Помоги проекту - поделись книгой:
Владимир В. Видеманн
Запрещенный Союз: Хиппи, мистики, диссиденты
Предисловие
Настоящее произведение представляет собой автобиографическую сагу о неофициальной, потаенной жизни в СССР. Сюжетно в ней переплетены две темы: богемно-диссидентское подполье в Прибалтике и России и авантюрные путешествия пипла в Среднюю Азию.
Первая тема касается истории появления в Эстонии движения хиппи, распространения в СССР психоделической культуры «детей цветов» и их мистики в формате нью-эйджа. Но в советской мистической среде можно было встретить не только хиппи. Диссиденты и авантюристы, художники и ученые, психиатры и силовики пересекались на оккультных шабашах в салонах парапсихологических обществ и на подпольных уроках йоги. Наиболее передовая часть этого магического легиона прорвалась в Среднюю Азию и сформировала там уникальное подполье с привлечением местного материала. Описанию среднеазиатских реалий, где местное общество существовало в условиях симбиоза формализованной советской власти и феодально-кланового хозяйства, посвящена вторая тема. Мистический Восток суфийских мавзолеев и тайной науки исмаилитов сочетается с портретами членов ЦК КПСС в чайханах и реальным коммунизмом махалли (родовой общины). Здесь тоже были свои хиппи, мистики и диссиденты, часть которых установила обратную связь с Москвой, Питером и Прибалтикой. Тайные секты, нелегальные религиозные сообщества, самиздат, спецслужбы, снежный человек, иностранные агенты, масоны, богемные тусовки, валютчики и новые русские — весь этот калейдоскоп типажей присутствует в ткани книги, воспроизводящей атмосферу малоизвестного широким читательским кругам современной России культурно-идеологического андеграунда эпохи позднего СССР. Все события даются в хронологическом порядке и строго соответствуют действительности. В качестве документальных свидетельств приводятся выдержки из личных дневников отдельных героев повествования, фрагменты из частной переписки с ними, а также материалы из СМИ и других источников. Автор широко использует два типа сленга: хипповый спич и мистическое арго в духе нью-эйджа. В главах про Восток много местных слов и выражений. Вместе с тем настоящее произведение не является простым механистическим фиксированием событий по дневниковому принципу. В тексте присутствуют множество аллегорий и символических сцен, скрытых от непосвященных за вполне «медицинским» описанием реальности. Широко представлены различные измененные состояния (от легкого сдвига до тяжелого бреда), контекст которых важен для восприятия общей концепции произведения, написанного в традициях русского психоделического реализма (реальность как трип).
Описанные ниже события охватывают более десяти лет. Автор еще успел примкнуть к первому, вудстокскому поколению «детей цветов», которые начали появляться в СССР во второй половине шестидесятых на смену стилягам и попсовикам. В это же время в Советском Союзе стало складываться правозащитное движение, с которым автору также довелось столкнуться. На диссидентском фланге противостояния советской системе, между хиппи и правозащитниками — как наименее и наиболее политизированными социальными кластерами, — располагались творческие люди (музыканты, художники, режиссеры) и мистики, предъявлявшие собственные счета реальности.
1. Хиппи в Эстонии. Как это начиналось
В 1968 году в журнале «Вокруг света» была напечатана статья аса советской официозной журналистики Генриха Боровика «Хождение в страну „Хиппляндию“»: «Нынешнее общество бесчеловечно. Оно уродует человека с детства, еще в семье. Прививает ему жизненные принципы стяжательства. Хиппи предлагает: человек должен стать наконец самим собой. Для этого — ячейка общества, не семья, а коммуна. Детей воспитывать сообща. Ребенок должен воспринимать сложный облик общества, не повторять повадки и взгляды своих родителей. Система жизни — коммуна индивидуальностей. Каждый живет, как хочет, делает, что хочет. Проявляет себя, как ему угодно. Институты современного общества, которые калечат людей, — роскошь, богатство, собственность — надо уничтожить. Жизнь должна быть проста. Механизация уродует людей. Ближе к природе. Долой войну. Долой войну во Вьетнаме. Долой Джонсона. Любовь, а не война…» Для меня, тогда тринадцатилетнего подростка, этот материал стал настоящим откровением. Невероятное безумие хиппового образа жизни просто ошеломляло. Я до сих пор помню описанные Боровиком сюжеты о том, как хиппи разбросали со зрительского балкона нью-йоркской биржи доллары, вызвав настоящую панику в брокерском зале; как некий волосатый путешествовал в самолете бизнес-классом, купив отдельное место для своей гитары; как человек, завернутый в армейское одеяло, гордо носил на шее амулет в виде стеклянной пробирки, в которой ползала живая муха… Ну надо же, живут же люди!
Подростковый максимализм, конечно, не мог после всего этого просто так молчать в тряпочку. Тем более что к началам поп- и рок-культуры того времени я уже был некоторым образом причастен — через музыкальные передачи «Голоса Америки», «Радио Люксембург» и финских телепрограмм, принимавшихся в родном Таллине с помощью специальных приставок кустарного производства. В том же году я облачился в свой первый «хипповый» наряд: джинсы индийской фирмы Milton's, за которыми стояли невероятные очереди любителей попсы всех возрастов, и коричневую фланелевую рубашку, к спине которой я пришил отодранный от обивки стула кусок темной кожи с тремя магическими буквами, собственноручно выведенными белой масляной краской: «POP». «Рор» [ror] — периодически слышал я за собой голоса русскоязычных прохожих, пытавшихся озвучить непонятную для их менталитета абракадабру. Как сказал один из родоначальников хиппизма Эбби Хоффман: «Ясность — не наша цель. Наша цель — сбить всех с толку. Нас не понимают — и это замечательно: понимая нас, они нашли бы способ нас контролировать».
В том же году в Таллине прошел первый в СССР рок-фестиваль. Это историческое событие состоялось в воскресенье 28 апреля в кинотеатре «Космос». Несмотря на полное отсутствие публичной рекламы, толпа собралась такая, что она стала мешать движению транспорта. Сам объект был взят в двойное кольцо оцепления: первое, малое, — из ментов, второе, внешнее, — из мореходцев. Тем не менее задержаний не было. Это, видимо, потому, что публика была в основном эстонская, корректная. Русский рок такого, конечно же, не потерпел бы! Зал был, естественно, переполнен, народ тащился три часа подряд. Выступали исключительно местные команды: Kristallid, Mikronid, Poissmehed, Langevad Tähed, Virmalised, Poppojad.
Я ходил на фестиваль в сопровождении старших товарищей-попсовиков, которые еще не называли себя хиппи, а скорее примыкали к стилягам. Классическое облачение попсовика предполагало прежде всего максимально широкие клеша́ из зеленого бархата, желательно — с красным шелковым клином, в котором горело бы несколько лампочек из новогодней гирлянды (батарейка — в кармане); снизу штанины подшиты зипперами. Пиджак — пиратский: с длинными фалдами, вельвет или бархат, золотые пуговицы. Мы уже бренчали на гитарах битловские хиты: «Dizzy Miss Lizzy», «Twist and Shout», «Money»… Ранние роллинги, Kinks… По домоуправлениям и в Домах культуры создавались вокально-инструментальные ансамбли, в которых подростки упражнялись в игре на электрогитарах и ударных инструментах. Выступали в основном на школьных танцах, даже ухитрялись на этом зарабатывать. На танцах в клубах сцену держали более маститые коллективы, уже не школьные. И репертуар у них был позабористее: «Зеппелин», «Крим»…
Осенью 1969 года в Таллине при моем непосредственном участии открылся один из первых в городе хипповых клубов — «Раку» (Raku). Так назывался зверосовхоз по разведению черно-бурых лисиц, который находился практически в черте города, между Кивимяэ и Мяннику. Мой папа работал в те годы директором тамошнего Дома культуры и, как человек творческий, однажды предложил мне поучаствовать в организации совхозных танцев:
— Ты же играешь в рок-группе? Вот и давайте, будете выступать у нас в клубе!
Рок-группа — это сильно сказано. Мы иногда собирались с приятелями побренчать на акустических гитарах, имитируя битлов и роллингов, пару раз даже выступали на школьных вечерах, но чтобы регулярно играть на танцах… На наш первый вечер в «Раку» пришли человек десять, в основном сотрудники клуба и их знакомые. Мы, конечно, покуражились. Я, подражая Джерри Ли Льюису, поездил задом по роялю. Вместо ударной установки у нас был позорный пионерский барабан с отстойной тарелкой, напоминавшей по саунду звяканье кастрюли. Гитары с самодельными адаптерами пустили через клубные усилители. Народ в зале, конечно, подпил; пары жались по углам; свет, за исключением сценического «юпитера», вырубили. Но такой расколбас, безусловно, не отвечал ожиданиям ни самого народа, ни, конечно же, администрации клуба. Ведь речь-то шла о том, чтобы заработать на танцах левую кассу!
Я предложил папе привлечь альтернативную группу со всеми делами. И такая вскоре нашлась: музыкальный коллектив под романтическим названием Lüürikud («Лирики»). На самом деле это был крутой хардкор. Волосатые парни в потертой джинсе играли в основном песни Led Zeppelin и аналогичные «тяжелые» хиты. Надо сказать, вместе с ними в клубе появилась и специфическая публика, навалившая по наводке самих музыкантов. Это была самая что ни на есть продвинутая эстонская рок-хип-сцена. Моего папу — бывшего чекиста, изгнанного из органов за пьянку и считавшего, что земной жизнью управляют инопланетяне, — мало волновало соблюдение на общественно-культурных мероприятиях во вверенном ему заведении морального кодекса строителей коммунизма. Главное — это сборы. Поэтому он принципиально не вмешивался в процессы становления молодежной контркультуры в подотчетном ему учреждении. В «Раку» можно было все: хоть креветкой, хоть раком… Плати рубль за вход — и «огонь по штабам»! В огромном фойе стояло два бильярдных стола, которые активно использовались сторонниками входящей тогда в моду теории фри-лав. Мне была выделена на втором этаже клуба отдельная комната, которая была превращена в эффективный чилаут. Напитки — с собой. Но главный отрыв происходил, конечно, в зале, на танцполе. То есть буквально на полу.
Моим личным вкладом в альтернативную культуру тех лет стал так называемый «Раку»-рок, а говоря точнее — рок на спине. Началось с того, что группа очень ретивых хиппов, заслышав первые аккорды «She's Just a Woman», упала, мотая хайром, на колени и вознося трепещущие руки к потолку, украшенному лепниной и мозаикой в духе неоантичной эстетики соц-арта. Наша компания, понятное дело, отставать никак не могла. При этом дух свободы диктовал максималистские решения. Недолго думая, я бросился на танцпол прямо навзничь, спиной, имитируя движениями конечностей нечто вроде эпилептического припадка. Понятное дело, что все «наши» тут же подхватили тему, а вслед за ними и остальные. После этого в промежутках между «танцами» с пола практически никто не поднимался в ожидании новых тем соло-гитары и драм-басовой секции. Все это продолжалось где-то около года, до следующей осени, когда в клубе затеяли ремонт и хипповые шабаши там прекратились. Думали — ненадолго, но процедура затягивалась, и пипл нашел себе новую точку отрыва — в клубе пожарных «Притсу»[1].
Площадь Победы (ныне Свободы), или по-эстонски Выйду-вяльяк (Võidu väljak), — это самый центр города. Здесь устраивались официальные демонстрации и парады. Наша семья до 1970 года жила буквально за углом — в примыкающем к гостинице Palace сером доме с человеческой фигурой на фронтоне. В дни, когда на площади проходили советские праздничные шествия, весь квартал перекрывали для «посторонних». При этом наш дом оказывался внутри зоны оцепления. Из нашего двора можно было через арку выйти прямо к задней стороне правительственной трибуны. В детстве я любил бегать сюда смотреть военные парады. К концу шестидесятых на Выйду-вяльяк стали собираться местные стиляги, мажоры и попсовики — модная публика, уже начавшая отращивать волосы.
В шестьдесят девятом на площади появились первые хиппи: хайрастые в тертых «левиса́х», они же меломаны. Тут, на пятачке за торговыми киосками, шел интенсивный обмен контрафактной западной аудиопродукцией в ярком глянце фирменных упаковок: «Meet the Beatles», «Aftermath», «Electric Ladyland», «The Piper at the Gates of Dawn»… Я тоже тут бывал периодически, включившись в меломанскую сеть сначала на уровне школьной ячейки (подростки из параллельных классов), затем — районной (знакомые из других школ). Значительная часть иностранных пластинок попадала сюда, на площадь, через моряков-загранщиков, включая курсантов мореходки, среди которых, кстати говоря, можно было встретить не только расчетливых дельцов (чего еще ждать от торгового флота!), но и страстных собирателей западных LP.
Обычные смертные могли коллекционировать лишь магнитофонные записи, которые тем не менее делались с оригинального диска. Конечно, практиковалась и запись с записи, но это уже для непосвященных. Как правило, рядовой меломан получал на ограниченное время одну-две пластинки, которые сначала записывал себе, а потом пытался, опять же на время, обменять на что-либо равноценное. Для этого нужно было обзванивать других меломанов, выясняя возможности и условия чейнджа. Каждый LP имел свой рейтинг в зависимости от группы и альбома. Один высокорейтинговый диск можно было обменять на два-три низкорейтинговых. Престижные пластинки стоили от ста рублей и выше, средняя цена обычного альбома была от 30 до 60 рублей при типичной для СССР месячной зарплате 120 рублей. При этом коллекционеры высшей категории имели в запасниках десятки альбомов! Одними из первых серьезных хиппи-меломанов, с которыми мне пришлось познакомиться, были такие люди, как Александр «Сассь» Дормидонтов[2], Лео Пихлакас, Вова Верхоглядов, Паап Кылар[3]…
К весне 1971 года на площади уже собирались все ключевые «волосатые» города, а также залетные бродяги из разных мест СССР. Среди завсегдатаев пятачка были такие люди, как Петька Пузырь, Костя Захаров, Саша Кунингас, его подруга Ирка Лягуха и ее подруга Лёлик, Наташа Джаггер, Валера Журба, Патрик, Стейтс, Володя Будкевич, Влад Одесский, Энди… По субботам весь народ ходил в «Притсу», двухэтажное здание из серого бутового камня и с пожарной каланчой, стоявшее на площади Виру, до которой с Выйду-вяльяк было пять минут ходу. Некогда это был клуб МВД, и именно здесь, на танцах, познакомились мои родители. А теперь народ глушила набиравшая обороты группа Toonika, репертуар которой на девяносто процентов состоял из кавер-версий Deep Purple и Black Sabbath. В «Пожарке», помимо местного пипла, выступали также заезжие гастролеры.
Самым волосатым среди всех был человек с густыми черными патлами аж по самые локти, которого все звали Лео[4]. Как выяснилось, он специально приезжал из Питера на эти танцы — оторваться и помотать хайром. Благо таллинские менты за волосы так шибко не прихватывали, как их российские коллеги, да и за драную джинсню не очень-то мели. Одним словом, почти Запад. Встретил я там и двух лакированных мальчиков из Москвы — тоже хайрастых, но не в «левисовой» рванине, а в модных шелковых рубахах и полосатых брюках стиляжьего вида: золотая молодежь типа смогистов[5]… Ну и само собой разумеется, в клубе толпились хиппицы с распущенными волосами, в фенечках и побрякушках а-ля Вудсток. Разогревшись под «Айрон мэна», мы впадали в полный «параноид» с перспективой зарубиться на всю «блэк найт» где-нибудь в темном углу с батлом нелегально пронесенного на танцы бухла…
Иногда администрация клуба пыталась ограничить хипповый беспредел и устраивала перед входом фейсконтроль с задачей не пропускать никого в джинсах, а молодых людей проверять еще и на наличие галстука. Но эти рогатки в отношении дресс-кода достаточно легко преодолевались: вместо галстука к шее прикладывался завязанный узлом носок, а что касается джинсов, то кто-нибудь просто выбрасывал из окна дежурные брюки, в которые, прямо поверх джинсни, облачался очередной фрик, чтобы потом вновь выбросить их из окна другому. Так, в одних и тех же брюках, могла пройти через заветные двери целая компания. В некоторых случаях, правда, особо ретивые и подпившие пытались сразу, без маскарада, лезть в окно на второй этаж. Опять же — на билете сэкономить…
Однажды во время очередного «параноида» я обратил внимание на человека с мефистофельской бородкой и черными кудрями до плеч, который трясся в полном экстазе, размахивая руками и запрокидывая голову как бы в эпилептических конвульсиях. Правда, отрывался в зале подобным образом не он один, но кудрявый всех перехлестывал по какому-то совершенно запредельному драйву. Уже после танцев, когда вечер закончился, он подошел к нашей интернациональной компании и сообщил, что в ближайшие выходные в семидесяти километрах от Таллина состоится тайный сейшн рок-группы Keldriline Heli («Погребальный звон»).
Это была в то время одна из самых авангардных эстонских команд, особенность которой состояла в том, что она исполняла в основном собственные вещи, а не кавер-версии известных хитов (чем грешило подавляющее большинство ранних советских рок-коллективов).
На этот сейшн я поехал автостопом вместе с Владом и еще одним хмырем, которого Влад мне представил как мексиканца Роджера, якобы путешествующего стопом по свету. Этот Роджер в самом деле имел вид латиноамериканца: черноволосый, с небольшой бородкой и усиками, в яркой цветастой рубахе и потертых джинсах. Мы втроем вышли на Ленинградское шоссе. Это был мой первый автостоп в жизни. Роджер свернул самокрутку. Это был мой первый в жизни джойнт. Мы довольно быстро добрались до пункта назначения и, едва высадившись из авто, свернули еще одну «козью ногу». К тому моменту, когда начался сейшн, я уже был обкурен совершенно в хлам, при этом не вполне догоняя как новичок, в чем, собственно говоря, состоит этот специфический кайф.
Всего на лесной концерт собрались несколько сот человек. Формально это были какие-то дни молодежи на селе, а по сути — самый что ни на есть рок-ивент. Причем, несмотря на волосатость публики и ее экстравагантный прикид, здесь совсем не было ментов — ну прям ни одного! Фигуры появившихся на импровизированной сцене музыкантов я наблюдал снизу, полуразвалясь на травке среди знакомых и незнакомых тел. Все вокруг было словно подернуто сюрреалистической дымкой, а когда заиграл сам бэнд, усиленно квакая запредельной электроникой, фантасмагория сейшна обрела законченный формат самого психоделического события в моей семнадцатилетней жизни. Когда совсем стемнело и зажгли прожекторы, народ принялся прямо-таки реветь от восторга, вздымая к взошедшей на низкое северное небо луне руки с растопыренными пальцами. Роджер с Владом с голыми торсами раскачивались в шаманистическом трансе, Куня с Лягухой мотали хайрами, я просто орал во все горло — так мне было хорошо…
Тем летом народ стал подыскивать новое место в центре города для зависалова. Слишком много стало пипла для крошечного пятачка на Выйду-вяльяк, да к тому же напротив — и горисполком, и отделение милиции, да и просто слишком на виду. Совершенно спонтанно выбрали «Песочницу». Это был детский парк на площади Виру, прямо напротив «Пожарки». Тут и осели. Каждый день собирались человек по двадцать и больше. Появились новые для меня персонажи. Например, Аист — долговязый юноша в войлочной шляпе, шинели и сандалиях на босу ногу, который курил трубку. В основном с планом. Лидка Лонг-нос — длинноволосая худосочная девица с большим носом. Нинка Сосулька — очень маленького роста барышня, тоже с длинными волосами, черными, как у цыганки. Блондин Бирути из Каунаса. Рижанин Цеппелин. Рок-барды Жаконя с Пушкевичем из Кадриорга[6], вживую исполнявшие композиции из мюзикла «Hair»:
Однажды Влад пришел в «Песочницу» и всех пригласил в театр «Эстония» на балет. Билеты туда стоили недорого, но дело было не в них, а в его приятеле Коле:
— Надо парня поддержать, у него премьера.
Это означало, что Коля будет танцевать в кордебалете «Щелкунчик». Наша джинсово-босячная группа смотрелась в классических интерьерах театра неким диссонансом, вызывая легкое перешептывание среди завсегдатаев заведения в адекватном месту и времени облачении. При этом премьера стала воистину уникальным интерактивным перформансом нового стиля. Время от времени, в совершенно, казалось бы, банальных местах, часть зала разражалась бешеной овацией, которую спонтанно подхватывала вся аудитория. Этим импульсивным ядром была наша группа, которая начинала хлопать, как только на сцене появлялся Коля. Вот и получилось, что на протяжении всего балета бо́льшая часть аплодисментов досталась Николаю — анонимному гению безликой массовки…
У Коли на квартире, состоявшей из комнаты и кухни на первом этаже в небольшом деревянном доме на улице Мичурина, часто собирались любители пыхнуть: Влад, Вова Будкевич, Куня, Энди, Аист, рижская блондинка Илона и московская блондинка Алена. С этой Аленой я познакомился в рейсовом автобусе Таллин — Пярну. Как выяснилось, мы оба ехали в этот маленький эстонский курортный городок на некий сейшн типа рок-фестиваля. Всю дорогу Алена мне рассказывала содержание своего любимого фильма «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?». И еще — сюжет другого классного фильма, «Easy Rider». Таким образом, я соприкоснулся с экзистенциалистскими азами нонконформистской культуры нового авангарда — «детей цветов».
В Пярну на автовокзале тусовалась целая «цветочная» толпа, которая, постоянно разрастаясь, покатила по шоссе куда-то в пригород, якобы на фестиваль. Пипла было сотни две, никак не меньше. Причем очень много явно местных фриков в полукарнавальных прикидах: и в крестах, и в серьгах, и при бусах, и в рейтузах… Аист шел в бурлацкой шляпе и длинной армейской шинели, из-под которой торчали голые ноги в сандалиях… Но сейшак в конечном счете оказался очень вялым: местная сельская группа на открытом воздухе, дискотечные мелодии. А тут еще и дождичек… Потянулись назад в город. Мы с Пузырем отправились к железнодорожной станции. По пути встретили Лео из Питера. Он только что приехал стопом в коляске мотоцикла. Под дождем. В джинсах, кожаной куртке и комнатных тапках из кошачьего меха. Пошел вынести мусор, встретил на улице знакомого, рассказавшего что-то про сейшн в Пярну, и тут же, не заходя в квартиру, отправился голосовать. Узнав, что все закончилось, Лео очень расстроился. Но зато мы успевали к вечернему балу в «Притсу». Лео расцвел. Пузырь достал пузырь. Электричка дала свисток, и мы отъехали на танцы…
Тем летом на эстрадной площадке в Кадриорге периодически выступали различные рок-коллективы. На концерте литовской группы «Гинтарели» я познакомился с Эдиком Схаком, которого все звали Малышом.
— Ты чего такой лысый? — спросил он меня.
— Менты подстригли, — ответил я.
— Большой был хайр?
— Во! — Я поднес ладонь к плечу.
На самом деле меня подстригли не менты. Я сам сдал себя парикмахерам, последовав примеру своего приятеля Миши Михалкина, который обрил башку наголо якобы в знак протеста против наезда администрации школы на его кудри под Мика Джаггера. С тех пор его прозвали Ибрагимом (по имени лысого черкеса из фильма «Угрюм-река»). В то время Миша активно ухаживал за девочкой из своего класса Наташей: бил окна по ночам, заворачивая булыжник в любовную записку, расписывал подъезд и стены близлежащих домов граффити, сочинял песни… Я уже позже смекнул, что бритье налысо — поступок из этой же серии, а вовсе не какой-то там протест. А зачем же я-то побрил голову? Этот вопрос передо мной безуспешно пытался ставить директор нашей школы, подозревавший, видимо, руку барбер-копа из ближайшего отделения милиции: «Просто так?.. Не верю!» Точно так же думали, вероятно, большинство моих учителей и соучеников. И еще Ибрагим сказал, что в десятый класс он не пойдет, а сразу направится в одиннадцатый вечерней школы, где на занятия можно ходить всего лишь пару раз в неделю. Надо ли говорить, как мне, только что надевшему залатанные «левиса», не хотелось возвращаться в советское учебное учреждение с жестким бихевиористским контролем! Случай расставил все точки над i.
Весной 1971 года я заканчивал девятый класс. Ибрагим тоже. После сдачи весенних экзаменов наш и параллельный классы решили поехать на несколько дней в Нелиярве[7], оттянуться с палатками на озерах. Отправились человек сорок, за старшую была химичка, классная руководительница параллельщиков. Наша компания — я, Марка, ее сестра Алка, Наташа-Спортсменка, Цветиков и Бернштейн — отправилась отдельно от всех остальных, дикарями. Водки прихватили с собой целую авоську. Закуски — только символически. Ни палаток, ни одеял не брали вовсе. Вопрос даже не ставился — такой был драйв. Уже в Нелиярве разместились в полукилометре от лагеря наших школьных сотоварищей, прямо на песчаном берегу у одного из озер. Поначалу, конечно, хорошо было: водочка, костерок, девочки… Проснулся я от легкого озноба. Рядом без задних ног дрыхнет Марка. Я оглянулся: Алка с Бернштейном лежат в низине; вон там — Цветиков, и чуть подальше, у дотлевающего костерка, Наташа. Неужто мы прямо так, на земле, до самого утра и вырубились?
Я решил для начала освежиться в озере. А там идешь-идешь — и все мелко… Наконец зашел-таки подальше, отплыл — и на ту сторону. Озерцо не очень большое, теплое. Подплываю к другому берегу, начинаю выходить на сушу и тут вижу, как люди мне за спину пальцами показывают. Я оглянулся и не поверил своим глазам. Весь противоположный берег был застлан сизым дымом. Я сразу понял, что это разгорелись от утреннего ветерка не совсем пригасшие костры вчерашних сатурналий, а вслед за ними — трава. Интересно, а как же наши? Они проснулись или?.. Я снова бросился в воду и усиленно погреб на ту сторону водоема. Уже подплывая, услышал из-за леса тревожную сирену пожарной команды.
Выйдя, как человек-амфибия, из дымящихся вод лесного озера, я растолкал по-прежнему спавшую компанию с истерическим криком: «Пожар!» Огонек в самом деле полизывал довольно большую площадь вокруг нашего стойбища, выжигая сухую травку и уже переходя на зеленую. Народ, надо сказать, несмотря на похмельный синдром, включился очень быстро. Похватали вещи, оставив кастрюли, и рысью бросились в заросли. Оказалось — в самый момент. Уже через минуту на бережке стояли пожарная машина, фургон скорой помощи и ментовской уазик с синей мигалкой. Мо́лодцы в скафандрах принялись заливать пеной прибрежную лагуну, мы же отправились по тропе вдоль озера к лагерю наших одноклассников.
Там, как выяснилось, пьянка тоже шла, не утихая, вторые сутки. По лагерю шатались поддатые фигуры с батлами. Я залез в палатку к Роме, своему другану-меломану:
— Послушай, там за нами менты приехали с пожарными, мы тут у вас перекантуемся немного по-тихому, пока те не уедут. Если что — мы с вами, чтобы без вопросов, о'кей?
— Так они уже здесь были. Думали, что это наши подожгли, но химичка сказала, что там отдельная группа. Так они вас не застали?
— Ушли в последнюю минуту…
— Водки хочешь?
Водка была припрятана в личных вещах, причем даже у девочек. Все это всплыло накануне вечером, когда химичка встретила на территории лагеря шатающуюся Таню Белых, после чего обнаружила у той в палатке сразу несколько бутылок беленькой и еще несколько — у ее соседки. Потом пошел тотальный шмон, а народ активно налег на запасы, чтоб добро не пропало… При этом химичка почему-то была твердо уверена, что именно я изначально совратил Белых на пьянку, а всю нашу альтернативную компанию организовал в качестве неподконтрольной алкогольной базы. Еще бы! Ведь она видела нас в электричке с авоськами, полными водки. А тут еще менты с пожарниками… Ну уж они-то наверняка разберутся с этими поджигателями!
Когда я вышел из Роминой палатки со стаканом водки в одной руке и сигаретой в другой, мой взгляд встретился со взглядом химички. Она осмотрела меня с головы до ног, и у нее началась истерика. Она рвалась броситься с моста в речку, и пьяные девочки с верещанием упорно висли на ее невероятно сильных в аффекте руках. Под причитания педагога и общий гвалт подпитых барышень на мост въехала карета скорой помощи:
— Что тут у вас происходит?
— Человеку плохо!
— Пострадал при пожаре?
— Да нет, просто нервы!
Надо сказать, персонал скорой оказался квалифицированным: сразу поняли, что тете плохо. Сделали ей укол, завернули в одеяло и увезли в нервно-паралитический диспансер — поговорить с доктором, проверить голову… После этого химичка написала директору школы жалобу на меня и Белых как инициаторов в Нелиярве пьяного безобразия с опасными последствиями, потребовав исключения из учебного заведения.
Я объявил маме, что иду в вечернюю школу, а заодно пригрозил устроиться работать куда-нибудь на производство. Идея начать зарабатывать собственные деньги здесь и сейчас невероятно манила. Меня взяли на электротехнический завод имени Ханса Пегельмана учеником резчика. Работа состояла в том, чтобы наклеивать некие кварцевые пластины на железные болванки, которые потом на подносе загружались в аппарат, где пластины разрезались мощными струями воды на маленькие квадратики. За смену мне нужно было сделать около двадцати подносов. Каждый отнимал минут двадцать. Можно было ускорить процесс резки, но тогда качество продукта не достигнет норматива. Я работал, как доктор, в белом халате и отдельном кабинете. Это была небольшая комната, где стояли сам резак, а также огромный стол и полки с болванками и кварцевыми заготовками. Еще тут была печь, с помощью которой готовился горячий клей для пластин.
Однажды я пришел на смену с сильного похмелья, не выспавшись, и, загрузив поднос, прикорнул прямо на столе. Проснулся от какого-то странного гвалта вокруг. Открываю глаза и вижу вокруг странных людей в белых халатах и шапочках, удивленно пялящихся на меня. Это была некая производственная комиссия, совершенно некстати именно в это утро проверявшая работоспособность персонала. Меня моментально из резательного кабинета убрали. Начальник цеха предложил: «Пойди на курсы повышения квалификации. Это у нас на территории, в административном корпусе, каждый день с утра лекции читают…»
Я походил туда пару недель. Здесь собиралась в основном молодежь, человек по пятьдесят. Люди тщательно записывали в конспекты телеги лекторов о неких физико-химических процессах и системах их измерения. В общем, тут готовили каких-то инженеров-технологов локального профиля. Этого мне еще не хватало! Иду к начальнику цеха объяснить, что эти курсы не для меня. Оказалось, он меня уже из цеха перевел в состав обучающегося коллектива молодых специалистов электротехнического производства. Но там нужно периодически зачеты сдавать, иначе отчислят. Интересно, куда могут отчислить меня?
Получалась забавная ситуация. На инженерские курсы можно было в принципе не ходить: там никто не проверял посещаемость, главное — сдать зачет. В других цехах меня не ждали. Если бы не пропускной контроль на входе, фиксировавший отсутствие лица, можно было бы на работу вообще до получки не являться. Легально покинуть территорию производства можно лишь после одиннадцати часов, с началом обеденного времени. До этого момента мне приходилось коротать на территории завода два часа, которые я проводил в основном в мастерской у Сережи Стейтса. Как выяснилось, он вдвоем с напарником работал в цехе, где производили некие пластмассовые трубки разных диаметров. Тут можно было спокойно посидеть, пыхнуть, выпить спирта, который периодически приносил из транзисторного цеха нечесаный беззубый блондин Вася Каменский.
— А что, — говорит мне Стейтс, — ты тут сидишь? Давай к нам, в пятый цех, в подсобники! У нас как раз человека ищут. Работа реальная с девяти до десяти, потом в основном сидим. Опять же — спирт с девочками. У нас ведь женский цех…
В самом деле, может, лучше в пятый подсобником, чем так маяться в непонятке? Да и деньги вроде те же. Работа в самом деле оказалась не бей лежачего. С девяти до половины десятого мы с Васей и еще одним напарником грузили на складе тачку канистрами с кислотами и развозили их затем по цеху. Потом нужно было закатить десяток баллонов с газом на специальный помост к лифту. В одиннадцать мы шли в магазин за дешевым крепленым «Солнцедаром»: рабочий день фактически заканчивался. На последнем этаже заводского корпуса у нас была своя каптерка, обставленная диванами вокруг стола. Отсюда вела лестница на крышу. В хорошую погоду можно было устраивать настоящие гулянки. С высоты десятого этажа открывался невероятный вид на город. Зимой отсюда было весело кидать вниз снежки…
Однажды нам пришлось закатывать баллоны к лифту уже после того, как мы приняли на грудь. И приняли, надо сказать, хорошо. Но кураж взял свое: щас мы их сделаем! Вася положил первый баллон на специальную двухколесную каталку и с легкого разгона взбежал на помост к лифту. Я последовал за ним. Но на середине подъема каталка вывернулась у меня из рук и опрокинулась; баллон, выпав из нее, покатился назад, прямо на стоявшие там, словно кегли, другие баллоны. Рванет или не рванет? Кегли посшибало, но не рвануло. Сделать вторую попытку мне уже не дали…
Бо́льшую часть свободного времени я проводил на репетициях группы, которую мы к тому времени организовали с Крухелем. Она называлась Extra Mural Interment, что переводится с английского как «погребение вне городских стен» — оммаж моде на чернуху в духе саббатов. Мы делали изрядную часть репертуара «Тоники», дополняя ее собственными тяжеловесными композициями типа «Спящей крысы, летающей в деревянном макинтоше». Играть приходилось в основном по средним школам на танцевальных вечерах. Вместе с нами в качестве сопровождения часто приходила знакомая тусовка, дополнявшая колорит сейшна. На роль вокалистки я пригласил свою старую (еще по детсаду) знакомую Таню Белых. Поскольку едва ли не половину музыкального багажа нашей команды составляли вещи Black Sabbath, то Таню так и прозвали: Блэк (подразумевалось Саббат). Тембр ее голоса чем-то напоминал Дженис Джоплин — как и длинный, всклокоченный хайр до самой задницы. Выпив водки, Блэк выдавала «War Рigs», пав на колени и мотая патлами в шаманистическом угаре нордического хард-рока:
Она так жгла, что несколько раз школьные администраторы останавливали танцы и просили «девочку больше не петь». Мы на это грозились уехать с вечера, и компромисс какой-то всегда находился, например: «Петь будет, но из-за кулисы». И Блэк оттуда исполняла, прихлебывая из батла вермут, «Hand of Doom»:
Первомайские праздники сопровождались в Таллине небывалым сейшаком и карнавалом, которые были устроены коллективом нашей группы Extra Mural Interment по случаю Международного дня солидарности трудящихся в помещении домоуправления, где мы репетировали и хранили свои музыкальные причиндалы. Это был изолированный двухэтажный особняк, окруженный со всех сторон большими газонами. Пришли наши фаны, пришла большая московская команда, — всего десятка два человек. Бухла взяли серьезно. Надрались, выкатили аппаратуру, врубили ток. Кто-то обнаружил шкафы с театральными костюмами, народ стал переодеваться: кто в пирата, кто в кикимору… Нарядившись, ломанулись на улицу, устроили беспредел на газоне, потом вернулись в особняк и добили остаток спиртного. Даже не помню, как оттуда уходили. На следующий день как ни в чем не бывало приходим с Крухелем в домоуправление, а там чудовищный бардак. Начальство говорит: «Вчера, на праздники, какие-то хулиганы устроили здесь погром. Видимо, что-то искали… Слава богу, ни инструменты, ни аппаратура не пострадали. Видимо, на автопилоте действовали. Пострадал костюмный фонд домоуправления. Ну и пару стекол кокнули». Странно, что никто не вызвал милицию. Вероятно, подумали, что это плановое праздничное мероприятие сотрудников ЖЭКа.
В то время у таллинских хиппи еще не было привычки собираться где-нибудь в кафе. В основном обитали в общественных местах: скверах, парках, танцплощадках. Заходили, конечно, куда-нибудь кофейку попить, но так, чтобы на целый день, — еще нет. Подобные посиделки были больше прерогативой арт-богемы, облюбовавшей кафе «Пегас» и «Москва». Хиппи предпочитали флэты, по возможности превращавшиеся в коммуны. В центре города подобными тусовочными местами были точки у Коли-балеруна, у Куни в Старом городе, у меня на площади. Но главным оплотом хипповой жизни выступала древняя двухэтажная деревянная изба Сасся в Кивимяэ. Сассь, один из старейших эстонских хиппи, занимался тем, что шил модные штаны по фасону джинсов всем желающим. За 10 рублей, из материала заказчика. Видимо, именно поэтому россияне, часто гостившие здесь, но не знавшие эстонского языка, полагали, что имя Сассь происходит от английского size (размер), в то время как это было просто сокращение от Александра (типа Саша). Интересно и то, что, как позднее выяснилось, в документах таллинской Конторы[8] Сассь проходил именно как «Сассь = Сайз» — аноним с невыясненным бэкграундом. Видимо, следователи были русскоязычными и тоже не врубались, что речь идет не о кличке, а о подлинном имени.
Я помню Сасся еще по «Раку» и даже по Старому Томпа. Так называли Дворец культуры молодежи им. Яна Томпа (эстонского коммуниста, казненного властями Первой Эстонской Республики за участие в прокоммунистическом путче в 1924 году), который был одним из ранних форпостов эстонской рок-музыки и располагался в здании бывшей штаб-квартиры средневекового ливонского братства Черноголовых — военизированной корпорации молодых купцов, привилегии которой сохранялись до провозглашения эстонского национального государства в 1918 году. Впервые я попал в Старый Томпа в период ракуских сейшнов, на выступление легендарной группы Коoma[9]. Это было нечто вроде «Зеппелин» и Заппы в одном флаконе. Главный хит команды назывался «Я чищу свои зубы кровью…». В известном смысле ребята действовали в эстетике прото-панка, опередив историю на десятилетие. Средневековый антураж Дворца молодежи усиливал сюрреалистическое впечатление. Казалось, какой-то колдовской силой, неразделимой с ритмами тяжелого рока, духи средневековых алхимиков и чернокнижников перенеслись в главный церемониальный зал массивного каменного фахверка с фасадом венецианского палаццо.
Здесь же, в Старом Томпа, я познакомился с Кастрюлей и Кристи — ужасно волосатыми и ужасно обтертыми хиппанами в тотально заплатанной голубой джинсне. С ними у меня связан первый опыт знакомства с «наркотиками». Помню, как еще старшеклассником прочитал в газете о новой накрывшей Запад напасти: наркотиках. Что это конкретно такое и как оно действует, понять из заметки было невозможно. Тут описывались в основном последствия злоупотребления, но никак не вызываемые наркотическими веществами состояния. И вдруг Таня Блэк, с которой мы учились в параллельных классах, рассказывает мне историю про какого-то странного человека, у которого можно ИХ достать! Причем бесплатно. Ну как тут откажешься?
Человек этот жил на Вышгороде, в средневековом доме, где не то что внешний — внутренний ремонт, видимо, не делался с пятнадцатого века. Толстенные кривые стены, маленькие окошки, приземистые потолки, совершенно непонятная логика разноуровневых внутренних пространств… Человек оказался пятидесятилетним фриком с помятой рожей и в совершенно несуразной полосатой пижаме. Говорил он тоже не совсем внятно. Поспрашивал Таню о «состоянии», потом сделал обзорную лекцию о конце света по материалам Новозаветного Откровения. Как сейчас помню гнетущее чувство, которое у меня вызывали пассажи про саранчу с человеческим лицом и прочие гадости, озвученные под мрачными средневековыми сводами гласом вопиющего в пустыне. Я тогда мало что понял, а теперь четко вижу: явный сектант — то ли баптист, то ли свидетель Иеговы. Наконец, бросив на меня безумный взгляд, хозяин спросил Таню:
— Ну что? Дать тебе еще лекарства?
— Да, давайте, — оживилась Блэк. — И еще моему приятелю, пожалуйста!
Еще раз покосившись на меня, проповедник вышел в другую комнату и через минуту вернулся, держа в ладони горсть зеленых горошин:
— Вот, вам тут хватит на некоторое время. Очень хорошее лекарство…
Что за лекарство, как называется, каковы дозы, эффекты, последствия — все это осталось за кадром. Мы с Блэк вышли на улицу, разделили урожай. Теперь нужно было его попробовать, узнать, что это за вещество, и попытаться продать его на черном рынке за бешеные деньги — так, по крайней мере, мне тогда представлялось. Но у кого узнать? Первым делом я обратился к своему знакомому фарцовщику Юре Саркисяну. Юра промышлял у гостиниц «Интуриста» шмотками и валютой, говорил по-фински и был знаком с массой иностранцев. Уж он-то наверняка должен знать толк в таких новомодных вещах!
Встречаюсь с Юрой, конспиративно спрашиваю:
— Наркотики нужны?
У него аж челюсть отвисла. Не ожидал, видимо, от тинейджера такой прыти.
— А что, есть? Можно посмотреть?
— Да вот, — говорю, — перепало по случаю от одного морячка…
«Морячка» — это чтобы проповедника не засвечивать. Ну и для легенды тоже: мол, пришел из загранки морячок, привез наркоты. Это вам не болоньей итальянской торговать! Показываю Юре горсть зеленых каликов[10], штук двадцать. Он берет одну горошину, внимательно ее крутит перед глазами, нюхает, пробует на язык.
— Дай мне несколько штук, я узнаю…
Отсыпаю ему пять-шесть горошин. Через пару дней встречаемся снова.
— Ну, — говорит Юра, — это очень сильный наркотик. Смесь опиума и кокаина.
— Ух ты! И сколько стоит?
— Думаю, где-то чирика полтора за штуку. Возможно, и больше.
— Так что, толкнем?
— Можно. Только я сам сначала попробую, как действует.
— Ну давай. Потом мне расскажешь. Чтоб зря вещество не переводить…
Иду я после нашей встречи и в уме деньги считаю. Сколько ж это выйдет, если всю горсть загнать? Сотни полторы, а то и больше! Надо бы проповедника еще растрясти. Только в следующий раз пойду один, без Блэк. Дай-ка, думаю, зайду в Томпа. Может, кому из хиппарей предложу. Пусть тоже протестируют, на всякий пожарный… Захожу в фойе — и тут же нарываюсь на Кристи с Кастрюлей.
— Привет! Как дела? Наркотики нужны?
— Что за наркотики? — В глазах ребят смесь ужаса и удивления.
— Да вот, знакомый фарцовщик достал. Смесь опиума и кокаина. Может, кому нужно?
— Покажи!
Достаю свою пригоршню. Зеленые горошинки в твердой оболочке. Выглядят очень сюрно.
— Дай попробовать. А то ведь непонятно, как они действуют…
Я выдаю каждому по штуке. Ребята глотают, не жуя. Стоим, курим, время идет. Пять, десять, пятнадцать минут.
— Что-то не тащит. Давай еще!
Выдаю еще по две штуки на брата. Не тащит. Через десять минут выдаю еще по две.
— Ну ладно, нам идти надо. Давай мы тебе потом расскажем, что было. Если затащит — найдем клиентов в полный рост!
При нашей следующей встрече они рассказали, как их потом затащило. Вернее, зарубило.
Поделиться книгой: