Запрещенный Союз. Хиппи, мистики, диссиденты

Народ в самом деле стал понемногу захаживать к методистам. Тем более все происходившее там резко отличалось от привычных большинству русских хиппи норм православного богослужения. Во-первых, здесь во время молитвенных собраний иногда выступали известные деятели рок-культуры, в том числе Рейн Раннап, основатель известной группы Ruja. Да и вообще, молитва под аккомпанемент бэнда — это уже почти американские спиричуэлс! Во-вторых, выступавшие с трибуны прихожане, в том числе и русскоговорящие, порой несли такую антисоветчину, что даже видавшие виды питерские тусовщики угорали до «не могу». Некоторые люди из Питера стали даже специально регулярно приезжать в Таллин на эти собрания, как раньше приезжали в «Притсу» на танцы.

Штаб-квартира молодежной секции методистов находилась как раз в том самом дворе, где мы отмечали с Ленноном нашу встречу, с обратной стороны церкви Святого Духа. Я, пользуясь случаем, предложил коллеге зайти в гости к представителям этой тусовки и завязать стратегические контакты. Мы всей компанией, уже под сильным хмелем, завалились в методистский штаб. Я представил Леннона как религиозного философа из Минска, и он тут же громким голосом прочел публичную блиц-лекцию на тему трансцендентального Абсолюта и интегральной веданты. Под парами Леннон был невероятно красноречив и, интенсивно жестикулируя, приводил неопровержимые факты существования загробной жизни. По-моему, ленноновская телега пробила всех присутствовавших без исключения. С этого спича в церкви Святого Духа начался и мой путь постижения оккультных сторон действительности. Выйдя из штаба обратно на Ратушную площадь, я увидел в талом снеге два блестящих черных камня, формировавших прямой угол в виде буквы «L».

Леннона я поселил в остававшейся за нами комнате коммуналки на площади Победы. Я жил с родителями в новой квартире, а это пространство использовал как автономный флэт, где периодически ночевали мои иногородние знакомые, а также устраивались квартирники и тому подобные мероприятия. Соседи в принципе были люди покладистые и лишь однажды вызвали милицию, когда Ибрагим, нажравшись, залез среди ночи в ванну с пьяными девицами.

Все ленноновское имущество на тот момент состояло из старого, но солидного кожаного портфеля, набитого специальной литературой вроде подборки журналов «Скрижали мага» за 1905 год, «Вестника Института востоковедения» со статьей об индийском йогине Кришнамурти[21] и советской брошюрки «Буддизм» из «Библиотечки атеиста». Самой ценной во всем ленноновском собрании была выпущенная в 1960-х в Ашхабаде книга «Побоище палицами» — фрагмент древнеиндийского эпоса «Махабхарата» в переводе с санскрита Бориса Леонидовича Смирнова, советского востоковеда и врача. Издание было снабжено специальным комментарием переводчика, посвященным вопросам кундалини-йоги и снабженным фотографиями настоящих йогинов в невероятных позах, а также схемой расположения в человеческом теле мистических чакр, центров особой нервнопсихической энергии (праны).

В Таллине Леннон сразу пошел по книжным лавкам и выудил несколько интересных изданий, из которых мне особенно запомнились две: документально-художественная повесть о Тибете Еремея Парнова (названия, к сожалению, не помню), написанная на материале тибетского путешествия ориенталиста Гомоджаба Цыбикова, а также «Записки Тартуского университета» со статьями по индийской философии и крайне интригующей работой бурятского ученого-востоковеда Бидии Дандарона[22] о буддийской мантре «Ом мани падмэ хум». Я, интенсивно впитывая токи новых измерений, начал плотно погружаться в экзотическую реальность восточной философии и магических культов.

Интерес к мистике у меня появился, можно сказать, с детства. В шесть лет я прочитал гоголевского «Вия». Эта вещь крайне поразила меня своей мракобесной инфернальностью и вместе с тем вызвала глубокий интерес ко всему таинственному. С тех пор слово «философ» — ведь именно так квалифицировался главный герой повествования Хома Брут — стало для меня ассоциироваться прежде всего с искателями тайных знаний и адептами оккультных практик.

Я любил обсуждать со своим приятелем из параллельного класса Володей Луковкиным тайны мироздания, спекулируя на детский лад о возможностях большого космоса. Помню, насколько меня поразило собственное совершенно спонтанное открытие «закона относительности времени». Однажды мы гуляли с Лукой по средневековым улицам Таллина, шел снег. Тут я обратил внимание, что падающие с черного зимнего неба, искрящиеся в свете фонарей снежинки чем-то похожи на мерцающие в бездонной вышине звезды. Это сравнение включило совершенно запредельные интуиции. Окружающее пространство вдруг ощутилось единым конгломератом, где снежинки стали микрозвездами, а звезды — макроснежинками. Все это было единым космосом, через который двигалось в пространстве и времени мое тело, безотносительное к условным масштабам личного опыта.

— Послушай! — воскликнул я, обращаясь к Луке. — Я понял закон Вселенной! Вот смотри, мы находимся внутри большого пространства, а внутри нас находится другое пространство, но состоящее уже не из звезд, а из атомов. Каждый атом — это как Солнечная система, только в другом масштабе. Представь себе, что внутри нас существуют целые миры, где есть даже свои населенные планеты с живыми существами типа нас!

Приятель ошарашенно пялил на меня глаза, проникаясь масштабностью мысли. Я продолжал развивать тему:

— Вот смотри, я растер эту снежинку на ладони — и вместе с ней уничтожил миллионы внутренних галактик. И так всякое мгновение. Точно так же космические силы могут уничтожить нашу планету и даже всю нашу Вселенную. Однако не все так просто. Дело в том, что чем масштабнее система, тем медленнее в ней движется время, и наоборот. Скажем, за ту секунду, что я растирал снежинку, для ее внутренних миров прошли миллионы лет. И напротив, пока космический гигант лишь мигнет — на Земле пройдут миллионы лет… Может быть, за это время уже и Солнце остынет!

Относительность скорости течения времени в зависимости от масштаба физической системы можно наглядно наблюдать на примере насекомых. Пока мы примериваемся прихлопнуть муху, она успевает отлететь на безопасное расстояние. Откуда такая моментальная реакция? Именно отсюда. То, что для нас секунда, для мухи — минута, а для микроба, условно говоря, час. Ну и так далее…

Когда мне было лет тринадцать, я открыл «закон относительности бытия». По пути в школу я вдруг совершенно отчетливо ощутил в себе пробуждение странной параллельной сущности. Это был как бы я, но уже с жизненным опытом взрослого, существовавшего до этого не просто в другом теле, но во множестве других тел на протяжении всей истории человечества. Специфической характеристикой этого внутреннего существа были — я это почему-то совершенно четко понял — как бы совершенно черные, в отличие от моих светлых, глаза. То есть черной здесь была сама радужная оболочка, сливавшаяся со зрачком. Именно так я себя ощущал в тот момент. Сейчас я просто сказал бы: «У меня в прошлых перерождениях были черные глаза». Но тогда мысль о буквальных перерождениях как-то в голову не пришла. Скорее было ощущение некоей вечной личности, безотносительной к конкретным телам, но при этом с черными глазами. «Вот интересно, — подумалось мне, — ведь мои одноклассники даже не подозревают, что на самом деле я не я, а намного более взрослое существо!» Вместе с тем я был далек от мысли, чтобы допустить наличие таких же «исторических» двойников у кого-либо еще. Это было исключительно мое, индивидуальное свойство.

Следующее мое открытие из разряда мистических связано с кинотеатром «Космос». Я пришел сюда посмотреть фильм «Пусть говорят» (это был абсолютный хит сезона про испанского эстрадного певца Рафаэля). Перед сеансом крутили документальную хронику наподобие «Новостей дня», один из сюжетов которой был посвящен городу Бухара. И тут произошло нечто очень странное. Глядя на бухарские улицы и спешащую по ним толпу, я вдруг совершенно отчетливо понял, что когда-то жил в этом городе, причем почти физически ощутил, как там пахнет листва в садах и вода в прудах, какие запахи носятся в пропитанном базарными пряностями, южными ветрами и биополем местных жителей воздухе. В общем, это был эффект прямого присутствия. Причем раньше я никогда не ездил ни в Бухару, ни вообще в Среднюю Азию. Откуда же все это? Прямо как в песне: «Что-то с памятью моей стало — то, что было не со мной, помню…» Вместе с тем я был далек от мысли о каком-либо перерождении или так называемом метемпсихозе (переселении душ) — явлении, о котором впервые услышал только от Леннона.

Леннон представлял себя практикующим магом, и я до сих пор помню одно из его систематических упражнений. Встав на голову, он складывал ноги в позу лотоса и упирался немигающим взглядом в маленькое круглое зеркальце, висевшее на шнурке напротив лица. Это должно было развивать особую магическую концентрацию, которая в свою очередь требовалась для реализации выделения астрального тела.

История с астральным телом меня особенно заинтересовала. Примерно за год до этого одна московская дама, которую все звали Советчица, рассказывала мне, что в их столичной тусовке смогистов люди каким-то образом достигают разных планов сознания, разделяемых по степеням. Я все никак не мог понять, что значит «разные планы сознания».

— Ну вот ты, — говорила она мне, сильно подпитому и обкуренному, — ты находишься сейчас где-то в пятой степени (вероятно, имея в виду, что «обычное» состояние равно нулевой степени).

Я все равно не мог ничего понять, а вот после знакомства с ленноновской теорией астрального тела и астральных миров, в которых это тело могло перемещаться, все встало на свои места. Более того, телега Советчицы про «степени» представлялась теперь профанической версией магических тайн, в которые был посвящен Леннон.

Саша пересказывал опыт разных магов касательно астральных туров, о которых он читал в специальных книгах, и ненавязчиво намекал на собственные оккультные возможности как члена магического интернационала. Он в красках расписывал астральные планы, как живописуют курортные пейзажи с райскими характеристиками и ангельскими обитателями: божественные салатные гаммы, небесная музыка сфер, трансцендентный свет, наполняющий ум недвойственным познанием без остатка… Блаватская, Вивекананда[23], Рамачарака[24], тайные тома агни-йоги, доступные адептам только по большому блату через систему конспиративной библиотеки…

Ленноновские эзотерические лекции всегда вызывали у аудитории огромный интерес. Как правило, такие мероприятия проходили в виде мощных пьянок, на которые приглашались знакомые и знакомые знакомых. С наступлением теплых дней мы стали устраивать пикники на свежем воздухе, включая скверы и парки в черте города. Но бывали также сугубо трезвые встречи и дискуссии с представителями национальной интеллигенции, диссидентами и культурной богемой.

Весной 1974 года в Таллин прибыла с дружественным визитом эскадра шведских военных кораблей. Их экипажи — несколько десятков заморских викингов при полном параде — сошли со стальных ладей, чтобы раствориться на три дня в лабиринтах Старого города, полных винных и пивных точек различного калибра. Я с этими варягами впервые столкнулся прямо с утра, добираясь через центр города на занятия в институт. На площади Виру наблюдаю такую сцену. Четверо солдат (наших, советских) несут за руки и за ноги пятого, тоже в полной форме, но упитого вдрызг: с оголившимся пузом, облеванного… Ремень волочится по тротуару. Впереди идет офицер, руководитель наряда. А навстречу им — человек десять матросиков в совершенно не наших пилотках. Они расступились, пропуская печальную солдатскую процессию с павшим героем, и вдруг разразились овацией. Да, этот русский дал пример солдатской доблести — только позавидовать можно! Шведы восторженными взорами пялились на конвой, пока тот запихивал героя в подкативший патрульный уазик. Похоже, часть варягов была изрядно под газом…

В тот же день я познакомился с первыми из них. Тогда они уже приняли на грудь и живо объяснялись по-английски. Да, это не финны, с которыми, кроме как по-фински, и не поговоришь! Главный интерес скандинавов составляли бабы и бухло. Но не тупо, в лоб, а очень гуманно: типа как бы на сейшн какой пойти, где девушки танцуют?.. Наш интерес заключался в музыкальной продукции Запада. Могут ли викинги прислать из-за моря пару винилов? Обменивались адресами. Записная книжка того времени сплошь усеяна очень кривыми росписями шведских моряков. Наверное, почти вся эскадра отметилась. Конечно, на посылки надеяться не приходилось, но повеселиться удалось хорошо. Тем более что у шведов были кроны, которые у нас очень ценились. Я их менял по официальному курсу, который был в три раза ниже черного. Один швед упаивал в хлам, помимо себя, еще человек пять-шесть. Если собирались два шведа и двое наших, это вообще песня. С такими пропорциями можно было вполне приглашать еще и девушек, хотя с ними складывалось не всегда.

Однажды группа шведских моряков зашла по чьей-то наводке на танцплощадку в Летний сад — между портом и Старым городом был такой заповедник исконно русской культуры из глубинки: с тиром, качелями, закусочной, кинотеатром, танцплощадкой. Отплясывали там в основном мореходцы из «Шмоньки» (Таллинской мореходной школы) и рабочая молодежь из Коплей, старого рабочего района, состоявшего в основном из двухэтажных деревянных домов и панельных советских хрущевок, наполненных персоналом прилегающих промышленных предприятий. Говорят, девки ходили на эти танцы самые блядовитые. И то — кусты вокруг были в самом деле густейшие. И вот в этот-то парадиз, в эту русскую Вальгаллу и отправился экипаж одной из стальных ладей. Зашли они на площадку — все внимание, понятно, на них. Девки тут же подкатили, защебетали на уши иноземцам коварные заклинания, уволокли их в густейшие кусты, а там их уже поджидали наши парубки: «Ага, швед, ты зачем сюда пришел? А не помнишь ли ты, как наши бивали ваших под Полтавой?» Ну и понеслась… Как говорится, надавали шведам дюлей, забрали деньги, доказали силу русского духа и оружия. Знай, варяг, наших, пскопских!..

Маэстро тем временем формально прописался у одного из моих знакомых — рок-музыканта Аарне Пыдера, в одиночку жившего в огромной квартире, напротив двуглавой Карловой церкви и Вечного огня. Подмазанное домоуправление подмахнуло регистрацию. Теперь можно было устраиваться на работу. Леннон, решив, видимо, рыть глубоко, пошел сначала в землекопы. Из моей комнаты он переселился к Куне, который незадолго до этого получил новую квартиру со всеми удобствами у Центрального рынка — взамен романтического жилья, но без удобств в средневековом доме на Вышгороде.

Куня жил в однокомнатной, разгороженной шкафом квартире вместе с женой Таней, которую все звали Пепи, бабушкой и сорока котами, снимавшими бабушке радикулит. Он одним из первых в Таллине серьезно запал на интегральную веданту, внимательно изучил «Побоище палицами» и даже проголодал в течение трех недель. Леннон прожил у него на правах сорок первого кота не очень долго. И в землекопах тоже не сильно задержался, устроившись дворником в домоуправлении, на территории которого до этого рыл канаву. Он получил служебное жилье в подвале двухэтажного деревянного дома на припортовой улице Суур-Патарей (Большая Батарейная), неподалеку от построенного еще шведами мрачного корпуса старой Батарейной тюрьмы.

Ленноновский подвал походил своим внешним видом на лабораторию средневекового мага. Декорированный многочисленными бронзовыми подсвечниками, магическими диаграммами и другими знаками потустороннего присутствия, этот подземный лофт сразу стал городским оккультным клубом номер один, где не только круто пили, но и дискутировали самым радикальным образом. Однажды Леннон объяснял какую-то очень запутанную герметическую фигуру, а девочка Лена Сладенькая все никак не могла взять в толк и постоянно переспрашивала.

— Да это так же просто, как хуем по лбу! — не выдержал мастер.

— Это как так?

— А вот так!

Он подошел к Сладенькой, расстегнул ширинку, достал член и действительно ударил им ее по лбу.

Но помимо чисто теоретических сведений душа требовала реальных контактов с носителями магических знаний, с истинными мэтрами тайных наук, которые — мы с Ленноном, да и не только с ним одним, в это свято верили — должны были где-то существовать физически.

В числе прочих телег Леннон поведал о том, что в далекой сказочной Индии существует всемирная мистическая столица — альтернативное поселение, истинный коммунистический город Ашрам-Пондичерри, или Ауровиль, считающийся международной территорией, находящийся под эгидой ООН. По словам Саши, население Пондичерри составляет единую общину из аскетов, йогов и факиров, а также разного оторванного народа с Запада — мистиков, психоделистов и хиппи-романтиков. В ашраме все поголовно занимаются мистическими практиками и гасятся за счет астральных переживаний. Это была Утопия моей жизни: Ашрам-Пондичерри — город-греза, Город рассвета, Космополис! При этом совершенно реальный, на ЭТОЙ земле, физически достижимый! Тут есть от чего закружиться голове!

Но и у нас, за железным занавесом, не все было потеряно. Наиболее крутым магическим местом на территории СССР нам тогда представлялась Бурятия, где, согласно брошюрке «Буддизм», сохранялись аж целых два действующих буддийских монастыря! Это означало, что мистические школы тибетского ламаизма, включавшего в себя (как следовало из книги Парнова) наследие древней колдовской науки Востока, досягаемы даже для нас — париев истории, отрезанных невидимой магической стеной от остального человечества. Из той же брошюрки я выяснил, что летом буддисты празднуют Майдари-хурал — таинство, связанное с ожидаемым приходом будущего будды нового мира Майтрейи (по-бурятски Майдари).

Я загорелся неистребимым желанием поехать в Бурятию. Леннон эту идею, разумеется, поддержал, одновременно расписав мне забайкальский хурал как слет всех главных колдунов и волшебников Востока, каждый из которых появится со своей свитой, в сопровождении магических эффектов и прочих невероятностей. Сам Саша, будучи жестко связан бытовыми обстоятельствами, ехать не мог, но мне советовал совершить такой тур пренепременно.

2.2. Буддийский рай

И я поехал, уговорив присоединиться своего красногорского приятеля Диму, с которым мы предыдущим летом ездили в Минск. Дима был человеком хипповым, но не очень мистическим, хоть и подарил мне незадолго до этого значок с китайским иероглифом «Мо» («вершина»), который, в свою очередь, получил от Гены Зайцева (впоследствии основателя питерского рок-клуба) как знак членства в особом дзеновском ордене.

До Улан-Удэ нужно было ехать из Таллина с неделю. При посадке в поезд у меня в кармане было 14 рублей. Помню, как в Москве перед самым отправлением на вокзал мы с Димой пошли стрельнуть денег к приятелям, которые в этот момент находились в каком-то очередном МАТИ[25] на концерте еще никому за пределами узкого круга не известной «Машины времени».

— Дима, ты куда уезжаешь-то? — спросили его приятели.

— В Тибет! — не моргнув глазом, отвечал тот. — Послушай, мэн, одолжи чирик. Бабок на дорогу совсем нет!..

У приятелей бабок тоже не было, и в результате Дима так и уехал с рублем в кармане.

Мои 14 рэ ушли частично уже в Москве, а остаток начал резко таять в поезде, где нужно было что-то есть в пути. Ехали мы в общем вагоне, что было совершенно чудовищно, ибо временами набитость была настолько тотальной, что люди сидели по четверо даже на вторых полках! Я лежал на третьей, задыхаясь от жары и в полном офонарении. Иногда, правда, народ спадал, и в моменты такого затишья кое-кто ухитрялся даже потрахаться (как наши нижние соседи по купе, например).

В общем, все было довольно сурово, но положение спасла некая девица, с которой мы познакомились в вагоне-ресторане, когда пили на последние. Поинтересовавшись, откуда мы и куда, она необычайно прониклась нашим романтизмом и сообщила, что выходить в Кемерово, куда она ехала, не будет, а присоединится к нашему паломничеству по священным местам Центральной Азии. Более того, девица, которую звали Ирой, оказалась при кое-каких деньгах и практически с момента нашего знакомства не только кормила нас обоих, но и упаивала в хлам. Мы все втроем так надирались, что даже видавшие виды официанты транссибирского экспресса отказывались продавать нам вино и грозились высадить, поэтому приходилось посылать за бухаловом посторонних пассажиров за стакан.

Я вообще заметил, что чем дальше едешь от Таллина на восток, тем «меньше хлеба и больше лозунгов» (как сказал некогда мой родственник дядя Коля). В самом деле, если в Эстонии с агитпропом дела в те времена обстояли более чем скромно (ну там, пара портретиков в центре города да флаги по праздникам), то Москва — это уже просто кумачовое море. Дальше — больше. На Урале от лозунгов просто уже некуда было деваться, причем габариты их тоже заметно вырастали по сравнению с московскими. Однако сибирский размах — это совершенно новая стадия. Апофеозом этого стиля представлялся огромный склон бурьяна вдоль железнодорожного полотна, в котором был выстрижен профиль Ленина: графически один в один, как в Кремлевском Дворце съездов, но раз в десять больше размерами. Можно себе только представить, сколько же красного агитпропа встречается путнику в Китае! Ну а пиком всего должна быть Северная Корея — страна победившей идеологии чучхе (то есть «опоры на собственные силы»).

Наконец Улан-Удэ! Выходим в полном ошалении на перрон, почва под ослабшими от долгого сидения ногами качается. Естественно, похмелье. Что делать, куда идти — тоже непонятно. Выходим с вокзала в город. Я смотрю по сторонам и замечаю идущего по улице человека интеллигентного вида в очках — тип сибирского ученого из Академгородка. Полагаю, что человек должен знать, где тут в принципе может находиться буддийский монастырь. Когда он поравнялся с нами, я его так и спросил:

— Скажите, пожалуйста, как пройти к буддийскому монастырю?

Интеллигент смотрит на всех нас некоторое время с полным недоумением, но, выяснив в общих словах, кто мы и что мы, предлагает первым делом пойти опохмелиться. Он, собственно говоря, и шел поутру опохмеляться. В каком-то аквариумного типа шалмане мы все принимаем за его счет по полному граненому стакану настоящей сибирской водки, фонареем окончательно, и тут человек предлагает нам, как гостям издалече, отправиться к нему домой, отдохнуть с дороги. Мы, естественно, не отказываемся.

Человека этого звали Володя (по фамилии что-то вроде Подберезского). Он был одним из главных местных богемщиков, известным, как нам потом рассказали его приятели, своими пижонством и запойностью. Вскоре после нашего прибытия Володина квартира стала заполняться другими людьми, каждый из которых приходил непременно с батлом, причем обязательно белой. В общем, квас, музыка, сибирский хаус…

Наконец я спрашиваю хозяина:

— Володя, а трава тут у вас есть?

— Ну, этого добра здесь море!..

Он тут же куда-то звонит, и через пять минут в дверях появляется юный бурят по имени Вадик. Оказывается, что это младший брат одного из Володиных гостей, и тут же парню дается задание свезти нас на плантацию незамедлительно. Мы с Димой, Ирой, Вадиком и неизвестно откуда взявшимся малолетним приятелем Вадика Витей Шкетом, садимся в автобус на остановке перед самым домом и едем минут десять.

Выходим и, пройдя через какие-то заросли, оказываемся на практически бескрайней плантации каннабиса. Каннабис, естественно, дикий. Его качество нам пришлось оценить уже через несколько минут. Я впервые в жизни видел как живую плантацию, так и элементарный метод сбора ручника[26]. Растения растираются между ладонями, одно за другим, пока кожа не покроется зеленым налетом пыльцы. Потом эта пыльца скатывается в шарик — и можно курить. Бурятская масть, а именно ручник — одна из самых застебывающих, которые мне когда-либо приходилось пробовать. Стебает с нее так, что просто дыхание перехватывает, а бедному Вадику просто стало плохо: побелев, он полувозлег, но при этом мышцы лица и брюшной области мучительно продолжали сокращаться от беззвучного смеха…

На следующий день решили поехать наконец в монастырь, или, как это называется по-бурятски, дацан. Путь к дацану оказался неблизким, ибо находился тот километров за восемьдесят от Улан-Удэ, под Иволгинском. До самого Иволгинска мы с Димой, Ирой и Вадиком добрались автобусом, а потом нужно было пилить через гигантское поле, густо поросшее конопелью, еще несколько километров в сторону сверкавших на фоне голубого Саянского хребта золотых крыш монастырского комплекса.

Пересечение этого поля отняло у нас несколько часов, ибо периодически мы делали остановки для сбора пластилина (гашиша) и его раскуривания. Перед дверями обители мы предстали уже перед самым закатом. Наши руки отягощались целлофановыми пакетами, набитыми свежесобранной травой, а у Димы ею был набит еще и рюкзак. На голове у него красовалась большая фетровая шляпа а-ля Джон Мэйалл, из-под которой выбивались космы нечесаного хайра, на заднице — вытертые драные джинсы, в руках — паломнический посох. На мне была надета белая футболка с надписью черной тушью по-тибетски «Ом мани падмэ хум», на шее — колокольчики и магические амулеты, на бэксайде — такие же джинсы, на голове — такой же хайр. Кроме того, мы все были обмотаны длинными лентами серебряной фольги, которую нашли по пути.

Оказавшись перед вратами святой обители, я сложил ладони на груди, громко сказал: «Ом мани падмэ хум!» — и пал ниц. То же самое сделали все остальные. После этого мы хотели было войти, но врата оказались запертыми. Постучались. Через некоторое время в приоткрывшемся проеме показалась бритая голова ламы, который спросил, чего нам нужно. Услышав, что мы паломники из отдаленных частей Советского Союза, лама ответил, что монастырь будет вновь открыт с восьми утра. Переночевать он посоветовал в близлежащей бурятской деревне, население которой принимало паломников на постой.

Мы действительно затормозились в этой деревне, в семье, где один из детей, как выяснилось совершенно случайно, учился в Монголии на ламу. Мы пытались изо всех сил раскрутить семинариста на профессиональные тайны тибетских магов, но он, не теряя спокойствия, объяснил, что у них в улан-баторском дзогчене главным предметом является история КПСС, затем следует Конституция СССР, а уже потом, чуть ли не в факультативном порядке, изучается все остальное. Что парень не врал, я убедился на следующее же утро: когда ровно в восемь я вошел в ворота дацана, меня встретила кумачовая растяжка с надписью по-русски и по-бурятски: «Да здравствует нерушимая дружба народов СССР!»

Однако реальная храмовая служба, надо сказать, производила весьма мистическое впечатление. В основном весь ритуал состоит из чтения заклинаний и текстов, сопровождаемого ударами в бубны и барабаны, звоном литавр и колокольчиков, а также работой духовой секции (раковины, трубы, флейты, рожки). Интерьер храма напоминает церковный: в середине — четыре колонны, с потолка и со стен свисают хоругви или так называемые танка — матерчатые иконы. На месте иконостаса — композиция из тысячи Будд. На амвоне восседает лама, читающий мантры и бьющий в огромный бубен изогнутой в виде буквы «S» колотушкой.

Вдоль стен храма — визуальный ряд из двенадцати событий Священной истории. Если в христианстве это этапы жизни Христа, то в буддизме — Будды. Двенадцать страстей здесь соответствуют двенадцати стадиям закона зависимого возникновения — пратитьи-самутпады. Сюжет о сошествии Христа в ад и дальнейшем вознесении на небо представляется в буддийском метафизическом понимании как аллегория блуждания души в колесе бытия, сансара-чакре, по-бурятски — сансарыйн хурдэ. Это колесо состоит из пяти областей сансарного (то есть бренного) существования, по которым блуждают души творений до тех пор, пока не просветлятся мудростью будды и не выйдут за пределы действия законов этого колеса в стихию окончательного освобождения — нирвану. Паствы как таковой в храме нет. Люди лишь заглядывают ненадолго, подходят к ламе и подносят ему деньги или иные жертвоприношения. У меня сложилось впечатление, что это, как правило, водка. Основной ритуал для прихожан состоит в обходе монастырских святынь, который сопровождается вращением молитвенных мельниц, расположенных в ряд и содержащих в себе свитки священных текстов.

Нам, как особым экзотическим гостям, выделили ламу-экскурсовода, который показал, кроме всего прочего — даже монастырской кухни, — специальное помещение на втором этаже главного храма, где располагался внушительный макет «рая будды Амитабы», исполненный в стиле кукольного театра для дошкольников: с древом мира типа новогодней елки в центре всей композиции, в окружении кукольных небожителей и разбросанных повсюду кусочков сахара и конфет «Красная Москва» в блестящих обертках. Потом у нас была аудиенция у тогдашнего главы буддистов СССР бандидо-хамбо-ламы Сандо, а также у ламы-лекаря Мунко (будущего бандидо-хамбо-ламы). В свои профессиональные колдовские тайны высокие ламы нас, разумеется, посвящать не стали, проявляя неуместную, как нам казалось в данном случае, идеологическую корректность. Тем не менее посещение дацана произвело на меня совершенно неизгладимое впечатление. Это было мое практически первое реальное знакомство с неевропейской культурой: я находился в самом центре Азии, в максимальном отдалении от всякого моря, в мистической области «континентального максимума».

После посещения дацана наша спутница Ира уехала-таки в Кемерово, а мы с Димой разместились у Вадика. Его старший брат Леша жил отдельно с молодой женой и только что родившимся бэбиком. Вадик же пребывал в одной квартире с бабушкой, мамой (обе дамы, как и жена Леши, были из сибирских казачек) и папой — бурятским партийным номенклатурцем. Папа в основном квасил по министерствам с друзьями, но к нам отнесся очень великодушно. По его инициативе мама даже безвозмездно выдавала нам из семейной кассы карманные деньги по три рубля в день на человека (и это в течение всего нашего пребывания в Улан-Удэ, то есть недели две как минимум!). Ели мы вместе со всей семьей. Спали в отдельной комнате, как в двухместном гостиничном номере.

Вадиков папа познакомил нас, через свои партийные контакты, с местными востоковедами из АН Бурятской АССР. Люди, которых мы тут нашли, оказались учениками из группы Бидии Дандарона, имевшими контакты в Эстонии. Улан-удинские буддологи задарили нас индо- и тибетологической литературой, включавшей в себя несколько работ мастера. Я спросил, можно ли с ним повидаться, но оказалось, что он был в очередной раз осужден как диссидент (формально по уголовной статье) и недавно умер в заключении. Это, конечно, меня очень опечалило, ибо, отправляясь в Бурятию, я надеялся не только на колдовское пери-пери местных шаманов, но и на квалифицированное разъяснение отдельных мест из материала о технике тантрического[27] созерцания, опубликованного Дандароном в одном из тартуских сборников. Впрочем, его «Буддийская теория индивидуального Я», обнаруженная мной в числе подаренных изданий по истории и филологии Центральной Азии, многое проясняла в этом вопросе.

В «Хронике текущих событий» (1972, выпуск 28) появилась следующая статья.

«Улыбка Будды (Новое дело о ритуальных жертвоприношениях)

С 18 по 25 декабря 1972 г. в народном суде Октябрьского р-на г. Улан-Уд э проходил судебный процесс над научным сотрудником Бурятского института общественных наук (БИОН) Сибирского отделения АН СССР Б. Д. Дандароном, обвинявшимся по ст. 227 ч. I („Посягательство на личность и права граждан под видом совершения религиозных обрядов“) и ст. 147 ч. III („Мошенничество, то есть завладение личным имуществом граждан или приобретение права на имущество путем обмана или злоупотребления доверием, причинившее значительный ущерб потерпевшему, либо совершенное особо опасным рецидивистом“) УК РСФСР…

Б. Д. Дандарон — крупнейший ученый-буддолог, родился в 1914 г., был репрессирован в 1937 г. по ст. 58 тогдашнего Уголовного кодекса, получил второй срок в 1947 г., отсидел почти 20 лет, в 1956 г. полностью реабилитирован. На теперешнем процессе Дандарон обвинялся в организации и руководстве в 1971–1972 гг. „тайной буддийской сектой“; в частности, Дандарону и восьми его „ученикам“ инкриминировалось отправление на дому религиозных обрядов-согшодов (в городах Ленинграде, Тарту, Улан-Удэ, Кижинге), сопровождавшихся „кровавыми жертвоприношениями“, „ритуальными совокуплениями“, свидетельствующими о „cексуальном мистицизме“ членов „секты“. В числе формулировок обвинения фигурировали также „покушения на убийство и избиения бывших членов секты, пожелавших порвать с ней“, и „связи с заграницей и международным сионизмом“…

Четверых из арестованных вместе с Дандароном: Ю. К. Лаврова, А. И. Железнова, Д. Буткуса и В. М. Монтлевича — психиатрическая экспертиза городской больницы № 1 г. Улан-Удэ (в составе Ф. П. Бабаковой, В. М. Веселова и В. С. Смирнова) признала невменяемыми с рекомендациями о направлении в психбольницы специального типа; диагноз „шизофрения“ (с вариациями от „вялотекущей“ до „параноидальной“) следовал во всех случаях после фраз: „в окружающем ориентируется правильно“, „со стороны центральной нервной системы патологических изменений не обнаружено“, „эмоционально упрощен“, „недостаточно обеспокоен своей личной судьбой“, „память и интеллект соответствуют полученным знаниям и приобретенному опыту“, „склонен к резонернству“ и „на вопросы отвечает формально“; наиболее явными различиями в характеристиках оказалась степень готовности отвечать на заданные вопросы — от „сдержанно“ до „охотно“)…

…Прокурор Байбородин был одновременно главным следователем по делу Дандарона; ходатайство адвоката о его отводе не было удовлетворено. На суде Байбородин заявил, что ненормальность и ущербность причастных к процессу лиц видна из того, что „все умные люди уезжают из Бурятии“, а эти в ней остались…

Верховный лама Бурятии, пандид-хамбо-лама, отказался поддержать обвинения Дандарона в сектантстве и опроверг их, дав исчерпывающие (хотя и не „научно-атеистические“) разъяснения по поводу характера буддийских ритуалов. Адвокат Нимиринская в четырехчасовой речи полностью доказала невиновность своего подзащитного. Таким образом, налицо поразительное сходство „дела Дандарона“ со знаменитым „делом Бейлиса“, описанным В. Г. Короленко, и закончившимся оправданием обвиняемых инородцев, благодаря его же вмешательству, делом о „мултанских жертвоприношениях“. Но налицо и отличие: обвинительный приговор. Цитируем с сохранением особенностей стиля:

„Доказательства виновности:

1) …Участники группы в полном составе собирались на моления-согшоды, о чем подтверждали как Дандарон, так и все его ученики.

2) Была создана подпольная касса. Дандарон назначил кассиром сначала Бадмаеву, а затем Лаврова. Об этом подтвердили Дандарон, Бадмаева, Аронов, Пупышев и др.

3) Из заключения научно-атеистической экспертизы видно, что буддизму свойственны преклонения, почитания, обожествление учителя, преподношения ему. Дандарон не оспаривает, что он был учителем, свидетели Петровы, Репка, Альбедиль и многие другие подтвердили, что они преклонялись перед ним как перед духовным учителем. Об этом свидетельствуют репродукции фотографий Дандарона в ламском одеянии… [Речь идет о фотографии, снятой корреспондентом агентства печати „Новости“ по его просьбе в „этнографических“ целях.]

В результате Б. Д. Дандарон признан виновным в совершении преступлений, предусмотренных ст. 227 ч. I и 147 ч. III, и приговорен (на основании второй из этих статей) к пяти годам лишения свободы».

Мы отрывались в Улан-Удэ недели две. Днем ездили с номенклатурным папой по живописным окрестностям, посещая местные достопримечательности, а по ночам лазили с его старшим сыном Лешей в окна женского общежития и добирали духами, когда заканчивалась водка. Улан-Удэ — довольно своеобразный город. Здесь уже ощущается близость Китая — и в человеческих лицах, и в дизайне общественного пространства. На центральной площади красовалась безумная мегалитическая композиция, изображавшая, как мне сначала показалось, бой Руслана с головой. Впрочем, приглядевшись, я понял, что голова-то это не чья-нибудь, а самого Ленина, причем таких размеров, что в ней вполне мог бы разместиться небольшой валютный бар для жаждущих экзотики иностранных туристов. Напротив огромного мраморного кубического постамента с бронзовой головой высилось здание Бурятской национальной оперы, украшенное бронзовым конником с пикой наперевес. Это, вероятно, был Гэсэр-хан — один из главных мифических героев народов Центральной Азии. Оперный конник и голова Ленина и формировали, строго говоря, композицию «боя» персонажей пушкинской сказки.

Вообще места тут, надо признаться, действительно мифологические. Все вокруг так и дышит легендами. Чего стоит один только Байкал! Лешин и Вадиков папа, к примеру, происходил из прибайкальского местечка Баргузин и утверждал, что именно здесь родился Чингисхан — дальний предок их семьи. «Баргузин» — это еще и название особого и очень опасного байкальского ветра, пустившего на дно не одно судно. Кстати, одной из его жертв стал известный сибирский драматург Вампилов. Говорят, что сейчас Байкал сильно загрязнен, но в середине семидесятых уловы тут были неплохие. Никогда не забуду байкальского омуля, которого нам с Димой подавали под водочку в одной исключительно гостеприимной академической семье дандаронцев-буддологов, а мы в свою очередь предлагали радушной хозяйке и ее очаровательной подруге, разделявшей наше застолье, погрузиться в магическую атмосферу ориентальной мистики не через бесплодные умствования, а чисто практически, посредством волшебных трав саянских склонов.

В конце концов мы решили, что пора и честь знать. Поскольку личных денег у нас не было с самого момента прибытия в Улан-Уд э, мы воспользовались любезным предложением курировавшей нас семьи взять в долг на билеты домой. Но мы купили плацкарты не до Москвы, а до Харькова — ближайшего из возможных пунктов назначения на пути в Крым, где Дима собирался пересечься со своей подругой Трушкиной. Вадик подарил мне как фанатичному ламаисту красную монгольскую маску буддийского божества, привезенную некогда его папой из Улан-Батора. Съездили напоследок с ним и Витей Шкетом на плантацию, натерли в дорогу пыли, выпили со всеми друзьями на посошок. Дима позвонил в Москву Трушкиной: «Сегодня выезжаю. Буду где-то через неделю…»

2.3. Крымания[28]

Пыльцу конопли можно собирать с растения не только руками, но и другими способами. К примеру, в заросли конопли отправляются голышом по росе, и тогда придется снимать пыльцу со всего тела. Но это не очень удобно, если поутру стоит прохладная погода. У восточных народов существует альтернативный вариант: в поле выпускают коня. Конь собирает на свои бока пыльцу, которую потом счищают скребком и прессуют. Но самый эффективный способ сбора пыльцы — комбайн. В тех местах, где имеются технические плантации каннабиса, урожай собирают специальные комбайны, на ножах которых пыльца слипается в ширу[29] высшего качества. Это уже абсолютно готовый продукт, не требующий дальнейшей обработки. Такие плантации находились в Советском Союзе, к примеру, на Северном Кавказе. О чудо-комбайнах нам рассказали ребята из Орджоникидзе, с которыми мы познакомились в поезде Владивосток — Харьков по пути из Бурятии в Крым.

У нас тогда как раз был с собой ручник, собранный на священных местах забайкальских обо[30] и монастырей. Это была самая смешная масть, которую мне когда-либо приходилось пробовать. Изумрудно-черного цвета, она вызывала просто чудовищные приступы стеба, которые было невозможно ничем погасить. Смеяться приходилось до полного изнеможения или даже удушья, когда уже не хватало воздуха и темнело в глазах. А у ребят из Орджоникидзе оказался ручник с северокавказского комбайна. Они долго присматривались к нам с Димой, возвращавшимся из паломничества в глубины Центральной Азии и курившим в тамбуре наяки, тогда как наши компаньоны прибивали папиросы. Наяк — это маленький шарик ширы на одну затяжку, который кладется на конец горящей сигареты. Шарик начинает дымить, и этот дымок засасывают с помощью коктейльной трубочки или пустого корпуса шариковой ручки.

Наконец один из кавказцев вкрадчиво спросил:

— Не дадите ли вашей масти попробовать?

Мы дали. После этого весь тамбур ржал взахлеб, раскачивая вагон и пугая персонал поезда. Дым стоял коромыслом, молодцы прибили своей масти, ну и пошло-поехало… В таком режиме мы пребывали четверо суток до самого Харькова.

Оттуда мы автостопом добрались до Симферополя и первым делом заявились к Вилли, где у Димы была оговорена стрелка с Трушкиной. Тут он пережил шок всей жизни. Трушкина, по словам Вилли, действительно приезжала и даже ночевала, но не одна, а с каким-то другом. Буквально в утро нашего приезда, чуть ли не за полчаса до звонка в дверь, они свалили вроде как в Феодосию.

«Вот Трушкина-факушкина!» — неистовствовал Дима. Мы отправились за ними следом и в течение недели исколесили весь полуостров в попытке настичь беглецов. Но тщетно. Впрочем, может быть, и к лучшему, ибо по пути мы не скучали и попадали в самые забавные истории. В общем, в Крыму ситуация была уже не мистическая, а чисто хиппово-отвязная: появились всякие ляльки, знакомые люди и различные заморочки сугубо курортного характера.

В погоне за Трушкиной мы пересекли на попутках весь полуостров до самой Феодосии, а оттуда отправились дальше по побережью в сторону Гурзуфа — традиционного центра летних хипповых сборов в седые семидесятые. Для ночевок не оставалось ничего иного, как в каждом отдельном месте дислокации снимать местных девушек или заезжих провинциальных курортниц, в поисках приключений съезжавшихся со всего СССР в Крым.

С этим делом нам невероятно везло. По всей вероятности, невидимые тантрические божества бурятских прерий, автоматически вызываемые при каждом воскурении магического шарика, благоприятствовали двум мистическим паломникам с пустыми карманами и такими же пустыми башками. Впрочем, однажды произошел серьезный сбой, едва не оставивший меня в буквальном смысле слова без штанов.

В Судак — очередной пункт нашей гонки за синей птицей — мы прибыли почти затемно. Пляжи были пусты. Куда идти, кого искать? Мы присели на прибрежный камень. Ом мани падмэ хум… И вдруг — о чудо! — я заметил, как к нам по линии воды, словно появившаяся из морской пены античная богиня, приближается стройная женская фигура. Йес!

— Девушка, вы откуда и куда? Вам не скучно?

Девушка оказалась не местной. Снимает комнату в домике у моря.

— Двух тантриков не приютите?

— А что это такое?

— Ну мы вам сейчас разъясним. В Тибете бывали?

— Это где?

Вот так, слово за слово, античная богиня согласилась нас принять у себя в гимнасии.

— Только имейте в виду, у меня хозяйка очень строгая. Если вас застукает, меня тоже выгонит.

— Никаких проблем, мы тихонечко, как мышки!..

Девушка оказалась очень гостеприимной, напоила чаем, разрезала арбуз. Правда, в нормальной позе на кровати троим места не хватало, и Дима улегся спать на раскладушке, у окна… Из глубокого сна без сновидений меня вывел истошный крик:

— Вашу мать! Это что такое?

Открываю глаза и вижу перед собой искаженную харю чудовищной мегеры. Хозяйка! Инстинктивно вскакиваю с постели и замечаю, как Дима, подхватив штаны, ловко выпрыгивает из окна. Я тоже бросаюсь к своим джинсам, но хозяйка играет на опережение. Цапнув со стула мои «левиса», она крепко прижала их к себе.

— Куда, нахуй? — И к девушке: — Это кто такие? Развела тут, сука, притон! Сейчас милицию буду вызывать, всех вас сдам к ебене матери!

Ну, думаю, бежать на улицу голым, без штанов? Далеко не уйти, точно захомутают. Ждать милицию? Так на кармане — шмат бурятовки!