Запрещенный Союз. Хиппи, мистики, диссиденты

— Бабуль, это мои друзья, вчера ночью приехали, комнату хотят снять! — вступила в диалог с мегерой наша гостеприимница. — Какие проблемы?

— Какие проблемы? Так у них, значит, деньги есть? — И мне: — А ну плати, нахуй, за ночь! И за того, что съебался, — тоже!

— Сколько?

— Червонец!

Что делать, пришлось отстегнуть тете последний червонец, оставшийся из выданных Вадиковой мамой на дорогу денег. Все лучше, чем ментов ждать. Мегера, получив деньги, с урчанием засунула их себе подальше в лиф и презрительно бросила мне джинсы:

— Чтоб через минуту духу твоего здесь не было. И ты, шалава, вон отсюдова. Ишь — знакомые!..

Покинув сие негостеприимное жилье, мы с падшей богиней отправились на улицу. Димы нигде не было. Прогулялись вокруг, дошли до пляжа: нет его, и все. Афродита пригласила меня позавтракать с ней в кафе.

— Ну и что теперь, ты куда? — спросила она.

— Вообще-то в Гурзуф. А ты? За компанию не хочешь?

— Да нет, я останусь, тут у меня подружки… Я же говорила — строгая хозяйка. Да ничего, ты не расстраивайся, у меня деньги есть. Отпуск только начинается. Я другую комнату сниму.

— Ну как знаешь…

Я добрался стопом до Гурзуфа. Димы нигде не было. А тут опять дело к вечеру. Что делать, куда идти? Вижу — идет человек попсовый, в джинах. Не хиппи, но и не жлоб. Похож на столичного мальчика.

— Послушай, — обращаюсь к нему, — ты тут случайно хиппов не видел? Я ищу свою компанию, никак не могу найти.

Человек оказался под легким газом и весьма разговорчивый. Как выяснилось, студент МГИМО. Он выкатил батл, мы вставились, взяли еще один. Я объяснил свою ситуацию: так, мол, и так, деньги потерял, друга тоже. Что делать, ума не приложу. Мгимошник предложил мне переночевать у него в общаге, где есть свободная койка. А предварительно зацепить баб. Выяснилось, что он изучает суахили и подкатывает к телкам как фирма́, чирикая на не знакомом никому заморском наречии. Якобы финн.

— А ты знаешь, я понимаю немного по-фински.

— Ну тогда сам бог велел!

— Да нет, брат, не сегодня…

Находясь под впечатлением предыдущей ночи, совершенно не выспавшийся, я никак не хотел рисковать еще раз быть заметанным с бабой в чужой койке. Береженого, как говорится… Мгимошник тем не менее снял в очередном салуне какую-то шалаву, и втроем мы отправились в общагу.

Это и в самом деле было какое-то общежитие, где койки сдавались на лето туристам. В нашей комнате стояло штук восемь кроватей. Когда мы вошли, свет был уже погашен, а из разных углов раздавался интенсивный скрип пружин.

— Да это наши порются, ты не нервничай. Я же говорил — бери бабу. Вон здесь ложись. Не бойся, все уплачено. Мой друг просто уехал на пару дней в Анапу.

И мгимошник завалился со своей девахой на рядом стоявшую постель, тут же включив пружины…

На следующее утро, гуляя по набережной, я встретил идущего прямо мне навстречу сияющего Диму.

— У тебя масть с собой? — Был первый его вопрос.

Оказывается, он был уверен, что хозяйка сдала меня ментам и я, вероятно, уже где-то парюсь на нарах из-за лежавшего в кармане оковалка. Потому-то Дима и сбежал, не дожидаясь сигнальных сирен местного РОВД.

— С собой…

— Ну круто! А тут Малушкин сегодня приезжает. Идем его встречать на вокзал!

Малушкин — тот самый, с которым мы ездили в Минск, — прибывал к обеду в Ялту из Москвы вместе со своей лялькой. Они сняли целый домик прямо у моря, так что теперь можно было не париться на предмет ежедневного флирта, а просто, расслабившись, курить ганджубас, вися в гамаке и поглядывая в высокие южные небеса…

Как-то раз мы отправились на базар, и я спросил в шутку одну бабулю, продававшую какую-то суповую травку:

— Бабуль, а конопля у тебя есть?

— Конопля-я?.. — загадочно протянула бабуля. — А зачем она тебе?

— Ну, мы студенты биофака. Нам нужны образцы конопли для научных опытов.

— А если есть, сколько заплатишь?

— Смотря сколько есть.

— А сколько надо?

— Чем больше, тем лучше. Нам требуется получить специальную эссенцию, поэтому нужно много!

— Ну, кустов пять у меня найдется…

За каждый куст бабуля хотела по рублю. За полчаса автобусом мы доехали до ее дома, во дворе которого и росли кусты.

— Я не знаю, откуда они появились, — рассказывала бабуля. — Я все хотела их вырвать как сорняки, но внучка просит не трогать. Они ей почему-то очень нравятся. Ну, думаю, пусть растут. А если вы мне за них деньги заплатите — то почему ж не продать? Внучка, конечно, будет ругаться… Ну а что? Так — трава травой, а тут…

Бабулька вывела нас к заднему забору участка, у которого мы увидели пяток совершенно роскошных, раскидистых кустов с обалденным шмоном, высотой метра два с половиной!

— Ну что, дашь красную? А то внучка будет ругаться…

На всех кустах пыли было, по грубым прикидкам, сотни на две. Мы дали бабуле червонец и, прихватив добычу, постарались поскорее смыться, чтобы, не дай бог, не столкнуться с гипотетической внучкой, которая, судя по всему, и высадила кусты. Ручник с них мы натерли и в самом деле неплохой.

Тем же вечером мы познакомились в одном из ялтинских парков с командой хиппов, которые только что свалили от симферопольских ментов, прихвативших их за хайр и драную джинсу. Ночевать ребята собирались прямо в парке, но мы им предложили лучше поискать девушек. Будучи в ударе, мы с Димой буквально минут через двадцать застопорили стайку щебечущих герлиц, которые оказались студентками местного медучилища. Узнав, что московским мальчикам нужен уход, они с радостью пригласили всю компанию на ночлег к себе в корпус.

Мы приближались к общежитию, спускаясь по вившейся вдоль зеленого склона дороге, как вдруг чуть поодаль, справа от себя, я увидел конструкцию, вызывавшую ассоциации с марсианской боевой машиной из уэллсовской «Войны миров». На высоких ногах стояла некая гигантская шайба с торчащими из нее загадочными антеннами и какими-то приспособлениями неясного назначения. Вся конструкция светилась странным светом, как галлюцинация. Было такое ощущение, что это космический корабль, из которого вот-вот выйдет какой-нибудь селенит. Наша компания прошла мимо сооружения, но никто, кроме меня, не обратил на него никакого внимания. Дорога еще раз вильнула, и иллюминирующая на фоне черного звездного неба конструкция исчезла из поля зрения. Странников в ночи манили другие огни: они шли на свет окон общежития медучилища.

Окончательно покидая Черноморское побережье Крыма, двигаясь в сторону дома, на север, я поднялся со стороны Ялты на перевал Ай-Петри и встал над пропастью лицом к югу. Передо мной, высоко вознесенным над окружавшим ландшафтом, простиралась бесконечная синева, являвшая собой водную гладь моря, незаметно переходившую у линии предполагаемого горизонта в воздушное пространство неба. Это было визуально и по ощущению единое пространство — бесконечно громадное, наполненное энергетикой чистых стихий. Ом мани падмэ хум!

2.4. Медикаменты и трансмутанты

Я вернулся в Таллин, полный новых впечатлений. А тут еще Вадик прислал из Улан-Удэ граммов сто бурятского пластилина, а также статуэтку Будды, несколько танка и тибетско-монгольско-русский словарь «Источник мудрецов» с автографом самого Дандарона! Таким образом начал функционировать наш трансконтинентальный обмен: я отправлял туда товары народного потребления типа заморских джинсов, а сюда шли продукты восточной медицины и традиционного ремесла. Процесс, так сказать, пошел…

Леннон к тому времени женился на девушке Свете, завел бебика и переехал жить из своего подвала на Батарее к жене на Черную гору (Мустамяэ). Таким образом, мы с ним на некоторое время оказались близкими соседями. Квартира моих родителей, где я тогда еще бо́льшую часть времени жил, находилась неподалеку от квартиры родителей Светы, куда теперь заселился Леннон. Ссорясь в очередной раз с женой — а это происходило регулярно накануне авансов и зарплат, — Саша переезжал на время к Куне. Отсхаковав, через пару-тройку дней он возвращался назад в семью.

Вокруг Леннона сложилось нечто вроде оккультного сообщества. Помимо меня и Куни, туда входили наши девушки Юлька и Пепи, а также несколько общих знакомых со склонностью к психоделике: Эдик Малыш, Родригес, Бамбино, Ычу, Йокси, Ратик, Рита, Сосулька, Лиля, Нина… Всю эту компанию объединяла тяга к галлюцинациям, точнее, к вызывающим галлюцинации психотропным веществам. В советское время набор доступных средств не мог радовать изобилием. Помимо классического циклодола имелся близкий по действию, но несравнимо более смрадный димедрол, вызывавший во рту железный привкус.

Про димедрол мне впервые рассказал москвич по имени Игорь, который предложил совершить с помощью сих колес психоделический трип. По пути от пятачка на площади Победы к ближайшей аптеке мы встретили Влада.

— Ты не из аптеки? — окликнул его с ходу Игорь.

Широкое лицо нашего старшего товарища расплылось в улыбке:

— Сегодня дают спокойно, без рецепта!

В самом деле мы выбили в кассе две пачки по десять таблеток в каждой. Игорь сказал, что вещество нужно будет непременно запить — гадость чрезвычайная! Мы подошли к автомату с газированной водой, налили по стакану. Мой гид выложил все калики из пачки горочкой на ладонь и мигом проглотил, запив вдогонку пенящейся H2O. Я повторил его жест. Димедрол в самом деле оказался на вкус снадобьем преотвратительнейшим, так что после воды пришлось еще и закурить. Мы вернулись на площадь, сели на лавочку. Вокруг тусовался пестрый пипл, люди подходили и отходили.

Тут я слышу, что меня кто-то слева окликает: «Кест!» В чем дело? Оборачиваюсь — рядом никого нет. Потом справа кто-то дотронулся пальцем словно до голого плеча — настолько явственно. И снова никого. Что за чертовщина? Смотрю вперед и вижу, что прямо на меня летит муха — точно в глаз! Я зажмурился, стал тереть глаз, а когда отвел немного руку, чтобы посмотреть, здесь ли муха, то, к полной для себя неожиданности, обнаружил, что рука моя будто бы сделана из воска. Я с удивлением начал ее разглядывать, и тут… «восковая» кожа лопнула, и наружу полезли какие-то жуткие насекомые. Я в панике отдернул руку, еще раз посмотрел на нее на расстоянии: вроде все в порядке… Глянул себе под ноги — и тут замечаю, что весь асфальт порос полупрозрачными голубыми цветами. Прямо настоящая колышущаяся галлюцинация. Ну и понеслось!

После того как дома́ на другой стороне площади поехали, будто трамваи, на маленьких колесиках, я понял, что, несмотря ни на что, пора идти домой. Вернее, тоже ехать — не дожидаясь, пока дом приедет сюда (была поначалу такая мысль). Я поднялся со скамейки, попытался сделать шаг и, к своему удивлению, обнаружил, что ступни ног не просто тяжелые, как свинец, но еще и сильно примагничиваются к земле. Можно только представить, как я выглядел со стороны, пытаясь добраться до троллейбусной остановки! Более того, по пути к ней мне постоянно, как казалось, попадались навстречу знакомые лица, я здоровался и останавливался поговорить, но через несколько мгновений все мои собеседники превращались в совершенно неизвестных людей, ошалело глядящих на меня ничего не понимающими глазами. Как я сел на нужный троллейбус, остается только догадываться. В реальном времени мне нужно было ехать до своей остановки минут десять. Чисто субъективно мне показалось, что эта поездка длилась бесконечно долго. Эффект «узнавания» продолжал действовать. То и дело мне казалось, что в троллейбусе едут одни знакомые, и я пытался с ними коммуницировать. Интересно было бы знать, за кого меня все эти люди принимали? Тем не менее я четко сошел на нужной остановке, пересек многорядную магистраль и добрался до квартиры.

Дома никого не было. Я вошел в свою комнату, рухнул на кровать лицом вверх… Все вокруг плыло и ехало, рок-идолы на развешанных по стене постерах звучно клацали зубами, а когда я обращал на них взгляд, стремно подмигивали. Среди прочей чумы постоянно накатывало ощущение, что в квартире еще кто-то есть: то мама, то знакомые. В дверь позвонили. Я открыл. На пороге стоял небольшого роста коренастый рыжий парень. Это был мой эстонский приятель, с которым мы обменивались пластинками. Он пришел якобы вернуть мой диск и забрать свой. До сих пор помню, как партнер, увидев мою аудиоколлекцию, стал просить дать ему на пару дней переписать несколько хитов. Помню, как вручил ему целую пачку винила, но… никак не могу вспомнить, что это был конкретно за человек. Вообще сложно сказать, приходил ли ко мне настоящий приятель или же просто привидевшийся глюк, так ловко «запрограммированный», что, будучи в действительности совершенно чуждой сущностью, вызвал эффект «узнавания» в качестве старого знакомого. Я помню, как он выглядел, но не уверен, что знал его в реальной жизни. Во всяком случае, пластинок на следующий день дома не оказалось.

Схожим с димедролом действием обладает циклодол (или коротко цикл). Отличие состоит в том, что в последнем случае таблетки размером меньше, а действие сильнее. Кроме того, циклодол лишен отвратительного горького привкуса димедрола, и его можно пить с чаем. Некоторые радикалы подмешивали циклодол в чай или кофе своим родителям, и те потом колбасились в непонятке, шизея от несхожести открывавшихся им миров и ощущений с рутинным восприятием привычной повседневности, рабами которой они пребывали в большинстве случаев с рождения.

В нашей компании одно время существовало развлечение: закинуться циклом и пойти гулять на старинное Александро-Невское кладбище, где хоронили в основном православных. Тут, кстати, нашел последнее пристанище король русских поэтов Игорь Северянин. «…Как хороши, как свежи будут розы, моей страной мне брошенные в гроб!» — гласит эпитафия на его могильном камне. На кладбище много красивых саркофагов, различных скульптур и надгробий.

Сразу у входа, как только минуешь старую каменную арку с православными луковицами, стоит черный мраморный гроб на четырех шарах, как на колесах. Не дай бог вам увидеть его под циклодолом! Гроб сдвигался с места, потом поднимался, словно бесшумный вертолет, в воздух и, как многотонный каменный снаряд, начинал носиться над могилами. Когда гроб на несколько мгновений зависал, левитируя в воздухе, можно было видеть, как на нем сидит полупрозрачная женская фигура в тунике. Она очень напоминала белое изваяние ангела в склепе на противоположной стороне кладбища, построенном, как говорили, одним американским миллионером. Каменный американский ангел, если на него долго смотреть под циклодолом, оживал: открывал глаза, начинал щериться и шевелить пальцами, что-то говорить. Из могил, как из аидовых темниц, доносились стоны погребенных; в густых кустах прятались ведьмы, сверкая желтыми глазами и скрипя зубами; мраморные и гранитные изваяния наливались внутренней жизнью, превращаясь в посланцев потусторонних смыслов.

Александро-Невское кладбище примыкало к узкой полосе густого и высокого леса, пройдя сквозь которую, вы упирались в обнесенную колючей проволокой ограду самой настоящей зоны: с вооруженными краснопогонниками на сторожевых вышках, угрюмыми корпусами лагерного производства и фигурами зэков, серыми тенями мелькающих то здесь, то там, по ту сторону экзистенциального Стикса.

Однажды на рок-фестивале в небольшом городке Кохила я закинулся десятком циклодолин после целого батла «Стрелецкой» — жутко крепкого и жутко горького (прямо как димедрол!) тридцатиградусного суррогата. Это был сильный трип. Ай-н-ай гат хай[31]. Я до сих пор очень отчетливо помню следующую сцену. Сижу в зале, концерт должен вот-вот начаться. Вокруг меня несколько знакомых, все ждут первого выступления, а я вдруг отчетливо понимаю, что уже переживал эту ситуацию, и абсолютно точно знаю, чем она обернется. Взволнованный собственным откровением, я пытаюсь объяснить приятелям, что вижу будущее, и в доказательство сообщаю, что вот сейчас выйдет на сцену Андрес Пыльдроо, известный в те времена гитарист, в полурасстегнутой желтой куртке, сядет на стул, возьмет гитару, положит ногу на ногу и начнет играть такую-то вещь. Но никто меня не слушает — или, думая, что я, тащась, гоню, сами тащатся и врубаются в собственные догоны. И тут я вижу, как на самом деле выходит на сцену Пыльдроо в полурасстегнутой желтой куртке, садится на стул, берет гитару, кладет ногу на ногу и начинает играть именно эту вещь!

Но по большому счету колеса мне были не по вкусу: мне не нравилась тяжелая колесная таска — металлический привкус во рту, физиологическая монстроидальность галлюциноза, явная инфернальность состояния. Трава тогда была в наших местах еще крайней редкостью. Ее можно было открыто забивать и курить прямо в кафе. Можно было так же свободно резать прямо в центре города с грядок мачья, чтобы тут же сварить ханки. Люди собирали марлечки прямо у памятника Ленину, напротив билдинга ЦК КПЭ в центре города. В те времена не то что соломой — сухими головками никто не интересовался. Ну а на десерт можно было подышать сопалсом.

Так назывался пятновыводитель, производимый в те годы рижским химкомбинатом. Действие этого вещества на человеческую психику открыли питерские торчки, а через них информация распространилась в Таллине. Техника применения препарата была крайне проста. Сначала им смачивался платок (или иная ткань), а затем нужно было глубоко, во все легкие, дышать средством через рот, вплоть до самого момента отлета. Отлеты же бывали совершенно бешеные.

Мне впервые предложил подышать сопалсом человек по кличке Лошадь. Мы с ним сидели прямо в центре города, на скамейке у теннисных кортов, а за нами стоял длинный ряд туристических автобусов. Я задышал, и сознание сразу же улетело настолько далеко, что, возвращаясь назад, я обнаружил себя стоящим на четвереньках перед скамейкой и лающим на оторопевшую группу гостей города. Лошадь стебался, одновременно стремаясь, и делал публике нервные жесты в духе «проходи, не задерживайся».

Если описать действие сопалса в двух словах, то можно сказать, что это путешествие сознания за рамки обычных форм времени и пространства. С точки зрения физического времени трип продолжается считаные секунды, но получаемый в это «объективное время» объем психической информации превосходит все мыслимые параметры. Поскольку сопалс можно было купить за 20 копеек практически в любом отделе бытовой химии, я считал своим долгом познакомить с этим волшебным эликсиром всех достойных людей.

Свою первую массовую сопалсную мессу я провел в то лето в Нымме — лесном массиве за нашим домом в Мустамяэ. Я пообещал людям небывалый приход. Каждый взял с собой по флакону состава, приехали на место, взошли на заросший хвойным лесом и увенчанный большой поляной холм, называемый в народе Лысой горой. Всего людей было человек тридцать. Присели. Я стал объяснять технику дыхания, параллельно проводя сеанс практической демонстрации. Как только мое сознание отправилось в непостижимые глубины психокосмоса, тело упало на землю и поползло вперед, пока, уткнувшись головой в корягу, не остановилось и не «пришло в себя».

Народ дико впечатлился. Все тут же бросились к своим флаконам и начали лихорадочно дышать полным ртом. Эффект не заставил себя долго ждать. Через несколько минут лесная полянка представляла собой реальную босхиану, где существа, охваченные фатальным безумием, пересекаются, не пересекаясь. Каждый бредил собственными откровениями: кто-то громко гоготал, кто-то испуганно косился на соседа, съезжающего с пенька и заваливающегося с немигающими открытыми глазами на бок.

В сумерки наша шаманистическая команда, спустившись с Лысой горы, вышла из леса и медленно двинулась в сторону Мустамяэ. Люди, под еще не выветрившимися впечатлениями от эфирных трипов, скользили, как привидения, выдавая странные жесты или внезапно пугая друг друга неадекватностью мимики. А вокруг вдоль всего маршрута движения нашей колонны искрились высоковольтные линии передач, съезжали штанги у троллейбусов, включались сигнальные сирены, и мне даже показалось, что где-то совсем на периферии поля зрения из окон повыпадали несколько человек…

Будучи в Минске, я посвятил местных людей, в том числе Леннона, в таинства сопалсных путешествий. Возвратившись из своего первого трипа в полной ошарашенности, последний рассказал, как оказался на поросшем бурьяном лугу, по которому ходил некий гном и отвинчивал гаечным ключом колючки. Это переживание вызвало в Ленноне дикий стеб, воодушевивший всю компанию, которая тут же ломанула с зеленого пятачка у цирка, где мы сидели, в ближайший (ал)химмаг за колдовским снадобьем.

Приехав в Таллин, Леннон вспомнил о сопалсе, но теперь он подходил к нему не как психоделик, а как маг. Сопалсные отлеты непосредственно конкретизировали положения его магической теории об иных телах и мирах, о силах сверхъестественного влияния и ви́дения, об иллюзорности реальности и возможностях ее магической трансформации.

В отношении сопалса мы с Ленноном довольно долго и досконально экспериментировали, причем не только индивидуально или вдвоем, но также устраивая групповые сессии. В целом сопалсный трип проходил примерно следующим образом. Через некоторое время после начала сессии, по мере насыщения капилляров мозга эфирными парами, наступал эффект магического эха: каждый из доносившихся в сознание извне звуков, в том числе каждое слово окружающих, начинали многократно повторяться, постепенно угасая. Но поскольку звуков вокруг много, все превращалось в нескончаемую шумовую реверберацию, изначальным источником которой в конечном счете оказывалось божественное первослово, произносимое в пустом эфире.

Помимо звукового эха, возникал эффект «эха жеста». Иными словами, всякое движение объектов вокруг вас как бы многократно отражалось в сознании, а общая картина мира, таким образом, смещалась, обретая характер бесконечно накладываемых друг на друга дискретных фрагментов расчлененного бытия. Фаза магического эха, в которой происходило декомпонирование фундаментальной реальности, представлялась начальной стадией «выхода из тела».

Обычно, когда человека выбрасывает из тела, он не имеет никакого представления о том, куда может «приземлиться», в какое «пространство» попасть. Все происходит совершенно спонтанно. Чем сильнее насыщение нервной системы эфиром, тем дальше заносит. Однако, попрактиковавшись в таких вылетах, можно заметить, что достигаемые планы имеют некую дифференциацию, выстраиваясь от очень приземленных структур, сохраняющих еще видимость обычного мира, до крайне психоделических и даже психомагических форм. Чем выше план, тем круче, масштабнее переживание. На предельных уровнях интуиция осеняется невероятными откровениями о множественности времен и пространств, которые, замыкаясь в невероятную спираль бытия, манифестируются через наше самосознание в модусе персонализированного опыта. Вам открываются парадоксы микро- и макромира, причем не в теории, а live — как непосредственное переживание «здесь и теперь».

Один из наиболее разительных эффектов сопалсного трипа проявляется при возвращении в тело, когда человеку кажется, что все, произошедшее с ним до сих пор в жизни, являлось механическим повторением однажды прописанной схемы, то есть как бы уже некогда имело место, как в своеобразном дежавю. И что лишь с момента «приземления» начинается реальное, «самовольное» существование. Таким образом, весь мир разоблачается как тотальный обман или абсолютный стеб. Эта истина настолько шокирует, что неофит начинает сотрясаться шаманистическим смехом, во время которого мозг и нервная система в целом обрабатывают парадоксальную информацию, полученную из секретной лаборатории вселенной.

Специфическим сопалсным трюком был обмен платочками — теми, с помощью которых дышат. Здесь фокус состоял в следующем. «Ну что, — говорил один человек другому, — махнемся платочками?» Махнувшись и задышав из чужого платочка, можно было увидеть (или магически повторить) предыдущий отлет его владельца. То есть вы как бы переносились в сознание того человека, с которым обменялись платочком, и полностью переживали впечатления его сопалсного трипа, будто бы вы и есть он. А он, соответственно, полностью переживал ваш трип.

Бывало, собиралась компания человек по десять, и все дышали, постоянно меняясь платочками и шарфиками. В результате никто уже не мог понять, кто есть кто, а отыскать свой изначальный платок совершенно не представлялось возможным. Так и рубились, пока не кончалось вещество. Тут, конечно, можно было понаблюдать чужое безумие. Впрочем, собственное, наверное, со стороны представлялось тоже дай бог.

Приколы бывали совершенно неожиданные. Эдик однажды увидел себя в теле динозавра. Дыхнул, отлетел, и тут из кромешной тьмы психического аута высвечивается перед его взором, словно на магическом дисплее, окно в реальность, которая наблюдаема как бы с многометровой высоты. Постепенно до Эдика доходит, что он является динозавром вроде диплодока с длиннейшей шеей, на которой вознесена высоко вверх маленькая гипофизная головка. Вот с этой-то длинношеей высоты он и наблюдал мир, заросший папоротниками. Ратику же привиделась собственная могила, сложенная из флаконов сопалса. После этого он перестал дышать растворителем и сел на иглу. А можно оказаться в пространстве бестелесных душ, ощущаемых лишь как фактор чистого присутствия вне всякой формы. Постепенно опыт пребывания в различных планах и пси-пространствах позволяет понять структуру эфирного космоса, иерархичность его состояний.

Планы более приземленные меняют сознание не столь радикально и позволяют наблюдать обычную реальность из несколько смещенной в астральное состояние перспективы. Мы с Ленноном выработали специальную технику дыхания, позволявшую регулировать уровень погружения в астрал, с тем чтобы не отлетать сразу далеко, но задержаться в особом промежуточном состоянии, которое можно назвать магическим бардо.

Магическое бардо — это специальный план, откуда открывается вход в оперативное пространство практической магии, находясь в котором можно изменять законы действительности. Вход в этот план состоял из двух этапов: практического и инициатического. Сначала нужно было задержаться в ранней фазе магического эха. Это, так сказать, самый приземленный из астральных подпланов. В таком состоянии можно видеть некие астральные сущности, обитающие здесь. Это могут быть независимые существа, магические големы или проекции посторонних мыслей.

Характерная особенность магических креатур состоит в том, что снаружи они выглядят как настоящие люди, разве что — как и всё в этом призрачном мире — полупрозрачные. Попадая в непосредственное поле действия вашего излучения примерно в радиусе трех метров вокруг тела, эти креатуры обретают полноценное физическое проявление, словно напитываясь вашим биополем. Приблизившись к вам, креатуры просят «накапать платочек» — то есть дать им дыхнуть сопалсом. Его пары́ для них — что для акулы кровь.

Подчас новички в этом плане долго не могут понять, кто с ними разговаривает: настоящие человеческие друзья во плоти, просящие подогреться, или же креатуры, жаждущие подпитки. Отличить магическую креатуру от реального человека можно только со спины: у креатуры на затылке расположено второе лицо, а точнее, стремная маска, наподобие хеллоуинской тыквы, которая скалит зубы и нагло таращится: «Ну что, съел?..» Поэтому, если вдруг кто-нибудь будет настойчиво пытаться взглянуть на вас сзади, не спешите с выводами. Лучше постарайтесь сами заглянуть этому субъекту за спину: не из тех ли?..

Иногда креатуры появляются в личине не личных знакомых, а каких-нибудь знаменитостей или даже фантастических персонажей. Это может быть далай-лама, Чингисхан, какой-нибудь шаман, Рамакришна[32] или даже сам сатана. Но конечный смысл пребывания в этом плане состоит вовсе не в том, чтобы накапать в платочек какой-нибудь очередной дутой креатуре, а в возможности встречи с джокером — магическим посредником между мирами.

Здесь начинается второй, инициатический этап входа в оперативное пространство практической магии. Джокер обычно является в виде клоуна-шута или просто стебаря (слово «joker» означает именно шутника-стебаря). Появившись, он подсказывает заклинательные жесты и мантры, повторяя которые вслед за ним, вы попадаете через эффект магического эха в особый план, где, действуя средствами оккультной манипуляции, можно влиять на процессы в реальном мире. К примеру, давать телепатические и даже телекинетические команды на расстоянии.

Бывало, мы с Ленноном, пропитавшись предварительно веществом, шли потом бухнуть куда-нибудь в бар-ресторан, ибо коньяк — лучшее средство продезинфицировать нервную систему после сопалсной накачки. Присаживались за столик, заказывали сразу по сто пятьдесят армянского пятизвездочного и закуски. По завершении трапезы Леннон давал официантке импульс, та оборачивалась, он поднимал вверх указательный палец, ловя ее внимание:

— Девушка, мы в расчете?

Официантка спохватывалась:

— Извините, я вам сейчас принесу сдачу!..

— Сдачу оставьте себе!

Девушка, на самом деле так и не получив денег, с благодарностью делала книксен, а мы шли пить в следующее заведение.

Как-то раз мы сидели с Ленноном, Куней и Пепи на Вышгороде, на лавочке у стоявшего там памятника эстонскому революционеру Виктору Кингисеппу. В ясном небе зажигались яркие звезды — идеальная летная погода. Мы достали по флакону, всколыхнули местный эфир. Поскольку Куня с Пепи не догоняли четких правил безопасности полетов, затаскиваясь в основном не целенаправленно (подобно нам с Ленноном), а спонтанно, наш коллективный выход в космос тут же был засечен так называемыми астральными ментами — примитивными черномагическими креатурами служебного типа, охраняющими низший астрал от несанкционированного вторжения извне. Эти астральные менты тут же, действуя телепатически, навели на нас реальных ментов, которые совершенно неожиданно и в самый неподходящий момент вдруг нарисовались прямо перед скамейкой:

— Что пьем?

Их было четверо. Мы все тупо молчали. Один из ментов подошел к Куне:

— А ну дыхни!

И каким-то ублюдочным жестом — ну прямо вылитый Шариков! — сунул нос прямо Куне чуть ли не в рот.

— Ох, твою мать! — Шариков очумело отшатнулся. — Что это за гадость вы хлещете? А ну покажь!

Куня так и стоял с флаконом в руках. Мент, видимо, думал сначала, что это стакан. Выхватил сопалсный пузырь из стылых рук Александра, присмотрелся к этикетке — и в ужасе отшатнулся:

— Так вы что, ЭТО ПЬЕТЕ?

Мы все молча уставились на мента угрюмыми взглядами тяжелых сумасшедших, готовых неизвестно на что. Тот неожиданно замялся, зыркнул на своих:

— Мужики, чего-то я хуево себя чувствую, заболел, наверное. Ну их на хрен, этих мудаков!

Мы по-прежнему молчали, нагнетая поле. Я дал наряду телепатическую команду: «Отваливайте!» В этот момент пошел крупный снег. Менты действительно начали как-то неуютно ежиться, еще раз взглянули на наши каменные лица и мрачно отчалили, уводя заломавшегося товарища. Мы же опять присели на лавочку и снова накапали горючего на концы шарфов, заменявших в холодный сезон носовые платочки.