Помоги проекту - поделись книгой:
— Блин, я спал двое суток подряд, не поднимая головы! До сих пор башка туманная…
— И у меня туманная. Это что ж за кайф такой?
Юра тоже рассказал, что спал много часов подряд без задних ног:
— Странный наркотик. Больше на снотворное похож.
А это, как потом выяснилось, и было снотворное. Обыкновенный советский антидепрессант — элениум! Выдавался в дурдоме пациентам. Видимо, проповедник-то наш был из тех самых! Вот, блин, подкинул наркоты! А что же Блэк, на что смотрела? Такова была наша советская наивность.
Осенью 1971-го из Москвы впервые приехал в Таллин Юра Солнце[11]. Его в «Песочницу» привел Влад. У Юры были запорожские усы и длинные соломенные волосы, одет он был в широкий светлый плащ. Солнце с жаром рассказывал нам про события в Москве 1 июня 1971 года, во Всемирный день защиты детей. Московские хиппи решили тогда выйти на антивоенную демонстрацию, но менты их жестко запаковали, многих повязали, уволили с работы, отправили по дурдомам. В небе на востоке мелькнула зарница революции…
В первом самиздатовском информационном бюллетене «Хроника текущих событий» (1971, выпуск 20) писали: «1 июня в Международный день защиты детей юноши, называющие себя „хиппи“ и „длинноволосыми“, собрались во внутреннем дворе бывшего исторического факультета МГУ, чтобы идти демонстрацией к посольству США с антивоенными лозунгами. Как только их „лидер“ развернул плакат с английской надписью „Мэйк лав, нот уор!“ (традиционный лозунг хиппи: „Люби, а не воюй“) и они направились к арке, выходящей на ул. Герцена, он и остальные (около 150 человек) были окружены давно находившимися здесь же оперативниками и дружинниками. Демонстрантов погрузили в машины по такому принципу: наиболее волосатых — в „Волги“ и микроавтобусы, остальных — в обычные автобусы — и развезли по разным отделениям милиции.
Как будто за несколько дней до проведения задуманной демонстрации некто по прозвищу Солнце (авторитет среди московских „хиппи“) сообщил им, что демонстрация разрешена ВЦСПС. По слухам, сам Солнце во время задержания ребят во дворе университета был на Пушкинской площади, где также предполагалась демонстрация длинноволосых, но о ней „Хронике“ ничего не известно. О том, каким репрессиям подверглись „хиппи“, „Хроника“ сообщить не может — известно лишь о ряде случаев применения декабрьского Указа Верховного Совета 1963 г. „О мелком хулиганстве“, о случаях насильственной психиатрической госпитализации, о стрижке наголо наиболее волосатых, о профилактических беседах с „хиппи“ сотрудников КГБ».
«Пожарка» зажигала огни. Юра очень много пил и очень активно танцевал рок-н-ролл — настоящая звезда танцпола. Все девушки были его. Я поселил московского гостя в квартире у своего папы, с которым иногда можно было договориться. Юра протусовался в Таллине где-то с неделю, а потом уехал в Питер.
Я тоже съездил той осенью в город на Неве. Марка рассказала, что наш (мой бывший) класс собирается на ноябрьские праздники на экскурсию в Ленинград. Жить будут в какой-то школе, в спортзале. Я узнал у нее точный адрес и пообещал, что зайду в гости. В дорогу надел драные «левиса» с кожаными заплатами на коленях, синие резиновые сапоги с флуоресцентными кантами и поверх всего — желтую рыбацкую куртку с капюшоном. В общем, вид был как у китобойца северного флота. Когда я в таком наряде появился с утра пораньше в школе с одноклассниками, то вызвал настоящий шок. Я сказал Марке, что есть вариант прямо сейчас захипповать по полной программе, и она свалила со мной из группы, купившись на экзотику альтернативной программы, первым номером которой был мюзикл «Hair». Выбравшись из школы, я потащил Марку прежде всего к Лео. Его адрес сидел у меня голове: Ленина, 25–50. Но что 25 и что 50, я точно не помнил. Мы пошли сначала в дом 25, нашли квартиру 50. Я звоню. Дверь открывает молодая женщина.
— Доброе утро, Леша дома?
— Леша только что ушел в парикмахерскую.
— Что, решил постричься? — язвительно спрашиваю я, помня о Лешином роскошном хайре ниже плеч.
— Ну да, и себя постричь, и детей…
— Детей?
Дама объяснила, как можно найти Лешу в парикмахерской. Мы двинули туда. Однако никто из сидевших там клиентов не был похож на Лео. По пути назад я понял, что, возможно, мы просто перепутали номера дома и квартиры и зашли совсем не к тому Леше. Решил проверить. Идем до дома номер 50, там — двадцать пятая квартира.
— Леша? Лео! А мы к тебе на праздники! Из Таллина. Привет от Пузыря…
Наш друг жил в комнате коммуналки вместе с бабушкой, обитавшей за шкафом. Бабушке было за 80 лет, она некогда окончила Смольный институт, пережила революцию и рассказывала, как ее чуть не изнасиловал на улице вооруженный пьяный матрос. При этом я вспоминал свою бабушку, Людмилу Иосифовну Штейнбест, которая тоже была свидетельницей революционных событий — но с противоположной стороны: она, молодая дама из вполне буржуазной семьи, вступила в РКП(б), примкнула к Эстляндской трудовой коммуне, филиал которой находился в Петрограде на улице Рылеева, участвовала в Гражданской войне в составе штаба военной разведки при главном военморе товарище Троцком. В Лешиной комнате на белой стене между двумя окнами висело резное барочное зеркало с ангелочком, в которое его бабушка смотрелась всю жизнь. Теперь под ним лежали мы с Маркой…
На следующий день Лео познакомил нас со своими друзьями: Йезусом, жившим рядом с «Чернышевской», на Салтыкова-Щедрина, и Женей Кричманом с 15-й линии Васильевского острова. У Жени в петлицу голубой джинсовой куртки было вдето красное «сопротивление» — резистор, простая радиодеталь. Такие же «сопротивления» были у Лео с Йезусом, и мы с Маркой тоже получили по штуке. Потом мы присоединились к команде «Сонгми», в которой Йезус был ударником, и отправились на схак[12] в каком-то сельском клубе под Питером — правда, публика туда накатила вполне городская и в большом количестве.
Йезус мне сказал, что этим именем его зовут только близкие друзья. А так для всех остальных он просто Ник. На Иисуса он в самом деле был похож: худой, с тонким лицом и длинными патлами до плеч. Однако, в отличие от галилейского пророка, он носил на кончике носа круглые очки под Джона Леннона. Его комната на Щедрина была заставлена полками с рок-альбомами и магнитофонными бобинами; окно наглухо завешано какими-то пестрыми тканями. Так что внутри этого пространства гость ощущал себя как в некоем психоделическом чилауте, совершенно отключаясь от внешней среды, — этакая «желтая субмарина» в океане советской действительности.
Однажды я встретил в «Песочнице» школьного приятеля из параллельного класса Рому-меломана. Увидев меня, он расплылся в улыбке:
— Вау, привет, Кест! — Такая у меня была кличка. — Как дела, старик?
Мы практически не виделись с тех пор, как я захипповал, а Рома доучивался в средней школе. Хипповый образ жизни давал невероятное ощущение свободы, контркультура «детей цветов» сплачивала асоциальных индивидуалистов в своеобразную корпорацию добровольной взаимопомощи: всё free, даже love.
Очень быстро разговор перешел к формам молодежного протеста против режима, который нужно было как-то манифестировать. Понятное дело, что лобовое антисоветское выступление в духе демонстрации за свободу рок-н-ролла пройти не могло. Тем более уже был известен печальный опыт московских событий 1 июня. А что, если организовать некий протест против нарушения прав человека на Западе? Тут вроде бы и тема благодарная, и себя во всей красе показать можно, и насчет последствий не шибко беспокоиться… Я подал идею протестовать против оккупации Северной Ирландии британскими войсками под фонограмму песни Пола Маккартни «Отдайте Ирландию ирландцам»:
Это был тогда известный хит, только что записанный эксбитлом по поводу начала ольстерских событий. Общий сюжет манифестации был такой: одновременно выйти несколькими группами из прилегающих закоулков на Ратушную площадь в центре Старого города, включить на полную мощность переносной магнитофон с записью песни, подхватить куплет вживую и демонстративно спалить британский флаг. После чего, пока не успели нагрянуть менты и службисты, рассеяться в средневековых лабиринтах, заранее согласовав пути отступления, дабы не создавать толчеи. В сущности, на всю акцию хватило бы буквально пары минут — времени звучания песни, но поскольку сама площадь — место весьма туристическое, то был большой шанс засветиться в глазах иностранных наблюдателей. Да и согражданам не мешало бы показать актуальный профиль прогрессивной молодежной культуры.
Я в самом деле загорелся этой идеей и начал понемногу агитировать народ. Вроде как все срасталось. Даже конкретные дата и время были назначены. Оставалось лишь где-нибудь достать или самостоятельно воспроизвести британский флаг. И тут, где-то за неделю до оговоренного срока, Куня мне сообщает, что его вызывали в гэбэшку и требовали разъяснений по поводу планируемого перформанса. Типа: «Кто, где, когда будет жечь „Юнион Джек“?» Понятное дело, он отмазался: мол, впервые слышу, но суть-то проблемы в том, что спецслужбам уже все известно! А значит, нас будут заранее поджидать «на том же месте, в тот же час». А главное — откуда они узнали? Неужто в «Песочнице» кто-то стучит?
Это было неприятное открытие. Но кто нас сдал? И вообще, что делать-то? Так просто свернуть мероприятие — как-то уж совсем кисло. Я сообщил предупрежденному Куней народу, что акция по сжиганию флага все равно состоится в означенные сроки, но не на Ратушной площади, а по соседству — в кафе «Пегас», где тогда собирались местные богемщики и залетные неформалы. В день икс в «Пегасе», как обычно, тусовалось около дюжины наших. Я присел за столик, достал из кармана трамвайный талон с нарисованным на нем «Юнион Джеком» и, подпалив папиросу, поднес спичку к символу британского империализма. Флажок вспыхнул, и в считаные секунды от него осталась лишь кучка пепла в пепельнице на столе. Правда, перформанс прошел без песни, но зато с джойнтом как символом истинной свободы мысли.
Конечно, интересно было бы узнать, откуда менты получили информацию о демонстрации. Возможно, кто-то из «Песочницы» просто сболтнул по неосторожности не тем знакомым. Однако призрак протестной демонстрации уже реял над Прибалтикой…
14 мая 1972 года в одном из городских парков Каунаса в знак протеста против оккупации Литвы советским режимом совершил самосожжение молодой диссидент по имени Ромас Каланта. После этого люди вышли на улицы, стали наезжать на ментов и уничтожать советскую символику, взвились национальные триколоры, зазвучали гимны времен независимости. Власти ввели в город усиленные наряды милиции и десантников, которые бросились хватать и мочить национал-революционеров. Практически за день основные очаги общественного сопротивления были подавлены. Потом начались репрессии. Милиция и спецслужбы организовали поголовную фильтрацию всех альтернативных тусовок в республике.
«Хроника текущих событий» (1972, выпуск 26) писала: «14 мая на одной из площадей Каунаса под лозунгом „Свободу Литве“ совершил самосожжение выпускник средней школы, сын преподавателя одного из вузов Ромас Каланта (1953 года рождения). Трое его товарищей окружили горящего и не давали никому к нему подойти. Они были арестованы, и им было предъявлено обвинение в „умышленном убийстве при отягчающих обстоятельствах“ (в УК РСФСР это статья 102). Имена их „Хронике“ пока не известны. Р. Каланта скончался в больнице через несколько часов. Похороны были назначены на 18 мая. За несколько часов до назначенного времени тело было тайком вывезено из морга и похоронено. Люди, пришедшие на похороны, пошли на место самосожжения. Собралась очень большая толпа. Милиция стала разгонять ее. Собравшиеся оказали сопротивление. По слухам, погиб один милиционер. После этого были вызваны десантные войска, которые разогнали собравшихся. „Беспорядки“ продолжались и 19 мая. Многие были задержаны. Некоторые получили по 10–15 суток за „мелкое хулиганство“. Против нескольких человек возбуждено уголовное дело.
28 мая во время ярмарки на базарной площади г. Варена Стонис (1949 года рождения; сантехник) и три его товарища вывесили национальный флаг. Товарищи Стониса были сразу же схвачены милицией, ему удалось уйти. На следующий день на той же площади он совершил самосожжение. Умер он 10 июня в военном госпитале. Похороны проходили под надзором милиции и КГБ. Во время похорон все дороги в Варену были заблокированы. 3 июня на одной из улиц Каунаса (площадь, на которой совершил самосожжение Каланта, охраняется) сжег себя по тем же мотивам Андрюшкявичус (1912 года рождения; рабочий). Умер он на следующий день в военном госпитале. Похоронен был милицией тайно, в неизвестном месте. 10 июня на улице Капсукас пытался совершить самосожжение Заличкаускас (1910 года рождения; рабочий), но был схвачен. Сейчас он находится в военном госпитале».
По всей Литве шли посадки по дурдомам, люди сваливали в другие города, в том числе в Таллин, где обитала целая группа литовских беженцев. Другая часть беженцев прибыла из Москвы и Питера: пипл тоже спасался от дурдомов, которые им грозили по случаю визита в СССР американского президента Ричарда Никсона. Известно, что в США хиппи выступали против Никсона как разжигателя вьетнамской войны. Советские власти собственным хиппи тоже не доверяли: кто знает, что могут выкинуть эти больные на голову?
В обеих столицах, которые заокеанский гость должен был посетить, фасады зданий на центральных улицах красили до второго этажа (выше якобы из окна автомобиля не видно), а ненадежный народ пытались рассадить по дурдомам. Люди валили в Таллин отсиживаться. По весне в городе высадился целый десант. Среди новых гостей здесь появились такие персонажи, как Диверсант, Джонни, Сережа Зимин, Юра Федоров, Клёпа, Сережа Дурак, Сержант, Монро, Сеня Скорпион, Вася Лонг, Саша Ермаков… К сожалению, всех не упомнить — столько воды утекло!
Зачастили и уже знакомые нам питерцы: Лео, Женя Кричман, Жгиров, Кирилл Воскресенский, Гена Зайцев[13], Меланья… Нарисовалась даже хипповая троица из Тбилиси: Гурам, Шота и Наина. Гурам утверждал, что они единственные хиппи во всей Грузии. Хотя грузины, по его словам, вовсе не считали себя частью СССР (даже якобы в аэропорту объявляли: «Внимание, объявляется посадка на рейс в Советский Союз, по маршруту Тбилиси — Москва), к проявлениям западного либерализма в виде потертых джинсов и длинного хайра у мужчин они относились крайне не толерантно. Вот троица и перебралась в Эстонию — поближе к реальному Западу.
В те времена под Таллином находился известный по всему Союзу рыболовецкий колхоз им. С. М. Кирова. Тут были очень крутые зарплаты, а для колхозников устраивались шумные и дорогостоящие мероприятия. По «Песочнице» прошел слух, что в этом колхозе будет рок-концерт с бесплатным пивом по случаю летних Дней молодежи. Но когда наша десантная рота высадилась на кировском побережье, никаких предполагаемых позиций мы не обнаружили: ни рок-концерта, ни пива. Пипл угрюмо переминался с ноги на ногу в ожидании обратного автобуса. Папирос тоже не было. А курить хотелось! Неподалеку от остановки, на пригорочке, разложила скатерть с напитками и закусками компания местных рыбарей. Я решил стрельнуть у них сигаретку. Не успел я еще подойти, как мне уже машет человек из их команды:
— Эй, ты кто? Давай сюда!
— Я… литовец! Хочу курить.
— А выпить не хочешь?
После первой стопки сразу же пошла прана по сосудам.
— Ты что тут делаешь?
Я сообщил, что скрываюсь от советской власти за участие в народном восстании:
— Каунас, революшн, баррикадас!
— А твоя компания там, на остановке, — тоже литовцы?
— Да, литовцы! Мы должны были встретить здесь наших эстонских друзей, но как-то потерялись…
— Ну так зови своих приятелей сюда!
Через пять минут вся наша тусовка, которую я оперативно предупредил про «литовскую революцию», сидела вокруг импровизированного стола. А водки — залейся. Сразу видно: колхоз-миллионер. Эдика от такой наглости даже немного заколбасило:
— Вова, карэн уркас вырубонас! — обращается он ко мне (Карэн — это наш знакомый урка), намекая, что пора бы и честь знать, а то ведь местные могут и не понять юмора.
— Герай, баррикадас но пасаран!
Ну как отсюда уедешь, когда только-только появились белокурые девахи-рыбачки — налетели щебечущей стайкой на наш издержавшийся гаубичный взвод. Я решил остаться вместе с герлами. Как оказалось, правильный был выбор. Они отвели меня на местную дискотеку, представив своей клике литовским революционером из Каунаса, только что с баррикад. Народ проявил недюжинную солидарность, тосты только и опрокидывались под «No pasaran!». Я чувствовал себя прямо-таки Оводом. В довершение ко всему одна из русалок затащила меня к себе на чердак, на сеновал. Правда, с утра имела место быть немного стремная сцена. Подруга повела меня вниз, в дом — познакомить с семьей, накормить завтраком. Ее папа, голый по пояс усатый амбал, посмотрел на меня с интересом:
— Ледукас? Литовец?
Я энергично закивал:
— Ледукас, ледукас!
И тут он что-то меня спросил по-литовски. Мне это стало ясно по интонации, но я ничего не понял. Да и вообще, кроме «герай», по-литовски ничего не знал.
— Герай!
Я ему кивнул с выражением «знаем, знаем» и тут же постарался что-то втереть по-эстонски, с якобы литовским акцентом. Главное — сбить папу с толку, а то, не дай бог, откроется история — сильный выйдет конфуз…
— Ну и что теперь будешь делать?
— Хочу пойти посмотреть город. Никогда здесь не был!
Дочка вызвалась меня сопровождать. Мы в самом деле поехали из Кирова в Таллин, и рыбачка водила меня по Старому городу, по всяким таким забойным для туристов местам, а я все думал, как бы случайно не напороться на знакомых. Бог миловал — все сошло. Но ее знакомые, как ни странно, повстречались.
— Это кто с тобой?
— Да так, один ледукас. Из Каунаса…
Вечером, когда уже темнело, я ее посадил на автобус до Кирова. Моего литовского адреса она не спросила. Эстонские девушки очень воспитанные.
Одним из самых крутых сейшнов на раннем этапе развития советской хип- и рок-культуры был двухдневный фестиваль в Тарту летом 1972 года. Народу навалило очень прилично, причем не только из Прибалтики. В первый день зажигали на тартуском стадионе. Народ бросился танцевать. Менты стали пресекать такое спонтанное поведение. Астральный начальник не давал им покоя… Получилась странная ситуация: на сцене выламываются рокеры, динамики убивают, а на земле сидит по-концлагерному, на корточках, народ. Всякая попытка встать на ноги жестко подавляется: типа, сиди и не рыпайся! Народ начал напрягаться. Все больше и больше непокорных поднимаются, назло псам режима, с колен…
Церберы в панике. Они не знают, что делать. И тут, словно сговорившись, милиционеры все вместе, человек семь-восемь, бросаются к Солдату и берут его в коробочку. Парень слишком близко подошел к сцене, оторвавшись от основной массы танцующих, вот его и взяли на мушку. Толпа страшно возмутилась, засвистела. А когда менты вели Солдата сквозь строй, народ просто бросился на них и отбил узника. Менты разошлись. А через минуту Солдат вновь нарисовался перед толпой, снова слишком близко подошел к сцене и опять был схвачен сгруппировавшимися ментами. И вновь отбит толпой. После чего он появился и в третий раз, изгаляясь в еще более развязной манере. Но менты его уже не тронули: уступили поляну. И тут весь народ затанцевал с удвоенной энергией!..
Спать отправились к одному местному челу-студенту, любезно предложившему свою комнату нашей интернациональной бригаде. Разлеглись буквально вплотную друг к другу, человек двадцать. А окна — не открыть! Ирка Лягуха воспротивилась: «Ой, тут холодом аж зарезает, заиндевеем!..» Я промучился часа два, а потом пошел спать в прихожую. Там вовсю трахались две парочки: Бирути с приятелем пялили каких-то местных девок. Так что мне пришлось переместиться аж на самую лестницу. Минут через десять ко мне присоединилась еще пара человек, также не выдержавших пытки герметической комнаты. Ну что ж, спали мало — зато поржали…
На следующий день сейшн должен был проходить в местечке Эльва под Тарту. Это была совсем дикая местность; открытая эстрада скрывалась под вековыми деревьями, обступавшими естественный амфитеатр с трех сторон. Здесь можно было практически открыто бухать и даже мазаться! Активисты моментально надербанили маков, кто-то достал батлы. На сцене царил жесткий хард-рок. Кто лежал, кто ползал, кто стоя изображал, как он себя чувствует… Вдруг пространство резко прорезал звук спецсигнала. Я обернулся. Буквально в двух шагах от меня резко тормознул серый милицейский микроавтобус, из него выскочил мент и открыл дверь. Но оттуда никто не вышел. Я обернулся и увидел, как буквально мимо меня проносят за руки и за ноги упитого абсолютно в хлам человека с длиннющим хайром, волочащимся буквально по грязи. Да и сам человек был полностью в грязи, как будто нарочно извалялся. Такой вот Вудсток… «Да, — подумалось мне, — сильно парень схакует, но жалко, когда тебя вот так прямо уносят со всеобщего праздника!» Это был, как потом выяснилось, Рейн Мичурин[14] — наша первая с ним встреча (он ее, к сожалению, не помнит). Рейна загрузили в микроавтобус и увезли. А меня кто-то аккуратно взял за руку:
— Привет, пойдем погуляем!.. — Это была одна из девчонок, трахавшихся минувшей ночью в прихожей.
— Это ты? Я тебя узнал! Давай погуляем!
Мы пошли с герлой в лесок… Как-то странно было вот просто так, ни за что, получить приглашение на фак во время крутого рок-сейшна, под квакающие поливы соло-гитары и уханье большого барабана. Еще большее недоумение я испытал после того, как, возвращаясь с этой герлой лесной тропинкой к сцене, встретил своего приятеля, с которым она тут же заговорила, приглашая погулять, а мне сказала: «Пока, увидимся!» Да, прямо какой-то сон в летнюю ночь…
Вернее, это был еще день. Вместе с настоящей ночью пришел настоящий сон наяву, мечта поэта. Небольшой командой человек в шесть мы отправились после завершения сейшна искать ночлег где-нибудь в округе. Это был спонтанный психоделический жест, свойственный хиппи: шаманистическим чутьем выйти на затребованные цели. Все были уверены, что жилье будет, и тупо ломили вперед. И действительно, когда уже стемнело, мы уперлись в какой-то небольшой особнячок, окруженный густым садом. Поглядели в окна — внутри пусто. Ну и заселились.
В трех комнатах мы разбились на три пары. Со мной была уже не та шальная эстонская гитана с рок-фестиваля, а некая питерская девочка, которую я тоже видел впервые. Наша компания прожила в этом особняке два дня и три ночи — пока не кончились найденные на кухне продукты. Девяносто процентов всего времени мы провели в постелях, при этом пребывая вне времени: некий коллективный галлюциноз на эротической почве. Я даже потом написал стихи под молодого Пушкина:
Более того — послал их в «Литературную газету». И еще более того — получил ответ от главного редактора, который прислал мне длиннейший список книг, с содержанием которых следовало бы ознакомиться молодому поэту, прежде чем предлагать свои произведения на суд общественности. Совет мэтра подразумевал: «Скромнее нужно быть, молодой человек!» Да, такие царили времена…
Другим крупным мероприятием в лето 1972-го стал сейшн в Выру — районном центре на юго-востоке Эстонии. Собственно, какого-либо особого сейшна в смысле рок-фестиваля здесь не было. Но слух о том, что фестиваль состоится, в считаные дни разнесся по всей стране великой — от Прибалтики до Урала, от Белого моря до Черного. И народ повалил-поехал…
Весь месяц накануне выруского сейшна я провел в Питере — «поступал» в тамошний университет на экономический факультет. На самом деле поступал я весьма формально: серьезного желания учиться тогда не было, но и просто так где-то пахать не хотелось. Одним словом, я пришел на первый вступительный экзамен в рваных «левисах», красной нейлоновой куртке на голое тело, с хайром до плеч и в теннисках на босу ногу. Другие абитуриенты, в основном из глухих провинций, смотрели на меня ошарашенно, видимо, не вполне понимая, что я один из них (или нет?). Экзаменаторы тоже повели бровями. История, вопрос про крепостное право. Я, конечно, материал знал, хоть специально и не готовился: история — один из моих коньков. Разумеется, по билету все ответил. Вернее, только начал отвечать, а экзаменатор мне и говорит:
— Я вижу, вы эту тему знаете. Но что вы сказали бы по другим вопросам?
И начинает меня гонять по датам и именам. Оно и понятно: такого абитуриента нужно отсеять на первом же экзамене, чтобы не маячил тут. Выхожу из аудитории. Абитуриенты у дверей спрашивают:
— Ну что?
— Конечно, «неуд»…
Еще бы, с таким видом — кто ж поставит «уд»?..
Возвращаюсь в Таллин как раз к вырускому фестивалю. Во всех вагонах уже сидят пиплы, ведь сейшн уже завтра! Когда я вышел на перрон, то наших на там было человек двадцать, а то и поболее, при этом ни одного знакомого — новые лица, новые люди… Интересно, сколько же вообще народу подъехало? Но далеко ни мне, ни новым людям уйти не удалось. Прямо у выхода с платформы нас принял усиленный наряд милиции. Всех собрали в колонну и повели в привокзальный участок. Кто такие? Откуда? Зачем приехали?.. Как оказалось, слухи о фестивале, а главное, количество желающих на него попасть, настолько напугали власти, что они не просто (как я себе представляю) отменили музыкальное мероприятие, но еще и постарались всячески усложнить попадание в Выру хипповой публики. Начиналось винтилово уже в Таллине: на железнодорожном и автобусном вокзалах, в парках и скверах, просто на улице. Брали всех волосатых и джинсатых, просто нестандартно выглядящую молодежь.
Еще жестче винтили в Выру: грузили в ментовские уазики или другие транспортные средства и просто тупо вывозили за город, километров за двадцать. Чтоб не возвращались. Но люди возвращались, плюс подъезжали и подъезжали новые системщики (так называл себя хипповый пипл) со всех направлений: из Прибалтики, Белоруссии и Украины, Питера и Москвы, с Кавказа, Поволжья, Урала и даже из Сибири! Огромные толпы хиппи бродили по небольшому провинциальному городку, вырезали все маки, в том числе на клумбе перед местным отделением милиции. Кто не торчал — тот бухал. Употребляли все подряд, на что денег хватало. Ночевали по сеновалам, а с утра снова вылезали в город. Одних и тех же людей менты забирали по нескольку раз. Они и сами уже одурели и внутренне даже как-то сдались: закидали их шапками. Всех не перевешаете!
Я, правда, до самого Выру так и не добрался. Когда стало понятно, что музыки там не будет, мотивация прорываться в запретный город любыми способами отпала сама собой. Ну а потусоваться — весь пипл завтра-послезавтра все равно будет в Таллине! Так оно и получилось. Теперь уже Таллин запрудили толпы хиппи. А менты все винтят и винтят, повторяют выруский опыт. А чего винтят-то? Сами себе работу придумывают. Идиоты!
Сидим в Гайд-парке[15] на камне, курим косяк. Вдруг прямо из-за кустов на нас выруливает уазик, из него резко выскакивают менты с оперативниками, образуя полукольцо. Мы врассыпную, кто куда. Я тоже припустил — на самом приходе. Долго бежать не в кайф, заскакиваю в кусты. Сижу как заяц, прислушиваюсь. Вроде как вокруг опера снуют, переговариваются: «Этого не видел?» — «Не-а, не видел…» Ну я сижу. Долго сижу, а они всё вокруг рыщут. «Да сколько можно?» — думаю. Начинаю понемногу выглядывать — осмотреться, что вокруг. И тут до меня доходит, что это просто голоса прохожих до меня доносятся с прилегающей улицы, а оперов-то давно и след простыл! Одним словом, хорошая трава попалась.
Между тем подходил призывной возраст, военкомат бомбардировал повестками. Нужно было что-то решать. В хипповых кругах элементарным выходом из ситуации считался дурдом: отлежка со статьей. Однако такой способ требовал специфического ноу-хау. Ведь просто за красивые глаза доктор статью не даст! Самый распространенный жест — закос под суицид. Таким сразу ставили «четверку» (диагноз шизофрения, гарантирующий неприкосновенность на всю оставшуюся жизнь). Однако закос должен быть реалистичным. Коронный номер — порезать вены, но так, чтобы на самом деле все было чики-пики, с реальными травмами и сопутствующей опасностью по-настоящему сыграть в ящик. Другой вариант — отравление: объесться каликами до тотального коллапса. Разумеется, все эти жесткие методы представлялись довольно стремными. А вдруг не откачают?
Под отравление пытался закосить Сэм. Буквально накануне отправки в военкомат, на собственных как бы проводах, он закинулся двумя пачками димедрола — 20 таблеток в совокупности. Его сразу жутко вставило, глаза повылезали на лоб с выражением крайнего изумления и стрема одновременно. Через двадцать минут приехала скорая. У Сэма к этому времени уже вываливался язык. Его, дико озирающегося по сторонам, вынесли на одеяле прямо в карету с красным крестом тамплиеров. Два дня откачивали в клинике, потом отправили в дурдом. Человек, конечно, выжил — но ценой какого стресса!..
Меня спасло знакомство мамы с главврачом таллинской психиатрички, который согласился поместить меня в санаторное отделение. Осенью 1972-го я надел бордовую фланелевую пижаму. Наша таллинская психушка на Палдискимаантеэ — это, конечно, не Белые столбы или Кащенко, тут все было достаточно гуманно. Даже самостоятельно гулять выпускали, а в сущности, весь уик-энд можно было вообще не появляться. Негласно, но терпели… Очень быстро я смекнул, что в нашем отделении контингент делится на две специфические категории пациентов: реальных психов и отмазчиков, прежде всего — от армии или зоны. Мой сосед по палате по фамилии Саар косил от «химии»[16]. Прикинулся дуриком, ждал, что закроют дело за грабеж: нервы — это святое! Зато другой сосед был вполне адекватен учреждению. У него был приход, что он не может-де ходить по земле: «Иду, а ощущение такое, что как будто по воде, — боюсь утонуть…» Кто-то из дуриков отказывался от пищи: «Она не переваривается, могу лопнуть». Кто-то не хотел мыться: «Защитная атмосфера смывается — фатально заболею!» Кстати, бывший главврач психиатрички тоже являлся членом нашего корабля дураков. Он тупо бычил на окружавших его дуриков и в невероятном количестве поглощал какао с бутербродами.
Отлеживали здесь и просто странные люди. Краснодеревщик Алик, умнейший парень с внешностью библейского пророка, попал сюда за то, что пописал в кафе «Пегас» со второго этажа на первый, прямо на столы честно́й компании. Был он в тот момент, разумеется, смертельно пьян, однако… При мне здесь же отдыхал Ибрагим. Еще тут «лечился» антимилитарист Хельдур, который познакомил нас с Джо — бывшим солистом группы Kooma, тоже периодически попадавшим в этот пансионат подлечить нервишки. Мы образовали весьма специфический коллектив и репетировали по выходным в клубе завода «Силикат», где у Хельдура были связи с администрацией. На репетиции приходили прямо в пижамах — такой драйв. Это был, пожалуй, лучший состав, в котором я когда-либо играл. Наш хит назывался «Баллада о Джими»:
В свободном переводе с эстонского текст примерно такой:
Помимо самодеятельных талантов в нашем отделении можно было встретить и настоящих профессионалов. Семен Каплан работал первой скрипкой в Таллинском симфоническом оркестре.
— Ну что, — говорил он мне, — каждый день пилить струну — никакого удовольствия! Слава богу, мой врач — интеллигентный человек. Дает мне бюллетени «по нервам». Тут, в больнице, хорошее питание — экономишь на еде. Плюс зарплата идет. Выходные проводишь дома. Чего еще нужно?
В принципе, в город из нашего отделения можно было сваливать не только по выходным, когда в корпусе оставались одни санитары, но и по рабочим дням, сразу после обеда. Единственное условие — приходить ночевать в больницу, иначе могли лишить прогулок, а в случае протестов — отправить в закрытый блок. Как-то в один из таких дней в середине недели я сильно загулял и в пьяном кураже пригласил Таню Блэк перенайтать «к себе в дурдом». Она на такое романтическое предложение тут же согласилась.
Глубоко за полночь я, взобравшись на забор, постучал в окошко нашей палаты. За стеклом появилась заспанная физиономия Семена. Рама приоткрылась. Я, уже вполне кондиционный, с шумом ввалился в палату, наступив в темноте как раз на того самого, который «ходил по воде». Водоход вскрикнул и, дернувшись, сбросил меня на пол. Падая, я сшиб с тумбочки его склянки с лекарствами и какие-то чашки, разбудив Химика. Тот — видимо, наученный опытом тюремных шухеров, — тут же вскочил с кровати и моментально врубил свет. В меня впялились три пары глаз с безумным выражением, как у поднятых из спячки шатунов:
— Ты чего так поздно? Все спят!
— Да я не один, я с бабой…
Не успел народ как следует оценить мою шутку, как на подоконнике появляется абсолютно бухая Блэк и делает двумя пальцами победный жест «виктори»:
— Хелло, мэны!
Немая сцена…
Поделиться книгой: