Помоги проекту - поделись книгой:
Через три месяца отлежки я получил нужную квалификацию и военный билет с бессрочной статьей, освобождавшей меня практически пожизненно от каких бы то ни было домогательств военкомата. Теперь можно было гулять смело. А вот Ибрагим, кстати говоря, с дуркой явно переборщил.
Следуя опыту Семена, он тоже начал косить от работы, имитируя суицидальные депрессии и общий упадок нервных сил. Лечащий врач, принимая все за чистую монету, шлепал ему бюллетени и отправлял в санаторий.
Постепенно Миша стал как бы и в самом деле выглядеть немного странно: опух, глаза помутнели. И чем дальше, тем больше. Мне он рассказывал, что начал ощущать некие магнитные бури. Что ни буря — так у него депрессия, едва ли не с глюками. В ход пошли уже реальные инсулиновые комы и электрошоки. В конце концов через пару лет, как мне пришлось слышать, он попал в закрытую психбольницу для безнадежных на острове Сааремаа. Говорят, туда же в конце концов попала и Сосулька, но это уже совсем другая история…
В дурдоме получила разрешение загадочная и крайне мистическая история с Таинственной незнакомкой, которую я впервые увидел волей судьбы в девять лет. Родители отправили меня в пионерский лагерь, где в нашей группе оказалась одна очень впечатлившая меня девочка — настоящая Барби. В таком возрасте дети разных полов развлекаются, как правило, порознь, так что мне так и не удалось пообщаться с Таинственной незнакомкой — за исключением одного раза. Это был прощальный бал-маскарад. Мальчишки из нашего отряда решили облачиться в доспехи крестоносцев: белые простыни, черные кресты, рогатые шлемы с прорезями… И был один танец, когда мальчики и девочки шли навстречу друг другу, танцуя каждый сет с новым партнером. В какой-то момент моя очередь дошла до Незнакомки.
Мы взялись за руки, а ладони у меня при этом были вымазаны красной тушью — как бы кровью врагов (рыцарь все-таки). Незнакомка как-то иронично посмотрела, но от танца не отказалась. В самый последний день мне удалось узнать ее имя. До Таллина ехали все вместе, а дальше родители нас разобрали по домам и больше я этой девочки не видел. Но иногда она являлась мне во снах, напоминая о своем существовании. И я просыпался, одержимый твердым желанием найти ее. Но как? По имени и фамилии через адресное бюро? Теоретически это было возможно, но практически руки не доходили.
Лет через восемь я впервые рассказал эту историю другому человеку — своей знакомой Свете Трифтазинихе, с которой нас связывали доверительные отношения. Свою кличку она получила в память об эпизоде, когда перебрала трифтазина (нейролептик фенотиазинового ряда, активный антипсихотик), от которого пробовали тащиться некоторые любители каликов. Эта высокая статная блондинка, голубоглазая бестия, по типу принадлежала к людям, которым нравится слушать романтические истории. Ее они как-то растормаживали. Услышав мой рассказ, она очень впечатлилась и посоветовала мне во что бы то ни стало найти давнюю любовь. И вот, ночуя уже в дурдоме, я вновь увидел сюжет с Незнакомкой и, проснувшись, понял, что прямо с утра должен пойти ее искать.
Для начала — в адресное бюро. И в самом деле, я встал и пошел туда, попросив адрес по заявленным имени, фамилии и предположительному году рождения. Мне выдали пару адресов. Я по ним сходил, но двери нигде не открыли. Вернулся назад в дурдом. Странное чувство: зачем ходил? Тут слышу, как за окном кто-то мое имя кричит. Выглядываю — а там Сипсик (Евгения Пруэль-Николаева) и еще несколько девочек. Приходили проведать подругу, а по пути решили и ко мне зайти. И подруга эта тоже здесь — одна из наших хипповых девочек. Ее теперь потихоньку начали выпускать на прогулки, а то держали в закрытом отделении: попытка суицида. Она мне тоже кричит: заходи, мол, в гости!
— Непременно. А кого спросить?
И в ответ я слышу то самое имя, которым звалась Таинственная незнакомка, и понимаю, что это она и есть! И еще понимаю, что видел ее не только в хипповой тусовке, но и раньше, на танцах в «Лыуна». Как же я ее не узнал-то? И тут — что за мистификация? Ведь я видел накануне сон, ходил искать — и на́ тебе!
А тут Света опять:
— Ну что, нашел свою красавицу?
— Да, — говорю, — не поверишь, но нашел!
— И где нашел?
— В дурдоме!
— Ого! И что, теперь ты к ней побежишь?
— Не думаю. У нее уже возраст не тот. Вот если бы была точно как та девочка! Ну или немного постарше…
Однако история с Незнакомкой получила продолжение. Через несколько лет выяснилось, что мама этой герлы была когда-то (до моего рождения) женой моего папы… Вот такая кармическая связь. Не сестра ли? Есть тут что-то эсхиловское…
В 1973 году я поступил на филфак в таллинский педагогический институт, а вскоре после этого познакомился с Юлькой. Мы шли с Энди по Суур-Карья к «Арарату» за вином. Прямо перед магазином чуть не столкнулись с двумя девицами. Одна — в оранжевом вельветовом плаще с капюшоном, другая — в длинном черном пальто с мехом.
— Девушки, вы не в «Арарат» случайно?
— Нет, случайно не в «Арарат».
— Может быть, составите компанию двум одиноким идальго? — включил Энди свой талант ловеласа.
Девицы переглянулись. Та, что в оранжевом, что-то горячо зашептала подруге на ухо… Вино покупали уже вчетвером, после чего отправились на флэт к нашему знакомому, на угол Суворова и Мичурина, где уже третьи сутки подряд шла вялотекущая гульба. «Оранжевую» звали Юлия, ту, что в черном пальто, — Ирина. Юлька и в самом деле была рыжей. Ее слегка раскосые зеленые глаза чем-то напоминали кошачьи.
Я стал приобщать ее к хипповой субкультуре, прежде всего через рок-н-ролл. В первый раз мы вместе пошли в ТПИ (политех) на Keldriline Heli, которые теперь назывались Väntorel («Шарманка»), но квакали при этом (в смысле гитарного эффекта «вау-вау») с удвоенной интенсивностью. Это была первая группа прогрессивного рока в Эстонии, если не во всем Союзе. В зале царила полная эйфория: я редко видел одновременно такое количество глубоко удовлетворенных лиц.
Юлька была вне себя от восторга, а я вспоминал концерт этой группы в эстонском лесу — первый крупный сейшн в моей жизни. Вообще надо сказать, что рок-концерты обладали для нашего поколения функцией своеобразной психотерапии. При том что собственно эстонская рок-музыка была в массе своей все же несколько тяжеловатой и немного заумной, в ней почти не было четких ирландских или зырянских ритмов. «Вянторель» — приятное исключение. По сравнению с ними Meie или Ruja — просто кислотный загруз.
Следующим этапом инициации стала для Юльки наша совместная поездка в Питер. В поезд сели уже на хорошем взводе, в пути догнались. Общий вагон, толпа, пьяная компания питерских подростков в соседнем отсеке. Юлька стала косить под эстонку, невпопад выдавая обрывки каких-то бессмысленных фраз. Но это было не важно. Нам, как и положено, периодически передавали батлы с разнообразными напитками, от вина до водки, и так до самой Нарвы. Мы почти не спали и на перрон Варшавского вокзала вышли в совершенно остекленевшем состоянии. Голова — лучше не вспоминать. В то время местный пипл собирался на Петроградской стороне, у кафе «Рим», что рядом с памятником изобретателю радио Попову. Туда и отправились. Точнее, не прямо в «Рим», а на хипповый флэт неподалеку, на Большом проспекте. Дверь никто не открывал. Полезли в окно — слава богу, первый этаж. Толкнули раму — окно распахнулось. А внутри — полна горница людей! Лежат прямо на полу, вповалку, человек пять-шесть. Рубятся с перекумару, надо полагать…
Флэт на Большом был своеобразной коммуной, куда шастали вмазаться или пофакаться все кому не лень. Официально здесь была прописана какая-то девочка, которой никто никогда не видел. Во всяком случае, я-то точно. Тут было три комнаты, из которых одна представляла собой более-менее нормальное пространство, даже с какой-то мебелью, а две другие, несмотря на относительно большой метраж, были высотой метра полтора, так что ходить по ним приходилось сильно пригнувшись или на четвереньках. Два таких пенала, совсем без мебели. Даже странно: откуда такое чудо? Причем потолок был обычный, а вот пол — приподнят где-то на метр по сравнению с остальной частью квартиры, и в соседние комнаты вела небольшая лесенка в три ступени. Ну ничего, спать или просто рубиться тут можно было вполне. Не удивительно, что сюда периодически наведывались местные менты: то участковый в поисках «хозяйки», то целый наряд мог нагрянуть в поисках наркоманов.
Вот и сейчас, только-только я разбудил публику, только-только пыхнули терапевтический косяк, как вдруг — стук в дверь. Одна из девочек, как бы подружка хозяйки, пошла глянуть в глазок. «Менты!» — раздается из коридора ее истошный вопль. А тут ребята уже шприцы разложили… Все моментально повскакивали с мест и бросились к окну: как-никак первый этаж. Опытные менты могли бы уже караулить народ на улице, но эти, видимо, попались молодые и зеленые. Народ моментально, прихватив манатки, повыпрыгивал из окна; мы с Юлькой — одни из самых первых. Ну и естественно, все отправились в «Рим». Так начались наши «римские» каникулы.
В «Риме» или около него, на лавочке у памятника, собирались подчас до двух десятков человек — хиппарей и сочувствующих, то есть людей с хайром, в джинсне и фенечках, а также прилично одетых, но со шприцами и травой на кармане. Это были еще досайгоновские времена (то есть до освоения «Сайгона» на углу Литейного и Рубинштейна). Тут же пыхали, тут же мазались в кустах или в сортире. Одним из самых активных «римлян» был Игорь Жгиров — сын генерала. Всех очень прикалывало его происхождение. А Игорь, чтобы искупить карму советского номенклатурного сынка, зажигал не по-детски и периодически сообщал народу о разных сейшнах, тусовках, вариантах. В те времена узнать о знаковых для нашего круга событиях можно было только через знакомых: где какая группа играет, кто откуда приехал, где флэт свободный есть, где — дача.
Сходили на питерский сейшн в Академию художеств. Выступала культовая группа «Санкт-Петербург»[17]. Но вход только для студентов, по студенческим билетам, — странная идея, никак не вяжущаяся с либертарными идеалами рок-культуры. Впрочем, мероприятие и не анонсировалось как рок-концерт, но все, кто знал через своих, пришли. Пробирались через какие-то задние двери, окна, щели…
И вот идет наша компания, человек десять, по длиннющему коридору, на звуки музыки. Вдруг неожиданно перед нами, вынырнув откуда-то из-за угла, появляется шеренга оперов с красными повязками ДНД:
— Стоп! Кто такие? Куда?
— На концерт, — робко лепечет кто-то из наших.
— Концерт только для своих. У вас документы есть?
— Нет…
— Тогда, — командует старший, — кругом!
Мы начинаем послушно разворачиваться. Спорить мазы нет, тем более — сопротивляться.
— А теперь — бегом марш!
Опера́ начинают гнать хипповое стадо назад, к выходу. Топот в коридоре стоит неимоверный, словно скачет стадо мустангов. Опера координируют скачку: как-никак в эдаком лабиринте и заблудиться можно:
— Вперед, налево, вперед, направо!..
Звуки музыки удаляются и глохнут в нашем топоте. Коридоры темные… После очередного поворота я вижу некий шкаф. Инстинктивно хватая Юльку за руку, заскакиваю за этот шифоньер, прижимаясь к стене. Пипл мчится дальше. Из-за угла выскакивают комсомольцы и тоже проносятся мимо. Мы спасены! Резко заворачиваем за угол и бежим назад, на звуки музыки… Где-то через полчаса в зале появляются еще несколько наших — пролезли-таки. Но вообще, откровенно говоря, мне как-то не по себе. Какое все-таки свинство — все эти опера, повязки, документы, скачки вприпрыжку…
А ведь могли и по голове настучать. И тут я понимаю, что весь этот пипл вокруг — и студенты, и опера, и даже наши хиппы — дети жертв сталинского режима, не обязательно жертв фактических. Ведь и сами палачи тут тоже жертвы: ментальные, психические, кармические… Вспоминаю рассказ одной старой эстонки, как таллинцы были шокированы поведением только что прибывших и расквартированных в Прибалтике советских красноармейцев и моряков. Причем не поведением в отношении местного населения (хотя тут тоже все понятно), но внутренними разборками. Пехота и флот устраивали по непонятным для эстонцев причинам между собой массовые побоища с применением тяжелых ударных предметов. Бились в кровь, чуть ли не насмерть. Откуда такая нечеловеческая ненависть? Ясно, что не от хорошей жизни…
По понятным причинам хипповать в России было тоже непросто. Менты перманентно вязали и за волосы (стригли), и за джинсы (резали), и за фенечки (срывали), и вообще за всякую ерунду. Помню, как-то раз в том же Питере увидел на улице стенд с газетой типа «Правды», висящей на стене дома в раме под стеклом (была такая практика, чтобы «всем хватило»). И статья: «Гиббоны». Наши знали про эту публикацию и специально сводили меня почитать. Статья — о хиппи, которые, понятное дело, и есть эти «гиббоны». Причем утверждалось, что они сами себя так называют! Из-за неопрятного вида, всклокоченных волос, жуткого скотского запаха и чуть ли не готовности открыто испражняться в общественных местах. Брр! Итак, стоим мы, читаем, комментируем, потешаемся. Ну и простой народ вокруг тоже комментирует:
— Вон, ты глянь-ка, вот они, гиббоны-то. Сами пожаловали. Смотри, какая у этого щетина. А этот — то ли парень, то ли девка. И в самом деле гиббоны!
Причем комментируют не весело, не шутейно, а даже очень так агрессивно. Будто мы им где-то дорогу перешли. Так работала пропаганда: на пустом месте озлобляла и задирала народ — между прочим, народ-победитель, как именовалось советское население в рамках официальной риторики. Не скажу, что у нас в Эстонии — и вообще в Прибалтике — все было «тишь да гладь». Но такого скотского безобразия, как у восточного соседа, все-таки не наблюдалось. И разница тут понятна: большинство прибалтов еще помнили досоветские времена или, по меньшей мере, росли в семьях, где не было психологического пресмыкательства перед авторитарным совдепом. В каком-то смысле в самом деле тут большинство людей были антисоветчиками.
А вот в России — ну и конечно, других «старорежимных» республиках, где досоветские времена уже воспринимались как нечто легендарное, — доминировало агрессивно-послушное большинство, свято верившее в безальтернативность коммунистической идеи, как она подавалась партийными демагогами. И мы, апологеты всяческих реальных свобод, были для этого большинства просто «гиббонами». Справедливости ради надо сказать, что хиппи как авангард либертарной молодежи платили совковому обывателю той же монетой, считая его полным быдлом. Но именно тупого обывателя, а не российский или советский (в смысле населения СССР) народ в целом как таковой.
Осенью я познакомился с одним человеком из Москвы, выделявшимся большими познаниями в области истории и идеологии хиппизма. От него я впервые услышал имена Герберта Маркузе, Эбби Хоффмана, Джерри Рубина; он первым членораздельно смог объяснить мне идейные установки глобального альтернативного движения, зародившегося на крайнем западе Америки, у Тихоокеанского побережья, в солнечном городе святого Франциска:
Эмансипативная постмодернистская философия хиппизма во многих аспектах восходит к левым традициям франкфуртской философской школы (Теодор Адорно, Макс Хоркхаймер, Герберт Маркузе, Эрих Фромм и другие), развивавшей антиметафизический подход в духе «патафизики» Альфреда Жарри как «преодоления метафизики, которая определенно основана на бытии феномена» (Жиль Делёз). Выработанная франкфуртцами «критическая теория» была радикально направлена против позитивизма, рационализма и «просвещения» как причины отчуждения человека от его естественного контекста (чистой сексуальности). Антропологическая революция должна была начаться с сексуальной: «Make love, not war!» Мэтры объяснили молодежи, что всякая власть как система авторитетов строится в конечном счете на сексуальном подавлении индивида средствами навязанной правящими элитами патриархальной морали.
Маркузе был кумиром поколения «детей цветов», его рулевым. Разработанная им совместно с Адорно «негативная диалектика» не признавала синтеза как примиряющего третьего начала на новом витке развития, но настаивала на добавочном толчке извне. Тем самым выстраивалась метафизика революции как единственного способа преодоления противоречий индустриального общества позднего капитализма (как франкфуртцы характеризовали современную эпоху). Освобождение внутреннего (либидиального) человека от рационалистического кодирования увязывалось в либертарной среде с представлениями американского психофилософа австрийского происхождения Вильгельма Райха о всякой морали и дисциплине как результате подавления сексуальности.
Пионерами сексуальной революции стали калифорнийские хиппи, которые адаптировали эмансипативную постмодернистскую эстетику нью-йоркских интеллектуалов к собственным «коммунальным» нуждам. Параллельно с сексуальной революцией разворачивалась еще одна, и опять же в Калифорнии, — психоделическая. Тимоти Лири начал популяризировать ЛСД, который для всего пипла стал ключом к реальной постмодернистской практике: тотальному преодолению всех остатков рациональности, сублимативному вживанию в иные пейзажи и идентичности, перепрограммированию не только гендерного, но и антропоморфного кода в целом. «Франкфуртец» Вальтер Беньямин так и считал, что принятие «расширяющих сознание» психотропных веществ на химическом уровне преобразует физиологическую энергию труженика в социально направленную революционную инициативу: «Power to the people!»
Знаковым событием нарождающейся хипповой культуры стало так называемое «лето любви» 1967 года, когда в Сан-Франциско со всей Америки съехались около 100 тысяч человек. Люди жили в коммунах и палатках, в городских парках бесплатно раздавали еду и даже наркотики, плюс бесплатный секс. Это был вызов системе, настоящий коммунизм, которого панически боялись американские ультраправые! При этом советские хиппи — при всем своем эстетическом и спиритуальном резонансе с западными «детьми цветов» — имели собственную, зеркальную относительно западных прогрессистских образцов общественно-политическую идеологию.
Западные хиппи в целом солидаризировались с мировыми силами антиимпериалистического сопротивления, апофеозом которого представлялась война во Вьетнаме. Все западные левые и пацифисты, включая хиппи, поддерживали Вьетконг, обожествляли Хо Ши Мина, уважали Мао и «культурную революцию», восторгались Фиделем и кубинской революцией. Для нас, критически мысливших жителей СССР, весь этот набор ценностей однозначно отождествлялся с фигурами идеологической риторики тоталитарного советского режима — главного противника гуманистических ценностей, за которые выступали идейные хиппи. Поэтому мы больше сопереживали не Вьетконгу, а парням в расписанных пацификами американских касках, курящих пот[18] прямо в окопах под психоделическое соло Джими Хендрикса или ритм-секцию Карлоса Сантаны.
В наших глазах, в отличие от прокоммунистических западных хиппи, эталоном всеобщего мира и процветания представлялся капитализм, причем прежде всего в его американском варианте (как мы это себе представляли): всё есть, всего много, всё можно… Здесь мы вполне солидаризировались с индийскими гуру по поводу Америки как светлого будущего всего человечества. Поэтому в СССР практически не было почитателей (тем более последователей) леворадикальных формаций типа итальянских «Красных бригад» или немецкой «Фракции Красной Армии». С другой стороны, традиционная Церковь, подвергавшаяся в СССР периодическим гонениям, не воспринималась, как на Западе, интегральным элементом системы официозной пропаганды, а как раз наоборот: была символом некоторого (пусть хоть теологического!) инакомыслия. Церковная мораль, казалось, могла легитимно противостоять кодексу строителя коммунизма.
Впрочем, такая зеркальная прогрессистская идеология была свойственна не только советским хиппи, но и всей передовой молодежи восточноевропейских стран народной демократии: ГДР, Польши, Чехословакии, Венгрии, Югославии… Ведь тут везде по иронии судьбы с эксплуататорской антигуманной системой отождествляли не капитализм, а коммунизм, вернее, реальный социализм в его советском варианте, где запрещали рок-музыку и длинные волосы, а секса просто не было.
Закономерным результатом кислотного психоделизма, помноженного на стиль постмодернистской мультикультурности и практику хичхайкерского трипа, стало внедрение в хиппово-богемной среде синкретического религиозно-мистического движения нью-эйдж («новая эра»), где можно было смешивать любые культы и ритуалы, а также изобретать новые. Пробудившийся у западных психоделических мистиков интерес к Востоку способствовал знакомству западного общества с восточными практиками просветления. Ведь даже сами битлы отправились в Индию изучать медитацию!
Индийский йог Свами Сатчитананда посетил Вудсток — эпохальный рок-фестиваль в августе 1969 года, с которого началось взрывоподобное распространение хиппизма в мире (причем не только на Западе, но и с другой стороны железного занавеса), — и торжественно провозгласил начало новой космической эпохи, эры Водолея (Aquarius), которая сменяет предшествующую эпоху Рыб. «До сих пор Америка была оплотом демократии во всем мире. Теперь Америке пришло время взять на себя во всем мире духовное лидерство!» — такими словами обернутый во все белое с хайром до плеч и весь в фенечках йог закончил свой спич, после чего Джими Хендрикс сыграл на электрогитаре гимн США, постмодернистски смешав высокое с низким. А известный поэт-битник Аллен Гинзберг написал стихотворение про автомобильно-бензиновую Америку, в которую врывается слово гуру о ее новой высокой миссии среди языцев.
Приход эры Водолея был озвучен в легендарной рок-опере «Hair», в песне, которая так и называется: «Aquarius»:
Почему именно Водолей? В астрономии известен период так называемой прецессии — вращения Солнечной системы вокруг центра нашей галактики, которое вызывает эффект смещения земной оси или блуждания полюсов. Полный оборот системы происходит примерно за 26 тысяч лет. Этот космический цикл был известен уже шумерским жрецам. В древнеиндийской традиции он называется манвантара (то есть период Ману, небесного человека). Его делят на 12 зодиакальных домов, и таким образом наша планета, как и вся Солнечная система в целом, проходит через эти звездные секторы в процессе своего движения вокруг центра галактики. Порядок 12 эр манвантары идет в противоположном годовому движению Солнца направлении. Предыдущая космическая эпоха находилась под знаком созвездия Рыб (эра Христа, символом которого является рыба, поскольку греческое слово «ихтис» служит акронимом его имени). А до этого была эпоха Овна, еще раньше — Тельца (древнеегипетский культ Аписа) и так далее, снова до Водолея.
Созвездие Водолея связывается в шумерской мифологии с образом бессмертного старца Утнапиштима, живущего по ту сторону Мирового океана и владеющего водой жизни. Отсюда его синоним — Водолей. Пророки «новой эры» связывают ее с грядущими благодатью и изобилием, которые должны сделать всех людей счастливыми и духовно совершенными, а новые технологии эксплуатации мозга помогут привести человечество к ультимативному прозрению.
Один из моих новых знакомых, москвич, хорошо знал Алену, Солнце, вообще весь Психодром — скверик у старого здания МГУ на проспекте Маркса, место сбора первых московских хиппи и стартовую базу событий Первого июня. Он пригласил меня к себе в гости на Новый год. А буквально через несколько дней после того, как мы договорились ехать, меня прямо с лекции вызвал к себе в кабинет декан. Там меня ожидал высокий человек в безликом сером костюме и сказал, что хочет со мной побеседовать, но не здесь, а на улице. Мы вышли. Таинственный незнакомец предложил следовать за ним, и минут через пятнадцать мы были у входа в большое серое здание неоклассицистского стиля, где во время немецкой оккупации размещалось гестапо, а после нее окопалась штаб-квартира республиканского КГБ. Мы поднялись в кабинет. Это была явная вербовка.
— Вы хотели бы нам помочь? — И как аргумент всепроницательности: — Вы вроде как в Москву собираетесь? Кстати, как зовут вашего попутчика? Вот и рассказали бы нам после поездки, что там в молодежной среде происходит. Ну и здесь могли бы понаблюдать! Ведь вы из хорошей семьи…
Я, конечно, напрягся: откуда они узнали про Москву? И главное, так быстро! Неужели москвич сообщил?.. Но зачем они тогда спрашивают, с кем я еду? Что же делать? Не ехать? Предупредить знакомых? Сделать вид, что ничего не произошло? Я дипломатично отказался от сотрудничества, сославшись на врожденную рассеянность и забывчивость: тут ведь нужна память, как у разведчика!
Ситуация неожиданно разрешилась тем же вечером. Мама спросила меня:
— К тебе на днях в институт никто не заходил?
— Заходил. Был какой-то кагэбэшник, я думаю. Спрашивал, не собираюсь ли я в Москву. А ты откуда знаешь?
— Ко мне недавно заглядывал Володя, спрашивал, как у тебя дела, чем занимаешься. Я ему сказала, что ты собираешься в Москву с приятелем.
Тут я все понял. Володя, старый знакомый нашей семьи, бывший сосед, по непроверенной информации, долгое время работал резидентом в какой-то западной стране. Империи нужны были преданные люди. Их пытались привлечь прежде всего из корпоративной среды ближайшего окружения прокуратора провинции. Видимо, этот Володя и подсказал тому, в сером костюме, забросить удочку, предварительно снабдив его совершенно случайно полученной от мамы информацией…
Мы с моим московским другом спокойно приехали в заснеженную столицу, никто нас не доставал. Местная хипповая публика собиралась на Новом Арбате, в «Ивушке», где считалось хорошим тоном упиться в хлам. Рядом, в «Метелице», тусовались мажоры, которых Солнце постоянно раскалывал на дринк. Однажды вся тусовка отправилась на концерт «Скоморохов» в клуб «Энергетик», располагавшийся напротив гостиницы «Россия», на острове посреди Москвы-реки. Перед железными воротами входа на территорию клуба собралась огромная толпа. Нам всем удалось каким-то образом просочиться внутрь. Мне сказали, что трио Градского — едва ли не самая крутая московская команда. Народ в зале действительно шизовал по полной программе, предварительно набухавшись под завязку.
Но на самом деле рок-концерт вовсе не был главным официально заявленным мероприятием клуба. Таковым считалось кино, а музыканты якобы лишь разогревали зрителя перед сеансом. Они выступали на сцене клубного кинозала, перед зашторенным экраном, на котором после нескольких часов сейшна обязательно в ритуальном порядке прогонялась заявленная картина. Глядя со стороны на энергичные массы, запрудившие подходы к «Энергетику», можно было подумать, что люди рвутся на фильм. Одним словом — общество спектакля…
2. На волне психоделической революции
2.1. L
С открывшихся небес густой снег стеной валил и валил прямо на город, основательно засыпая его узкие средневековые улицы, съедая видимость и вызывая чувство инфантильной радости. Мы бодро шагали с Юлькой к Ратушной площади, где я собирался продемонстрировать ей древнее лобное место, помеченное двумя продолговатыми булыжниками в виде латинской буквы «L».
Шел январь 1974 года. Мне было восемнадцать, Юльке — шестнадцать. Мы были увлечены нашим только что начинавшимся романом, я ей гнал что-то забойное, а она смотрела мне в рот без тени сомнения в зеленых кошачьих глазах. Пересекая Ратушную площадь, мы, увлеченные поиском знака, налетели на какую-то пару и уже хотели было идти дальше, как вдруг я опознал в даме свою знакомую, которую звали Люти. А потом ее спутник неожиданно окликнул меня:
— Кест?
Приглядевшись, я опешил. Это был человек, с которым я познакомился минувшим летом в Минске, когда меня занесло в этот стремный город во время очередного спонтанного автостопа. Звали человека Саша Леннон, поскольку он действительно был очень похож на оригинал: такой же хайр, нос и круглые очки. Но тогда, в Минске, он был еще бритый, а теперь отпустил усы и бородку под Хоттабыча. Поэтому-то я и не узнал его сразу, а узнав, несказанно обрадовался.
В Минске я в тот раз протусовался где-то с неделю, и мои самые приятные впечатления о городе были связаны именно с Ленноном. Мы мощно квасили по полной программе, переводя алкогольную энергетику в интеллектуальный жар крутых политических дискуссий.
Попал в белорусскую столицу я, можно сказать, случайно, подписавшись составить компанию двум минским панночкам Вите и Тане, с которыми мы коротко сошлись во время оргий на флэту у Ибрагима. Коронным номером здесь было развлечение под названием «молот ведьм», представлявшее собой разновидность русской рулетки с гантелей вместо пули. Бралась настоящая гантель, достаточно тяжелая, и заворачивалась в полотенце. Потом в комнате выключался свет, и сильно подпитые парочки начинали перебрасываться этим инструментом наугад — кто куда попадет. «Эй, Ибрагим, держи подарочек!» — кричал из своего угла Сэм. Гантель падала на стол, разбивая очередной стакан. Было безумно интересно ожидать, кого или что поразит молот в следующий раз. Панночки пообещали, что в Минске оттяг будет не хуже.
Я вписался, и мы с девочками вышли на большую дорогу — ловить машину. Сначала остановили грузовик до Пярну. Дальше, от Пярну до Риги, нас вез на «Волге» один литовский чиновник, который рассказывал, что вот только что вернулся из Америки и там на дорогах тоже везде голосуют люди типа нас — с хайром, в фенечках и вытертых джинсах. Он также сказал, что его сын собирает западную музыку и выглядит точно так же, как мы. Прощаясь, он даже дал номер своего телефона, говоря, что его чадо всегда будет радо нашему визиту в Каунас.
В Риге, уже за полночь, я позвонил Маленькому Янису, который нас встретил и отвел на флэт. На следующий день мы подошли к церкви, в которой был устроен планетарий, — рядом с памятником Свободы на улице Ленина. Там встретили знакомый пипл, в том числе нескольких москвичей. Двое из них, Дима из Красногорска и его приятель Игорь Малушкин, подписались ехать с нами в Минск. Правда, теперь мы были впятером и ловить машины стало сложнее.
Кое-как добрались до Паневежиса, родины известного киноартиста Донатаса Баниониса, игравшего роль советского разведчика в хитовом фильме «Мертвый сезон». У нас тоже начался мертвый сезон — с машинами. Мы шли и шли вперед по дороге, но никто не останавливался. В какой-то момент мы очутились на участке шоссе, где велись ремонтные работы: женщины месили асфальт, мужики на ревущих самосвалах возили его туда-сюда вдоль трассы. Вдруг слышим позади себя голоса:
— Курвы, курвы!
Это мы курвы? Оборачиваемся — и в этот момент видим, что в нас летят немелкие булыжники. Это дорожные рабочие, видимо, не одобрили нашего хиппового аутлука.
В те времена народ в Литве усиленно накачивался против длинноволосой молодежи как пятой колонны враждебных социалистическому отечеству сил. Такая активность идеологического отдела ЦК компартии республики объяснялась реакцией на майские события в Каунасе. Больше всего досталось хиппи, поскольку они наиболее наглядно репрезентировали свою «западную» инаковость и, таким образом, вполне подходили под козлов отпущения, на кого власти теперь пытались направить негативные эмоции взбудораженной общественности.
В газете «Кауно тиеса» от 22 мая 1972 года появилась заметка «Кто они, нарушители порядка?»: «18 и 19 мая небольшая группа хулиганов нарушала общественный порядок и спокойствие. Чтобы информировать читателей, кто эти хулиганы, редакция обратилась в прокуратуру города. Здесь мы узнали, что в большинстве — это лица, уже не раз судимые за хулиганство и другие уголовные преступления. Это опустившиеся, длинноволосые, с неприглядным внешним видом, извращенные хулиганы».
Выглядели мы, надо сказать, действительно стремно: Дима с Игорем — оба хайрастые, в камуфляже, словно ветераны Вьетнамской войны, а тут еще я в полосатых штанах да две девки оторванного вида! Для самосвальщиков это было, видимо, уже выше крыши, вот они и психанули. Мы тем не менее к такому обороту вещей не были готовы. Первая реакция — дать сдачи. Ну и дали: подобрали с земли несколько пущенных в нас же камней, метнули назад в самосвальную фалангу. И попали. В самосвал. Выбили фару и лобовое стекло. Что тут началось!
Самосвальщики резко рванули в нашу сторону, но мы еще резче сделали ноги. Наши противники, пробежав несколько метров, остановились, вернулись назад, завели самосвал, попрыгали на него с охапками камней и поехали вслед за нами, набирая скорость. Действо напоминало ассирийскую охоту на львов с колесницы. Когда повозка нас почти совсем нагнала, а сверху уже полетели ядра, мы все бросились с шоссе в сторону, через кювет в поле, и дальше рванули перпендикулярно трассе по пересеченной местности. Самосвал остановился, развернулся и… поехал за нами. Он двигался быстро, как вездеход, и уже опять начал нагонять нас. От неминуемой расправы нас спасла канава с водой, совершенно неожиданно оказавшаяся на пути. Кто мог — с ходу перелетел через нее, кто нет — вымок по пояс. Но самосвал взять это препятствие уже не мог, а его экипаж, видимо, не горел желанием продолжать погоню пешим образом. Как-никак впереди еще целый рабочий день! Таким образом, мы ушли от преследователей, отделавшись легким испугом. Дальше пришлось ехать двумя группами. Во-первых, так легче найти попутку, во-вторых, нужно было свалить с этого места как можно скорее, ибо по трассе продолжали ездить взад-вперед самосвалы, рабочие могли нас опознать и добить.
В Вильнюс я прибыл вместе с Малушкиным на дальнобое. Диму с панночками мы предварительно отправили в ту же сторону на «Жигулях». Но на оговоренную встречу в условное время они не пришли, так что мы с Игорем решили ехать дальше в Минск самостоятельно. Удалось договориться о бесплатном проезде в тамбуре пассажирского поезда: проводника пробил наш внешний вид, возможно принятый по тогдашней советской наивности за гипербомжовый.
К сожалению, спать в поезде почти не пришлось. Мы прибыли наутро в белорусскую столицу в состоянии физического полураспада. Сразу пошли к Вите. Дверь никто не открывает. Звоним Тане. Трубку не поднимают. Что делать? Прошлись от вокзала по центральной улице до круглой площади с лозунгом «Слава народу-победителю!» и обратно.
— Знаешь, — говорит Малушкин, — я назад в Москву поеду. Что-то мне здесь, в Минске, мазы нет.
Он купил на последний червонец билет домой и через час был таков. А я остался в безмазовом Минске. Один. Невыспавшийся. Хотел было прикорнуть тут же на вокзале, но менты четко пасли ситуацию и, как суфийские шейхи, никому не давали спать, грозя штрафом в 50 целковых. У меня тут же проверили документы, и я понял, что дальше тусоваться на этом бану[19] не имеет никакого смысла.
Я снова пошел в центр. Еще раз позвонил панночкам, на этот раз успешно. Через полчаса я их обеих встретил вместе с Димой на центральной улице, недалеко от Госцирка. С ними была еще пара человек. Все собирались ехать пить к Леннону — вот тогда-то мы с ним и познакомились. Леннон сразу представил себя как радикального и несгибаемого идейного антисоветчика. Демонстрируя свои убеждения, он рассказывал, как сознательно отказался от карьеры чиновника и пошел в истопники (в его каптерке мы в основном и пили): «Служить режиму за пост мелкого советского начальника? — Лицо Леннона обретало трезвое строгое выражение, и он бил указательным пальцем по столу. — Никогда!»
Теперь, как выяснилось, Леннон приехал в Таллин с целью здесь как-то зацепиться, поскольку минская ситуация в силу своей фундаментальной совковости сильно его ломала. Вместе с ним была девушка по имени Люти — единственная его на нынешний момент знакомая в Таллине, с которой он сошелся незадолго до этого в Киеве, на Подоле, в сквоте каких-то чернокнижников. Сейчас они двигались с вокзала, куда только что прибыли на киевском поезде. Леннон был в Таллине впервые в жизни. По случаю такой встречи мы все вместе тут же отправились в магазин, взяли вина по ноль-семь на человека (меньше в те времена не пили) и отправились квасить во двор близлежащей церкви Святого Духа. За те полгода, что мы не виделись, Леннон сильно мутировал духовно и представлял теперь не столько диссидента-антисоветчика, сколько мистика-эксцентрика. Первым словом, которое я от него услышал, было «абсолют». «Абсолют» как термин меня круто пробил, поскольку ясно расставлял акценты в моем тогда еще только начинавшем формироваться теологическом сознании.
Незадолго до этого я познакомился с таллинскими методистами — их молодежной секцией. Это были эстонские ребята, неплохо говорившие по-русски и по случаю начавшие курировать нашу хипповую систему, которая тогда наполовину состояла из сезонных питерцев и москвичей.
К методистам наша хиппня попала с легкой руки человека по имени Андрес Керник[20], которого я впервые встретил в танцклубе «Притсу». Это был тот cамый Мефистофель, сагитировавший нас на Keldriline Heli. Позже он неоднократно появлялся в «Песочнице», но предлагал посещать уже не рок-концерты, а собрания методистов в небольшой церквушке рядом с танцклубом.
— Православная церковь — это хорошо поставленный спектакль! — иронично замечал Андрес по поводу робких попыток пипла доказать свою наличную причастность к альтернативной советскому идеологическому полю духовности.
Поделиться книгой: