативе Земельные комитеты повсеместно подпадали под влияние соперников слева, социалистов; в Главном земельном комитете безраздельно верховодили эсеры. Их аграрные обещания (полная экспроприация частновладельческих земель) встречали дружную поддержку крестьян. И не на словах, а на деле начались самочинные захваты земли и расправы с помещиками. Тем временем катастрофически ухудшилось положение с продовольствием в городах. Если в вопросе о земле Шингарёв вынужден был, против убеждений, тащиться за эсерами, то в организации снабжения, тоже против убеждений, был вытолкнут на путь, проторённый «проклятым царским режимом» (а впоследствии освоенный большевиками). Продовольственная диктатура, обязательная сдача крестьянами продовольствия по твёрдым ценам — это уже было в 1916 году; введение нормированного распределения (карточной системы) стало новшеством шингарёвского министерства.
Шидловский в своих «Воспоминаниях» утверждает: «Шингарёв издал постановление, на основании которого частные хозяйства обязаны были весь свой урожай сдавать в казну, имея право оставить в своём распоряжении только семена и необходимое продовольствие, вычисленное на основании приложенных к постановлению норм. Нормы эти были так нелепо малы, что держаться их было невозможно: так, например, круп на 1 человека в месяц полагалось столько, сколько рабочий съедал в день». В ночь с 6 на 7 января 1918 года озверевшие матросы и красногвардейцы шли в больницу убивать Шингарёва с криками: «Вырезать! Лишние карточки на хлеб останутся!». Судя по всему, пролетарии неплохо запомнили, кто именно ввёл в стране эти самые хлебные карточки.
Приезд Ленина в Петроград, «Апрельские тезисы», бьющие по всем слабым местам Временного правительства, а с другой стороны — «Нота Милюкова», воспевающая «верность России союзническим обязательствам» (вот они, франкофильство и англомания русских либеральных интеллигентов!) — всё это привело к взрыву. Вооружённые толпы чуть не взяли штурмом Мариинский дворец, в котором гнездилось слабосильное правительство. «Почуяв холод безнадёги», величаво ушёл в отставку Милюков; смылся разочарованный Гучков. По решению Львова в правительство позвали социалистов. Шингарёв с радостью уступил своё неблагодарное место эсеру Чернову. Следующие два месяца он промучился в коалиционном составе правительства в должности министра финансов.
Деятельность Кокошкина разворачивалась, казалось, более ровно и планомерно. Ему было поручено возглавить разработку проекта положения о выборах в Учредительное собрание. Башмак как раз по ноге. Главное — свобода от ужаса общения с революционными массами. Сиди себе в кабинете, сочиняй закон. Кокошкин, в отличие от Шингарёва, не претендовал на лавры оратора-трибуна: щуплый, прилизанный, в пенсне, поблёскивающем над нелепо закрученными вверх усами, да ещё в старомодном сюртуке, косноязычный, картавый… Какой-то андерсеновский сказочник. Рядом с ражими кронштадтскими матросами, матерящимися и сплёвывающими солдатами, хмурыми рабочими питерских окраин — фигура комическая. В кабинете Кокошкин работал много, усердно. К сентябрю было готово положение о выборах в Учредительное собрание, составленное в соответствии с лучшими рецептами гражданско-правовой либерально-демократической кухни.
Тут надо отметить: мало в России было таких пламенно любимых идей, как идея Учредительного собрания. Общество было просто влюблено в эти два слова, как семнадцатилетний юноша в недоступную деву, ангела красоты. Кокошкин слыл одним из первых творцов идеи — ещё в 1903 году, во времена полулегального «Союза освобождения», из коего потом выросла кадетская партия. Февральская революция произнесла заветное имя, едва научившись говорить: 3 марта, в день опубликования манифеста об отречении Николая II, его преемник Михаил официально заявил, что не может принять державу иначе, как из рук всенародно избранного Учредительного собрания. Кстати говоря, и правительство именовалось «Временным» с оглядкой именно на Учредительное собрание. И министры, и депутаты Советов, и либералы, и социалисты — все ждали его пришествия, тем более что создавался удобный повод не решать никаких больных проблем. Вопросы государственного устройства, войны и мира, прав наций, наконец, мучительнейший аграрный вопрос — всё это откладывалось из месяца в месяц «до созыва Всероссийского Учредительного собрания». И пророк Симеон — Кокошкин — холил и лелеял чудесное дитя. Или, как повивальная бабка, готовился к чуду рождения (с 3 марта до 28 ноября — почти 9 месяцев).
Разработанное им положение о выборах было одобрено Демократическим совещанием (ещё одно совещание! Сколько ж их было!) в сентябре, на трагической сцене Александрийского театра. В основе — всеобщее, равное, тайное и прямое избирательное право. Такого дотоле не было ни в одной стране, даже в Соединённых Штатах. Голосование по партийным спискам — защита от шарлатанов и мелких аферистов. Число мандатов (более 800) гарантируовало полноту представительства и работоспособность. Подготовка к выборам началась.
Одно плохо: власть рушилась. Эсеры, главенствовавшие в правительстве с июля месяца, оказались такими же бессильными пловцами по течению, как и кадеты. Напор слева нарастал. Большевики, хлопнув дверью, ушли с Демократического совещания — и сразу же после этого победили на выборах в Петросовет. Но хуже всего было другое: за большевиками-ленинцами проступали мрачные контуры ещё более радикальных ультрареволюционных сил. На их фоне Ленин, больше стремившийся к власти, чем к разрушению, уже выглядел умеренным. Это даже не пролетариат и крестьянство, а неуправляемая орда люмпенов, расхристанных матросов, осатаневших от безначалия тыловых солдат, городских хулиганов, уголовников всех мастей, коим безнаказанность была гарантирована революционной анархией, а оружие и неограниченную власть давало удостоверение красногвардейца.
Следует подчеркнуть одну вещь. В октябре-декабре 1917 года реальной альтернативы Ленину справа уже не было. А альтернатива слева была куда страшнее даже чем ленинский большевизм: одержимая криминальной яростью толпа с шайкой маньяков во главе. Думаю, что в ноябре месяце Шингарёв и Кокошкин это уже понимали. Оставалась надежда на палочку-выручалочку: всенародный авторитет самого демократичного в мире Учредительного собрания.
В истории ареста депутатов-кадетов заключена некая странность. Зачем было их арестовывать? На расстановку сил в «Учредилке» их арест никак не повлиял: Партия народной свободы с треском провалилась на выборах, получив 2 % (15 мест) в восьмисотместном собрании. Отменить «Учредилку» вообще большевики не решались до ареста кадетов (напомню, что Декрет о земле, принятый 26 октября II съездом Советов, провозглашал «передачу земли крестьянским Советам… до Учредительного собрания»; и само правительство Народных комиссаров по-прежнему именовалось Временным), не решились и после ареста. Более того, складывается впечатление, что ленинская фракция большевиков держалась за прекрасную идею всенародной «Конституанты», видя в ней противовес угрожающему разгулу анархически-криминализированной толпы.
Кто инициатор ареста? Кто подписал ордер на неприкосновенного депутата? Среди бумаг Петросовета и Совета народных комиссаров, выписанных до позднего вечера 28 ноября, ничего намекающего на такую санкцию не обнаруживается. Известно одно: арест осуществляли красногвардейцы под руководством некоего Гордона, как выяснилось, бывшего студента Кокошкина в Московском университете (колоритный штрих: ученик, предающий учителя). Впоследствии Гордон (по-видимому, этот) маячил в Питере в качестве комиссара одного из районов. Мелкая сошка.
Революция, на каждом шагу сопровождавшаяся криками о свободе, в первые же дни породила манию арестов. «Была какая-то эпидемия самочинных арестов» — вспоминает народный социалист Пешехонов ещё о мартовских днях. Он же, сам того не замечая, объясняет причину: «На толпу, которая уже заполнила комиссариат, мои приговоры
Уже в июле самые радикальные вожди не контролировали вооружённую массу; в лучшем случае еле-еле её сдерживали. Возможно, и ноябрьский арест депутатов был беззаконной «инициативой снизу», против которой правительство Ленина не смогло или не захотело возражать. Возможно и другое. Однопартийное большевистское (ленинское) правительство не продержалось и трёх недель. Уже в середине ноября пришлось впустить туда левых эсеров, «максималистов» по названию и неисправимых террористов в душе. Сие означало сдвиг власти ещё влево, в сторону ультрареволюции и беспорядочного террора, осуществляемого руками той самой бешеной толпы. Пост народного комиссара юстиции был отдан левому эсеру И. 3. Штейнбергу. Может, они был инициатором ареста? Это, во всяком случае, хорошо вписывается в левоэсеровскую стратегию хождения по лезвию ножа, презрения ко всем и всяческим нормам права. Через 8 месяцев левоэсеровские активисты Блюмкин и Андреев, занимающие вполне официальные посты в ВЧК, так же вопреки всякому праву «грохнут» в Москве германского посла Мирбаха. Так или иначе, событие 28 ноября было скорее проявлением беззаконной революционной анархии, нежели революционной власти.
Под Новый год, к Святкам, обстановка в Петрограде была накалена, несмотря на крепкие морозы. Бастовали государственные служащие, декретом СНК были запрещены оппозиционные газеты, по заснеженным неубранным улицам ходили демонстрации — «даёшь Учредительное собрание», «долой Учредительное собрание», — происходили стычки, лилась кровь. Матросы орали частушку: «Дайте ножик, дайте вилку, я зарежу Учредилку». В день открытия Учредительного собрания на углу Литейного и Захарьевской «братки» в бушлатах и шинелях под предводительством Дыбенко обстреляли демонстрацию, шедшую поддержать депутатов. Были убитые. Только к вечеру депутатам удалось собраться в Таврическом дворце. Получилось едва более половины состава; многих не хотели пропускать матросы и красногвардейцы. Правительство — Ленин и компания — нарочно опаздывали. Наконец пришли; Свердлов (председатель ВЦИК) зачитал с трибуны «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа» и потребовал утвердить Советскую власть. Правые эсеры и меньшевики, составлявшие в зале большинство, засвистели, зашикали. Свердлов ушёл, ушли народные комиссары, а за ними — депутаты-большевики и левые эсеры. Заседание продолжалось странным образом. Кворума не было; по залу разгуливали, сидели в проходах, лузгали семечки, курили и матерились революционные солдаты и матросы. Правые эсеры и меньшевики во главе с Черновым принимали закон за законом, прекрасно понимая, что исполнять их не будет никто. В пятом часу утра матрос-анархист Анатолий Железняков знаменитой фразой «Караул устал ждать» окончил заседание. Утром 6 января матросы разгоняли пытавшихся проникнуть во дворец депутатов прикладами.
Этим же утром Народный комиссариат юстиции выдал ордера на перевод Шингарёва и Кокошкина из крепости в Мариинскую больницу. Комиссару Первого городского района П. Михайлову было поручено обеспечить конвой; он перепоручил это дело П. Куликову, начальнику отряда бомбометальщиков. Куликов выбрал пятерых солдат, старшим назначил красногвардейца С. Басова. Впоследствии Басов утверждал, что при этом Куликов советовал ему с заключёнными не церемониться, «а просто сбросить их в Неву». Басов поначалу недопонял; арестанты были доставлены в больницу и размещены в двух соседних палатах под охраной. Басов вернулся, доложил; Куликов обругал его, непонятливого, и послал за матросами.
К вечеру погода резко изменилась, запахло оттепелью. Около 22 часов полтора десятка матросов кораблей «Ярославец» и «Чайка» вместе с тем же Басовым вошли в больницу, поднялись на третий этаж, двинулись по коридору, провожаемые взглядами посеревших от страха сестёр милосердия. Сначала ворвались в палату Шингарёва. Тот сидел на кровати и, по-видимому, молился. Матрос Крейс схватил его за горло, повалил на кровать. Шингарёв успел крикнуть: «Что вы, братцы, делаете?», но «братцы» несколькими выстрелами и штыковыми ударами заставили его умолкнуть. Потом пошли к Кокошкину. Он, как значится в материалах дела, «спал» (видимо, притворялся спящим; трудно предположить мирный сон под грохот выстрелов из-за стенки). Тот же Крейс прижал его к кровати, а матрос Матвеев прикончил выстрелами в рот и в сердце. За сим матросы и Басов покинули больницу, не забыв прихватить кожаную куртку Шингарёва.
Поделиться книгой: