Кубинский рассказ XX века

Так разителен был контраст этих двух стыдливо, целомудренно и смущенно прижавшихся друг к другу девичьих фигурок, что я невольно остановился и засмотрелся на них. Невинность была блондинкой, ее сестра хорошенькой брюнеткой. Косые лучи солнца падали на две слившиеся головки, белокурые и темные локоны, смешавшись, рассыпались по двум личикам. Казалось, случай, сведший их вместе, решил предложить моему взору все самое прекрасное и грациозное, что только может быть в женщине. Но, несмотря на изящество черт и утонченное благородство другой девушки, Невинность влекла меня больше. Я снова и снова сравнивал ее стройное тело с одной из тех прекрасных антилоп, которыми столько любовался в зоологических музеях; желание, как отрава, разливалось во мне.

— Ты знаешь, какой у нас план? Мы устроим пикник на пляже около маяка… Это Габриэла придумала. Тебе нравится?

Бесцветное, невозмутимо гладкое море отвергало даже саму мысль о величии, но другого у нас не было. Повсюду, куда ни кинь взгляд, простиралась ровная, будто начертанная готовальней геометра, монотонная линия бесплодного берега. Песчаный пляж полого спускался к застывшей воде, постепенно переходя в морское дно. Необъятная серая равнина, похожая на стальную плиту, лежала до самого горизонта: тут и там над водой поднимались мели, а дальше все расплывалось, теряясь в туманной дымке. Взгляд скользил по однообразному, неподвижному простору, как по поверхности зеркала. Ни человека, ни лодки, ни рыбацкой хижины; это море, глубина которого едва достигала двух метров, казалось, не терпело ни малейшего проявления жизни в своем лоне и было так же бесплодно, как и окаймлявшая его земля. Постепенно страх перед этой безбрежной пустыней начинал прокрадываться в сердце. Постоянная слепящая белизна берега ранила глаз, а в застывшем, спящем воздухе бесшумно резвились такие же белые чайки.

Только маяк нарушал однообразие пейзажа, окружавшего дорогу, ведущую к тому месту, куда мы направлялись. Он стоял в миле от берега, и его маленький купол, выкрашенный в голубой цвет, был едва различим на пепельно-сером фоне океана. Там жил одинокий человек, никогда не показывавшийся на глаза. Не знаю, как кто, а я всякий раз, взглянув на это маленькое железное сооружение, заброшенное в море, испытывал глубокую тоску. И однако присутствие строения, воздвигнутого рукой человека, давало душе легкий отдых от унылых впечатлений пустыни. И снова сотни верст молчаливого, негостеприимного пляжа, развернувшегося белой однообразной полосой под палящими лучами солнца, бескрайний, сверкающий простор, без малейшего изгиба, без единой морщины, без какой-либо тени.

Мы расположились на узкой песчаной косе, которая, не доходя до маяка, погружалась в воду. Этот мыс во время прилива превращался в островок. Невинность радостно захлопала в ладоши: мелкий мягкий песок, который, словно пушистый ковер, ласкал ступню, изрешетили круглые дырочки, и целая туча маленьких крабов разбегалась у нас под ногами. Потом, наклонив голову, девушка стала напряженно прислушиваться, жестом попросив нас замолчать.

— Колокол! — вдруг, резко выпрямившись, воскликнула она и показала рукой вдаль.

Издалека доносились слабые удары, порой совсем умирающие, затухающие в пространстве. Звучал колокол, подвешенный на бакене, поставленном милях в семи от того места, где мы находились. Его звон долетал до нас благодаря царившей вокруг необыкновенной тишине и недвижности воздуха. В этом непрерывном набате, раздававшемся из глубины необъятного пустынного моря, было что-то настолько роковое, загадочное и унылое, что у меня сжалось сердце. Болезненный, навязчивый страх современного человека перед миром электричеством ударил по нервам. Невинность же, напротив, забавлялась, склонившись к самой кромке воды и вместе с низким накатом волн впитывала в себя далекие звуки. Она жила, словно чудесное дерево, черпая силы и гармонию в окружавшей ее среде, и всеми своими постоянно обостренными и настороженными чувствами воспринимала потоки оплодотворяющей энергии мира.

Когда она, раскрасневшись и вся светясь, повернулась ко мне, я едва смог сдержать возглас удивления. Это необыкновенное создание владело даром меняться внешне. Так в сумерках один оттенок цвета сменяет другой. Сейчас, казалось, все ее существо вобрало в себя испарения океана, волосы от соленой воды стали влажными, девушка пропиталась запахом водорослей, мокрых песков, моллюсков и была так же прекрасна, как и окружавшая ее суровая природа. Атлантический океан одарил Невинность новой красотой.

Я привлек ее к себе и хотел поцеловать. Она, смеясь, вырвалась и выразительно показала на Габриэлу, которая тихо сидела на песке, подобрав под себя юбку.

— Нет, нет, сегодня ничего такого: мы должны быть серьезными.

Я бросился за нею, она, открыв сильные загорелые ноги, побежала к сестре, громко хохотавшей над нашей немудреной игрой. Но вдруг Габриэла протянула руку, и Невинность покатилась по белому, влажному песку. Я ринулся на свою добычу, которая громко протестовала, чуть не плача от обиды:

— Пусти меня! Это нечестно! Мне песок в глаза попал. Пусти и давайте обедать.

Морской бриз пробудил нагл аппетит, и ее предложение было встречено с радостью. Азор, весело виляя хвостом, кружил вокруг нас. Я оставил девушек раскладывать на песке нехитрую провизию. Несмотря на тоскливую тревогу, которую вызывал окружавший нас пустынный пейзаж, я испытывал что-то похожее на внезапное обновление нашей любви и радость от раскрывавшихся перед нею новых горизонтов. Мне казалось, что их сияние осенила своим крылом тень наших родных сосен, которая пролетела по лежащим перед нами просторам. Здесь, у моря, среди распахнутых пространств росло и переливалось через край мое счастье.

— Тут нет тени, — сказала Габриэла.

— Тем лучше, — ответил я, — зачем она нам?

Невинность, наклонив голову, резала ножом сыр, и сквозь выбившиеся из прически непокорные завитки волос просвечивала загорелая кожа затылка и шеи. Вдруг, указывая на берег, она воскликнула:

— Нам теперь не уйти отсюда, нас окружает вода! За нами придется посылать лодку!

И действительно, прилив поднимался все выше, с каждой минутой перешеек косы, по которому мы добрались до ее конца, становился уже, отрезая нас от земли. Это еще больше развеселило девушек.

— А ну! За еду! Мы теперь как Робинзон на необитаемом острове. Когда у нас кончатся сыр и мясо, нам придется съесть друг друга. С кого же мы начнем?

Мы принялись за обед с тем нервным весельем, которое сообщает человеку уверенность в том, что он далеко от остального мира и, забыв условности, вновь возвращается к детству. Видневшиеся вдали маленькие островки медленно стирала поднимавшаяся вода. Маяк мягко покачивался в такт едва заметно начавшемуся в глубине огромной серой равнины движению.

Невинность, Габриэла и я ели прямо руками, что только удваивало наш аппетит.

— Робинзон был один, а мы можем заселить наш остров. Мы переженимся, и у нас будет много детей, — совершенно серьезно заявил я, внося свою лепту в эту легкую комедию, а может быть, мысленно сожалея, что мы действительно не находимся в пятистах лигах от всего цивилизованного мира. Какой прекрасной была бы эта жизнь, пусть даже и среди суровой природы!

— Вот, вот, мы поженимся! — воскликнула Невинность, которую переполняла детская радость. — Да, но нас всего трое… За кого же выйдет замуж Габриэла?

Она притворилась, что серьезно думает над судьбой сестры. На ее узком выпуклом лобике появилась недобрая складка, а уголки губ коварно приподнялись. Наконец, как-то странно рассмеявшись, она воскликнула:

— А, знаю! Габриэла выйдет замуж за Азора, так нас будет две пары! Азор, иди сюда! Имею честь представить тебе твою сеньору супругу!

Мы немного посмеялись, потом несколько минут прошли в молчании, каждый отдался во власть собственных чувств. Ясно звучал дальний набат колокола, затерянного в сверкающей дали и все сильнее раскачиваемого волнением прилива. Солнце припекало и начинало беспокоить. Нами овладело какое-то смутное томление, в котором, казалось, медленно растворяется воля. Чайки выписывали широкие круги над головой, и можно было подумать, что от их бесшумного полета еще больше застывало недвижное пространство. Некоторые чайки, срываясь с высоты за рыбешкой, пролетали в такой близости от нас, что мы различали серебряный отблеск их перьев.

Я обнимал Невинность за талию, прижимал ее к себе и мелкими поцелуями покрывал шею. Она уже не противилась: она уступала, отдаваясь мягкой настойчивости моих ласк. Сидящая по левую руку от меня Габриэла почувствовала явное смущение и нахмурила брови.

Мы смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Вдруг Невинность судорожно вздохнула и уронила голову мне на грудь. У нее уже недоставало сил сдержать хлынувшее чувство. Я отыскал ее губы и приник к ним долгим поцелуем. Он не походил на прежние: это был глубокий, как море, светлый и чистый, как небесный свод, поцелуй. Наши существа слились воедино, и девочка, опустив ресницы, впала в сладостное забытье.

Когда она пришла в себя, в ее зрачках еще сиял отблеск того счастья, которое она пережила за эти краткие минуты; словно испуганная им, Невинность приподнялась и посмотрела на сестру. Крупная слеза медленно катилась по щеке Габриэлы. Рядом с Габриэлой не было друга! Габриэла была одна! Невинность угадала силу этого невысказанного горя, и ей стало стыдно за свой эгоизм, за свое счастье: глубокое чувство сострадания проступило на ее разгоряченном лице.

— Поцелуй ее тоже! Бедняжка! — шепнула она, наклоняя мою голову к сестре. — Но только один раз, слышишь? Всего один раз, не больше.

Впоследствии я узнал, что Невинности давно уже нет в живых.

Перевела Н. Булгакова.

Хесус Кастельянос

АГОНИЯ «СЕРОЙ ЦАПЛИ»

Вернувшись в свой любимый край, я спросил о друзьях. Мой любимый край — это плоский каменистый берег, который дремлет, прихотливо изогнувшись вокруг глубокой впадины Карденасской бухты. Мои друзья — это суровые и простые люди: Лусио, промышляющий ловом рыбы-парусника, старая мастерица Хосефа, плетущая сети, Вьюн — мальчонка, помогающий ставить приманки, Пио — углежог, Гаспар-бедняк…

— Пио?.. Гаспар?.. Разве вы не знаете, что с ними сталось? Даже в газетах писали об этом.

И в темном углу погребка за рюмкой водки мне поведали жуткую историю, от которой разит морской пеной… «Во имя отца…» Простите, но я перекрещусь.

Об этом рассказал морякам сам Пио, когда его разум, как испуганная птица, рвался вон из-под черепной коробки. У этого Пио не было никакой фамилии, и он, надо думать, не помнил ни матери, ни отца, как будто его породили зеленые заросли мангров. Судя по седым волосам, пробивавшимся в буйной бороде, был он уже в летах, но, когда расправлял широкие, крепкие плечи, казался моложе. Поселившись вдали от людей, один на один с северным ветром, который свирепо проносился над этой глухой и безлюдной землей, он жег уголь в ожидании погонщиков, время от времени рисковавших забираться в такую глушь. Совсем рядом, рукой подать, другой углежог, негр Гаспар, тоже складывал костры из сухих обрубков мангров, икако[2] и тополя; на душе становилось легче, когда из лачуги Гаспара раздавался смех его жены и двух ребятишек, помогавших ему в работе. А дальше — никого, и вокруг — тишина. И над этим затерянным мирком, на фоне гор, прохладно синеющих вдали, медленно поднимались к небу две струйки дыма, такие робкие, такие кроткие, такие смиренные, как безвестная молитва бедняка.

Была тяжелая пора. На берегу под раскидистыми уверо[3] не звенели колокольчики погонщиков. В дальних лавочках, куда Пио и Гаспар изредка возили уголь, шли разговоры о кризисе, о том, что засуха всех разорила. Может быть… Они воспринимали это как нечто невероятное, ведь им казалось, что за покрытыми глазурью горами люди ухитрялись превращать в золото даже воздух. Прошло еще два месяца, и море начало реветь и покрываться белыми гребешками, предвещая осень. Ничего не поделаешь! Нужно было ехать в Карденас. Решили, что в город пойдет «Серая цапля» — старый, потрепанный бурями бот Гаспара; он заберет всех, чтобы никому не пришлось сидеть дома, поджидая других… Починили парус, смолой и паклей законопатили корпус. Негритята скалили зубы, белые, как кокосовое молоко.

Используя береговой ветер, который гнал посудину в открытое море, они подняли паруса навстречу солнцу, таявшему в пурпуре заката. На носу, рядом с мачтой, сложили тридцать мешков угля, а в середине примостились Пио и негритянка с ребятишками. Большая курчавая голова Гаспара, сидевшего сзади со шкотами на руках, темным пятном вырисовывалась на фоне янтарной береговой отмели. Вода в бухте была податливой и бесшумной, и «Серая цапля» с хорошо вычищенным килем легко танцевала на волнах, поскрипывая расшатанной в гнезде мачтой. Фок и кливер выделялись на светлом ковре неба, как крылья огромного пеликана.

Но у выхода из бухты, укрытой цепью мертвых, длинных, как крокодилы, отмелей, их ожидала белая полоса пены. Волны становились все выше и тяжелей, и «Серая цапля» вязла в них, как в кипящем клейстере, медленно продвигаясь вперед, словно предчувствуя опасность. Наконец им удалось войти в узкий фарватер между двумя захлестнутыми пеной островками, откуда с криком поднялась стая чаек. Соленый морской ветер яростно рванулся им навстречу, и бот затрещал, неуклюже кланяясь и зарываясь носом в воду. До самого горизонта гуляли огромные волны, увенчанные зыбким кружевом пены. Вдруг сделалось тихо, но ненадолго — с северо-запада снова налетел влажный порывистый ветер. Все труднее становилось бороться с морем, пробиваясь на простор большого залива. Гаспар убавил паруса и начал лавировать возле берега.

В момент наивысшего напряжения их баркас окутала тьма. Вдали вровень с водой замигал огонь, усеяв золотыми искрами набегавшие волны. Это был маяк Кадисской бухты, стоящий по ту сторону синей черты горизонта. На мгновение свет маяка заслонил темный силуэт чайки.

— Иисусе! — воскликнула, крестясь, негритянка. — Быть беде!

Все молчали. Гаспар разглядывал тучи. Вскоре ветер стал крепчать и бешено рвать паруса. Нужно было ставить рифы. Но и это не помогло. Внезапно налетевший шквал так накренил судно на левый борт, что парус зачертил по воде.

— Отдать шкоты! — закричал Пио.

Однако шкот, запутавшийся в утке, на миг заело, и несчастный, обессиленный парусник с людьми и грузом вдруг стал валиться на борт… К счастью, шкот наконец пошел, и мокрая блестящая мачта снова выпрямилась. «Серая цапля», застонав всем своим старым, разбитым корпусом и припадая на один бок из-за съехавшего балласта, опять повернулась носом к морю. Но тридцать мешков древесного угля исчезли в черной пучине. Алчные, безжалостные волны в один миг проглотили плоды трех месяцев тяжкого труда. Пио крепко выругался, а по лицу Гаспара скатились две большие слезы, когда он увидел выпученные глаза промокших до нитки негритят.

— Давай назад, — повелительно прохрипел он, снова закрепляя парус.

На мгновение им показалось, что они сбились с курса в сгустившемся ночном мраке. Но откуда-то из темноты снова покровительственно мигнул глаз маяка. Судно повернулось бортом к ветру, принимая на себя сокрушительные удары, от которых в ужасе закричали негритянка и ребятишки.

— Весла! Берите весла!

Негритянка, привыкшая лишь к рыбной ловле на солнцепеке, дрожала от страха. Гаспар упрямо силился закрепить парус. И тут, после резкого порыва ветра, мачта жалобно застонала и, переломившись у основания, рухнула на воду всей тяжестью своей оснастки. Это решило судьбу судна. Огромная волна ускорила катастрофу: через несколько мгновений корпус бота, сотрясаемый судорогами, точно тело больного животного, начал медленно переворачиваться, пока, вздрогнув, не встал кверху своим мокрым израненным килем. Вокруг отчаянно барахтались пятеро людей; вскоре они облепили киль, как крышу затопленного дома, где остается ждать только смерти.

И тут началось самое страшное — глава из Дантова ада. На шум воды, на запах человеческих тел откликнулась морская глубь — поверхность моря запенилась в легком водовороте, раздался всплеск, и, рассекая черный муар волн, невдалеке явственно мелькнул зловещий и омерзительный хрящеватый плавник. Никто не проронил ни слова, но всех прошиб холодный пот. Акула — враг более опасный, чем ураганы и пожары, — подстерегала их где-то здесь, поблизости… За первым всплеском последовал второй, третий, и вскоре образовался замкнутый круг — целое скопище акул и скатов, кусая друг друга, оспаривало будущую добычу, неотступно следуя за качавшейся на волнах разбитой посудиной, увенчанной, наподобие гребня, пятью призраками.

На перевернутом паруснике людей била дрожь. Глаз маяка невозмутимо и иронически подмигивал им, напоминая о могуществе человека — господина вселенной… А компания хищников проявляла нетерпение, и от воды, вспененной их неустанной возней, шло острое, едкое зловоние. Быть может, смелость придавал им голод, но только одна из акул, всплыв беловатой массой над волнами, вдруг сбоку напала на бот. У людей, сидевших на киле, вырвался вопль ужаса, и тут мальчуган, находившийся ближе к матери, ослабев, бесшумно соскользнул вниз.

— Хосе! Ты где? — закричала негритянка.

Послышался плеск; вспугнутый хищник вынырнул по другую сторону бота. Гаспар вздрогнул: длинная, проворная, как вьюн, самка акулы неслась прямо на мальчика. Раздался вопль пожираемого ребенка… Щелкнули челюсти, глухо заплескалась взбудораженная плавниками вода…

И тут негр Гаспар потерял голову: в дикой ярости, унаследованной от воинственных африканских предков, он бросился в воду с ножом в руках и бешено обхватил ускользавшую из-под него черную спину. Шесть, восемь, десять жадных акул «клюнули» на несчастного и, разодрав его тело в клочья, оставили теплое красное пятно на холодных тяжелых волнах.

Трое оставшихся в живых обезумели от ужаса. Бессмысленно, как во сне, они смотрели на происходившее, судорожно впиваясь ногтями в изъеденные доски киля. Ночь продолжала окутывать их своим мраком, но ветер, притомившись, начал спадать, мрачный плеск волны становился все тише и тише.

Проходили минуты, а может быть, и часы. Акулам надоело маячить возле пустой перевернутой скорлупы, и они мало-помалу сняли осаду. Внезапно легкий толчок нарушил всеобщее оцепенение. Обломок мачты, видимо, коснулся дна. Где-то совсем близко сверкнул слабый огонек. Спасены! Животный, безудержный эгоизм людей, только что избежавших смерти, заставил их забыть о погибших.

— На помощь! — взывали они во мраке.

Негритенок, легкомысленный, как любой двенадцатилетний мальчишка, недолго думая, слегка хлопнул по воде рукой и, убедившись, что акулы уплыли, бросился в море и достал ногами дно. Это наверняка был берег. Разорванный парус всплыл на поверхность. Мальчик мог стоять в воде и даже двигаться вперед. Негритянка пыталась удержать его, но безуспешно…

Так прошло несколько минут. Мальчуган, растворившийся в темноте, не отвечал на крики матери…

— Йейи… Йейи-и-и! — стонала она в слезах.

— Подожди, — пробормотал Пио, — он сейчас вернется.

Глаза негритянки не видели ничего: она как зачарованная уставилась на огонек, единственную светлую точку в кромешном мраке ее отчаяния. Потом медленно и неуклюже, тяжело вздыхая и хныкая, как ребенок, она всем своим грузным телом сползла в воду, нарушив равновесие лодки; корма, на которой скрючился Пио, подпрыгнула вверх. Сонная вода раздалась и приняла негритянку. И приняла, должно быть, с любовью, потому что голос ее постепенно стал затихать; а потом наступила тишина; потом — только безмолвная ночь и жалобные стоны шаланды.

Тогда с беспощадной ясностью открылся углежогу Пио весь ужас его одиночества. Быть может, недалеко была земля, где все спокойно спали под надежной крышей; быть может, где-то вблизи бороздили волны огромные океанские пароходы, сверкающие гирляндами огней, набитые счастливыми людьми, — моряками, делавшими карьеру, богачами, флиртующими на верхней палубе. Фабрики, наверное, еще содрогались от грохота машин, а в публичных домах не утихали разнузданные оргии… Только он, Пио, был затерянным и никому не нужным звеном этой бесконечной цепи стремившихся друг к другу, взаимно связанных человеческих существ. И никто не пошлет спасательной шлюпки на его поиски… Подняв вверх сжатый кулак, он громко проклиная звезды, иронически взиравшие с вышины на эту агонию, и мозг его постепенно начал заволакиваться чернильным мраком.

— Пора кончать! — сказал себе Пио и ринулся в море по направлению к огоньку, свет которого, казалось, образовал на волнах мерцающую дорогу к смерти. Вдруг дно исчезло у него из-под ног.

— Так и есть, — пробормотал он. — Боже мой!..

Но ему удалось вернуться назад и снова нащупать твердую почву. Устланная мягким песком отмель, куда их принесло волнами, внезапно заканчивалась уступом подводной скалы, которая под прямым углом обрывалась в бездну. А рядом с обрывом бесшумно и неудержимо несло свои воды морское течение; его не смогли преодолеть негритянка и ее сын.

Застыв на краю подводной пропасти, боясь сделать лишний шаг, потеряв из виду разбитый корпус посудины, несчастный простоял там до рассвета, который наконец улыбнулся ему, как заждавшаяся девушка. Поднимавшийся прилив не раз заставлял ею закрывать глаза и читать «Отче наш», готовясь к смерти. И были минуты, когда, захлебываясь, он вынужден был изо всех сил задирать подбородок, чтобы удержать на поверхности свое лицо, напоминавшее плавающую в волнах медузу…

Наутро его подобрали рабочие с землечерпалки, стоявшей у входа в залив за много миль от города. Потом они спокойно погасили сигнальный фонарь, тот самый фонарь, который был причиной трагедии этой ночи и невольно выполнил роль убийцы.

Когда Пио смог говорить и стал рассказывать эту историю, его речь неоднократно превращалась в бессвязное бормотание. А через несколько дней его пришлось увезти в больницу.

Перевел С. Мамонтов.

Карлос Ловейра

ПРИЕЗД ЦИРКА

Однажды утром в поселке на десяти, двенадцати, даже четырнадцати перекрестках появляются яркие, красочные афиши. Они возвещают о наиважнейшем событии, имеющем произойти со дня достопамятного визита Его Преосвященства, совершавшего турне для раздачи первого причастия полтора года тому назад. Прибывает Большой Мексиканский Цирк! В составе его труппы прославленный индусский Огнеглотатель, вызвавший восторги просвещеннейшей публики Англии, Франции и Европы; Геркулина — самая сильная женщина в мире, поднимающая зубами до семидесяти килограммов; Большой Бразильский Слон и Красавцы — потрясающая негритянская пара комиков, удостоенная Золотой Медали и лично получившая ее из рук Е. В. Короля Испании.

Цирк! Цирк! Цирк! Это слово врывается в каждый дом поселка, перелетает его границы, докатывается до сахарного завода, стоящего по ту сторону Сагуа-ла-Чика, и до прибрежного хутора, где живут черепичники. В поселке, на заводе и даже на хуторе звонкое, веселое, как сигнал утренней побудки, слово на время прерывает извечные местные сплетни и вызывает взрыв бурного кипения страстей в душах детского населения.

Ребятня должна полностью насладиться предстоящим великим событием; нельзя пропустить ни прибытия повозок с цирковой труппой, ни установки шатра на церковной площади, ни красочного вечернего парада, во главе которого торжественно пройдет оркестр из аккордеона, гуиро[4] и литавр, а в конце прошествует Большой Бразильский Слон, от старости потерявший бивни. Ради такого дела стоит поломать голову, и вот мальчишки пускаются на всякие выдумки. Один изобретает способ незаметно проникнуть на представление. Другие сговариваются выйти с редкой для них пунктуальностью точно к началу школьных уроков, чтобы, запрятав учебники под рубашку, наблюдать вступление артистов на главной дороге, которая, как известно, является прямым продолжением дороги из Энкрусихада.

Самые же отважные во главе с Баракутеем, сиротой, которого подобрал на улице и взял на воспитание местный приходский священник, пойдут прямо до Охо дель Агуа, за перевал, к развилке дороги и остановятся у начала проселка на Сан Хуан де лос Ремедиос.

Баракутей — самый настоящий чертенок. Он всегда готов помочь отслужить мессу на варварской латыни, которой его обучил падре; прицепить жгут пальмовой соломы к линялому мундиру старого члена муниципалитета; помочь переехать в другой дом целой семье, если ее глава занят утром на работе; дернуть за косицу первого в поселке китайца-центрифуговщика, возвращающегося с сахарного завода; полночной порой лететь сломя голову через поле на хутор за повивальной бабкой для готовой вот-вот разродиться соседки; метко запущенным камнем изобразить роскошное солнце на витрине аптеки. Никто не умеет быстрее его влезть на кокосовую пальму, так ловко, ухватившись за носовое кольцо, вытащить застрявшую в болоте воловью упряжку, ловить канареек, разбивать рогаткой уличные фонари, чтобы легче было опустошать фруктовые сады, пышная листва которых нависает над забором, или единым махом перебраться через речонку в самом ее широком месте.

Благодаря этим дарованиям Баракутей пользуется глубоким уважением и беззаветной любовью всех носящих короткие штанишки соседей, которыми он и командует вместе с Мигелем, другим сиротой, взятым под опеку хозяевами сахарного завода. Мигель — его соперник, сотоварищ и первый адъютант во всех коллективных предприятиях по истреблению местных собак.

Оба бесенка так и подпрыгивают на месте, так и вертятся в ожидании сладостного шума, который возвестит приближение цирковых повозок. А пока здесь, у Охо дель Агуа, пользуясь своей командирской властью, плутовской сноровкой и стратегическим талантом, они принимаются размещать толпу малышни в места, наиболее пригодные для того, чтобы таскать с деревьев фрукты, выкапывать бататы и разорять птичьи гнезда.

Впрочем, этим планам не суждено претвориться в жизнь, ибо издали, с дороги доносится долгожданный цокот копыт и скрип колес.

— А может, это патруль гвардейцев? — спрашивает самый маленький из оборвышей, не имеющий еще опыта в предприятиях подобного рода.

— Еще чего! Это повозки, — уверенно отвечает Баракутей, предварительно взглядом проконсультировавшись с Мигелем.

— Конечно, повозки, — подтверждает тот и вдруг испускает ликующий крик: — Акробаты!

— Акробаты! — во всю глотку орет ребятня и что есть духу во главе с Баракутеем бежит по дороге навстречу повозкам, которые, постанывая и покряхтывая, тащатся по глубоким пересохшим колеям.

В два часа пополудни повозки въезжают в поселок. Их три. Над ними возвышается тент из сшитых вкривь и вкось почерневших кусков брезента. И каждую тащат две пары мулов. На крупах бедных животных многочисленные кровоточащие следы стрекала, удары которого щедро расточались во время перехода по ухабистой дороге.

Впереди первой повозки, на одном из мулов, том самом, что умеет считать и выступает на арене, вынимая билетики с цифрами, торжественно ударяя в барабан, едет Тотико, неизменный Тотико, с лицом, обсыпанным пудрой, и в перкалевом жабо. Шествие замыкает серая, шелудивая, морщинистая громада сенсационного млекопитающего, уныло и сонно помахивающего хоботом. Акробатов эскортирует оборванное войско поселковых сопляков, среди которых отважными заигрываниями со слоном, шутками и дерзкими выходками особо выделяются Баракутей и его первый адъютант.

Время от времени ребячья толпа рассыпается. А затем мальчишки, хохоча во всю глотку, прыгая и хлопая в ладоши, будто маленькие дикари, снова собираются вокруг какой-нибудь старухи — «я сегодня ну чистый комок нервов», — которая со шлепанцем в руке вытаскивает из веселого хоровода удравшего с уроков внука, или принимаются строить гримасы за спиной разъяренного гуахиро, с ремнем в деснице преследующего своего лохматого отпрыска, упрямо прячущего букварь под рубашку.

Кортеж сворачивает за угол церкви. Прискакавший еще утром хозяин цирка уже успел расклеить афиши и прийти к соглашению с падре, что за ежедневную мзду тот предоставит для выступлений церковную площадь, на которой два негра уже начали очищать от бурьяна огромный круг. Повозки останавливаются. Циркачи немедленно приступают к разгрузке. Вместе трудятся и директор, и клоун, и канатоходцы, не говоря уже об униформистах. Постепенно собирается любопытствующая публика: кишит малышня, с разинутым от изумления ртом взирающая на подготовительные работы; по углам площади толпятся принаряженные застенчивые поселковые девушки, мечтающие о чудесах веселых балагуров-артистов, в которых они заранее готовы влюбиться; за девушками присматривают старухи, чье змеиное шипение не смолкает даже перед лицом великого события.

Вот уже готова яма для центральной мачты. Ломиком и киркой удаляются непокорные деревца. На вбитые по кругу колья насаживаются железные обручи. Разворачивается и растягивается брезент огромного шатра. Ставится будка для билетера. Раскладываются по порядку доски, из которых будет воздвигнут амфитеатр. Визжит пила, стучит молоток, раздается сухой скрип блоков, поднимающих жерди.

Мигель возвращается на завод, лелея слабую надежду отвертеться от неизбежной порки, а Баракутей, чтобы получить право бесплатно посмотреть представление, работает не покладая рук, всячески демонстрируя свое прилежание. Он уже сводил на водопой мулов. Притащил целую охапку тростника слону. Сбегал в мелочную лавчонку за шотландским бальзамом для самой мощной женщины в мире. И даже разнес по трем-четырем улочкам поселка несколько сотен программок.

И вот к тому моменту, когда уже воздвигнут большой шатер, а рядом с ним и малый, призванный служить гримерной, а также ночлегом для артистов; когда на верхушке центральной мачты плещется трехцветное с черным орлом посередине знамя страны, подарившей цирку свое имя, а униформисты наводят последний глянец — наполняют керосином огромные лампы, украшают ложи и поливают водой опилки на арене, — Баракутей становится закадычным другом и приятелем даже самого угрюмого из циркачей. Он почти член труппы и, раздувшись от гордости, задрав нос, снует туда и сюда, потрясая стоящих снаружи ребятишек рассказами о необыкновенных чудесах, которые ему выпало лицезреть в роскошных внутренних помещениях.

— Ну, кабальеро, клоун-то совсем спятил! Вот дурак! Излупил мула за то, что тот не захотел есть сардины из банки. Мать родная!

— Сардины из банки? А разве мулы едят сардины?

— Конечно, едят, балда. Это же мул, который умеет считать. Поэтому он как человек. А вот многие из вас, лупи не лупи, никак не научатся считать.

— Слушай, Баракутей, а женщина-силачка?

— Телеса у нее — во!

— Счастливчик ты, Баракутей! Все-то тебя любят!