Кубинский рассказ XX века

Кубинский рассказ XX века

ИЗ ИСТОРИИ КУБИНСКОГО РАССКАЗА

Истоки зарождения рассказа на Кубе уходят в прошлый век, а точнее, в его первую треть, когда опубликованные повествования кубинских авторов начали обретать форму и наполняться содержанием, соответствующим этому литературному жанру. Развитие интеллектуальной мысли на Кубе, в частности, прозаического творчества, доказывает закономерность появления рассказа на острове. Жизнь человека в те времена изобиловала многочисленными событиями, о которых рассказывали из уст в уста. Причем некоторые из этих историй записывались и, наконец, самые полюбившиеся и интересные, переработанные способными в литературном отношении людьми, публиковались. До первых новеллистических опытов на Кубе издавались мемуары, стихотворные произведения, сказки и всякие другие истории с придуманным сюжетом. Разумеется, на первых произведениях стояла печать влияния Испании — «матери-родины» всей испаноязычной Америки.

Выдающийся поэт Хосе Мариа Эредиа стал первым кубинским писателем, опубликовавшим в 1829 году первые кубинские рассказы. Это были три коротких повествования, или, как он сам их назвал, «восточные рассказы», ибо они были написаны в подражание восточной литературе и не имели ничего общего с кубинской жизнью.

В четвертом десятилетии прошлого века публикуют свои первые рассказы Хосе Викториано Бетанкур и Антонио Бачильер-и-Моралес, в которых прослеживается влияние писателей Европы и Соединенных Штатов. Появляются в печати первые опыты в малых формах Сирило Вильяверде, подготовившие его к будущему, ставшему классическим, роману «Сесилия Вальдес».

В середине века Рамон де Пальма после первых неудачных публикаций печатает «Пасху в Сан-Маркосе», который стал первым рассказом, построенным на кубинском материале.

Бурные политические события прошлого века: антииспанский «заговор эскалеры», с которым монархия жестоко расправилась, деятельность аннексионистов[1] и, наконец, десятилетняя освободительная война кубинского народа 1868—1878 годов затормозили развитие художественной литературы в стране. В последнее десятилетие прошлого века появляются рассказы Мануэля де ла Круса, предтечи модернизма поэта Хулиана дель Касаля и Эстебана Борреро Эчеверрии, чьи «Пасхальные чтения» пользовались успехом у его современников.

Первые авторы кубинских рассказов были выходцами из среды национальной буржуазии. Разумеется, классовая принадлежность не давала им возможности перешагнуть в своем творчестве через классовые барьеры. Поэтому в своих произведениях они не могли отражать чаяния всего народа.

Однако в литературе середины XIX века уже появились первые признаки, свидетельствовавшие о происходящем в стране сложном и разностороннем социально-политическом и этническом процессе — формировании кубинской нации. Этот процесс особенно усилился и углубился в период десятилетней войны 1868—1878 годов. К началу национально-освободительной войны 1895—1898 годов уже можно было говорить об окончании процесса формирования национального самосознания.

Освобождение Кубы из-под ига испанской монархии не принесло народу желаемых перемен, ибо страна была оккупирована армией Соединенных Штатов, которые проводили политику экономического и политического подчинения Кубы своим империалистическим интересам. Таким образом, официально суверенная Куба с 20 мая 1902 года и в последующие 56 лет, вплоть до триумфа революции 1959 года, была фактически полуколонией «великого северного соседа». Подобное положение дало право самим кубинцам называть свою родину «псевдореспубликой», «новоколониальной республикой» или «половинчатой республикой».

Первыми ощутили на себе бремя «псевдореспубликанской» экономики и политики городские и сельскохозяйственные рабочие, крестьяне, ремесленники, мелкие чиновники. Это бремя заставляло их объединяться, создавать собственные организации для борьбы за свои права. Лучше всего были организованы рабочие табачных фабрик, а особой активностью отличались столичные табачники. Они-то и начали первыми выступать в защиту своих экономических, а затем и политических прав. Активизация борьбы трудящихся была также и следствием роста их политического сознания, на которое оказывали влияние проникавшие в страну марксистские идеи и сообщения о политических событиях в далекой России: революции 1905 года и Октябрьской революции.

Разумеется, политико-экономическая зависимость распространялась и на социальное и духовное развитие кубинского общества. В наступившем периоде мирной жизни кубинские писатели не очень радовали любителей словесности своими сочинениями. И это в основном объяснялось крахом иллюзий, вызванным вопиющей действительностью «половинчатой» республики. Большинство из тех, кто сражался за свободу и независимость родины, стали понимать, что их мечты о подлинной независимости оказались несбыточными.

Экономика Кубы принимала однобокий характер, целиком зависящий от производства сахара и от его экспорта в Соединенные Штаты. В стране росла административно-управленческая коррупция, казнокрадство и взяточничество. Ловкачи всех мастей, спекулянты скупали захиревшие плантации, пустоши, которые потом приносили им огромные прибыли. Девиз «цель оправдывает средства» стал любимым среди политиканов и нуворишей тех времен, образы которых нашли блестящее воплощение на страницах романов Карлоса Ловейры «Генералы и доктора» и «Хуан Креол». В своем творчестве К. Ловейра разоблачал буржуазную благопристойность коррумпированного кубинского общества. Однако он не смог показать пути исправления пороков этого общества.

После сахарного бума («время тучных коров»), вызванного первой мировой войной, наступил спад, обернувшийся экономическим кризисом. Все это способствовало расширению и углублению революционного процесса по всей стране, что не могло не отразиться на творчестве наиболее прогрессивных писателей.

В эти годы рассказ завоевывает еще большее признание, он освобождается от риторики, а национальная, патриотическая тема становится в нем преобладающей. Кубинская новеллистика начала освобождаться от подражаний европейским писателям. Правда, писатели «первого республиканского поколения» впитали в себя не только европейские литературные тенденции, но и современные тенденции литератур Американского континента. Среди писателей того времени своей привязанностью к кубинской тематике выделялись Мигель де Каррьон и Хесус Кастельянос.

Писателей «первого республиканского поколения» объединяют патриотическая направленность творчества, идеалы борьбы против испанской монархии и, самое главное, чувство глубокого разочарования той политической и экономической ситуацией, в которой оказалась Куба после 1902 года. Они пытаются вникнуть в суть социально-политических событий на Кубе, поэтому в своих произведениях стремятся анализировать национальную действительность и критиковать ее отрицательные явления. Но в силу своей классовой ограниченности они не могли ничего предложить для их искоренения.

Мигель де Каррьон одна из самых ярких фигур этого поколения. В основном известный как романист, он добивается в своих рассказах ясной композиции и четкого сюжета, основанного на кубинской реальности.

К этому поколению относится и Армандо Лейва, «певец провинции», довольно плодовитый журналист и писатель, творчество которого получило признание только после его смерти.

Но, пожалуй, самым выдающимся мастером рассказа этого поколения был Альфонсо Эрнандес Ката́. Он придавал большое значение конфликту и композиции, а также раскрытию психологии героев. Однако кубинская тематика не занимала центрального места в его творчестве. Он был первым писателем Кубы, получившим международную литературную премию за рубежом. Ката и Кастельянос оказали положительное влияние на художественное формирование последующего поколения кубинских новеллистов.

Политические и социальные процессы первых двух десятилетий XX века как бы способствовали накоплению в кубинском народе революционного потенциала, который должен был проявиться в полную силу только в третьем десятилетии. Подъему революционного настроения в стране способствовали экономический кризис после первой мировой войны и известия, приходившие из молодой Советской Республики. Так, кубинцы впервые познакомились с творчеством М. Горького. На Кубе был опубликован на испанском языке «Бронепоезд 14-69» Всеволода Иванова, иногда печатались стихи Маяковского. В тяжелые времена мачадистской тирании была создана литературная группа имени Горького, пропагандировавшая советскую литературу.

Несмотря на жестокие политические репрессии, проводимые президентом Мачадо, пришедшим к власти в мае 1925 года, революционное движение крепло, постепенно охватывая все провинции страны. В августе того же года была создана первая коммунистическая партия, которая стала в авангарде этой борьбы. Третье десятилетие века было отмечено на Кубе творческими успехами в области литературы и искусства. Становится популярным имя Луиса Фелипе Родригеса, посвятившего свое творчество показу социальной действительности Кубы. В его произведениях панорама жизни кубинской деревни разворачивается во всей своей ужасающей реальности. Блестящий знаток народного языка, Л. Ф. Родригес смело вводит его в свои произведения, придавая им несколько печальный и иронический колорит. Он непримирим к социальным порокам, но его непримиримость направлена также и против неоколониальной политики Соединенных Штатов. Писатель своим творчеством как бы подготовил почву для последующего поколения литераторов, которых ныне именуют «вторым республиканским поколением», или «поколением тридцатых годов».

В этом поколении выделяются Пабло де ла Торрьенте Брау, Рубен Мартинес Вильена, Феликс Пита Родригес, Энрике Серпа, Дора Алонсо, которая в последние годы посвятила себя творчеству для детей.

Пабло де ла Торрьенте Брау отличался страстной публицистичностью во всем, что он писал. Он был политическим журналистом, сражавшимся в первых рядах коммунистической партии, гневно выступавшим против национальной реакции и империалистической политики Вашингтона. Известный общественный, политический и государственный деятель Кубы Рауль Роа как-то сказал о нем:

«Для Пабло де ла Торрьенте Брау профессия писателя никогда не была оторвана от практической революционной работы… Его слова и деятельность были гармонически и плодотворно связаны между собой».

Таким же был и современник Брау — Рубен Мартинес Вильена. Блестящий поэт и литератор, он оставляет творческий литературный труд, чтобы полностью отдаться революционной деятельности. В 1927 году он становится руководителем Кубинской компартии. С едким сарказмом Вильена говорит о своем разрыве с литературой:

«Я уничтожаю мои стихи, я презираю их, я раздариваю их, я забываю их. Они волнуют меня так же, как большинство наших писателей социальная справедливость».

С именем Рубена Мартинеса Вильены связан подъем революционной борьбы против тиранического режима Мачадо. Вильена был инициатором распространения демократических идей среди кубинской творческой интеллигенции, стремясь вовлечь ее в политические выступления трудящихся.

И Пабло де ла Торрьенте Брау и Рубен Мартинес Вильена написали не много рассказов, и все они пронизаны социальной тематикой, волновавшей прогрессивных людей Кубы.

Кубинские литературоведы часто подчеркивают, что в тридцатых годах «Куба открыла себя». Иначе говоря, в те годы в национальном самосознании кубинского народа произошли существенные перемены: творческие силы трудящихся и прогрессивной интеллигенции нашли выход в решительном продолжении борьбы за окончательную независимость своей родины. В произведения писателей тех лет вторгается национальная действительность с ее сложными политическими и социальными противоречиями. Этот процесс развивается по мере расширения в стране классовой борьбы. Таким образом, эти два процесса оказываются взаимосвязанными. В те годы рассказ становится еще более популярным: он несет в себе социальный заряд, его легче опубликовать в периодической печати и поэтому он более доступен широкому кругу читателей.

После свержения диктатуры Мачадо, с осени 1933 года на политической арене Кубы появилась новая фигура — Фульхенсио Батиста. Новоявленный политик сразу же проявил себя как поборник интересов «великого северного соседа», и вся его дальнейшая многолетняя деятельность стала подтверждением этого. Целых 25 лет, вплоть до дня своего бегства с Кубы — 31 декабря 1958 года, Батиста возглавлял реакционные силы. Борьба против Батисты, национальной олигархии и империалистических сил в сороковых и пятидесятых годах приняла широкие масштабы. Своего наибольшего размаха она достигла после 26 июля 1953 года, когда группа молодых революционеров во главе с Фиделем Кастро подняла восстание и атаковала казарму Монкада в городе Сантьяго-де-Куба.

Разумеется, в это критическое время прогрессивная творческая интеллигенция Кубы не могла оставаться в стороне от политической борьбы. Многие ее представители принимали в ней участие не только пером, но и сражаясь в повстанческой армии или ведя борьбу в подполье.

Писатели этого поколения — «третьего республиканского» — в большинстве своем поддерживали революционные идеалы кубинского народа. В этом поколении выделяется новеллист Онелио Хорхе Кардосо, который начал публиковаться еще в начале тридцатых годов, но известность приобрел только после триумфа революции 1959 года. Творчество Кардосо целиком посвящено народной тематике: людям деревень, далеких горных поселков, углежогам, рыбакам. Он знает в тонкостях психологию кубинских крестьян и описывает их талантливо и с любовью. Творчество его хорошо знакомо советскому читателю, так как большинство его рассказов опубликовано на русском языке. Говоря о своем художническом кредо в обращении к читателям в сборнике, изданном в 1974 году в Москве, он написал:

«Я верю в положительное доброе начало в человеке; верю естественно и просто, не принуждая себя и не рассуждая».

Кроме рассказа О. Хорхе Кардосо, в настоящий сборник включены также произведения таких писателей этого поколения, как Элисео Диего, Самуэль Фейхоо, Рауль Гонсалес де Каскорро. Все они, начав публиковаться до Революции, как бы связали своим творчеством две эпохи в истории Кубы: годы борьбы против Батисты и годы послереволюционного становления новой социально-политической и экономической формации.

Революция 1959 года вызвала к жизни новые творческие силы народа, особенно проявившиеся в невиданном прогрессе национальной культуры после полной ликвидации неграмотности в стране, в 1961 году. Литература стала любимым детищем кубинцев, и мы можем смело говорить о «литературной революции» в стране. Факты подтверждают это. Стоит обратиться только к одному, из них: расцвету романа как жанра. Анализ литературы Кубы 40—50-х годов нашего века показывает, что тогда рассказ занимал превалирующее положение. Правда, уже в те годы появляются первые романы Алехо Карпентьера, который в последние двадцать лет стал одним из ведущих романистов в мировой литературе. Масштабные и разносторонние перемены в стране после революции, по-видимому, потребовали от писателей и больших литературных форм. Так началось на Кубе второе рождение романа. Однако это не означает, что рассказ потерял свое значение. Наоборот, он стал разнообразнее и, как следствие, — популярнее. В настоящее время за счет появления новых жанровых форм возможности новеллистики расширяются. Так, например, в стране начала формироваться детективная и детская литература, которая до 1959 года не существовала, и на книжных полках появились детективный и детский рассказы.

В послереволюционные годы выдвинулась целая плеяда питателей (некоторые из них — ровесники революции), наиболее популярные из этих представлены в настоящем сборнике: Густаво Эгурен, Анхель Аранго, Имельдо Альварес Гарсиа, Ноэль Наварро, Мануэль Кофиньо, Энрике Сирулес, Серхио Чапле, Уго Чиноа, Хесус Диас, Хулио Травьесо, Мигель Кольясо и Лисандро Отеро.

Большинство из них уже публиковалось в Советском Союзе, а М. Кофиньо, Л. Отеро, Х. Травьесо известны нашему читателю также и как авторы интересных романов.

Эти писатели послереволюционного поколения неразрывно связаны в своем творчестве с революционной действительностью Кубы. В своих произведениях они раскрывают внутренний мир современного им кубинца, поднимают вопросы социалистического строительства и проблемы взаимоотношений отцов и детей, защиты родины и добровольного труда на плантациях сахарного тростника, стройках и предприятиях. Они активно вторгаются в жизнь своего народа и показывают проблемы, которых не было четверть века назад и которые присущи только социалистическому образу жизни.

Сейчас уже можно говорить о росте художественного мастерства этих писателей и даже о зрелости некоторые из них. Их творчество глубоко национально и патриотично по своему содержанию, оно стало боевым оружием Коммунистической партии Кубы в ее идеологической и пропагандистской деятельности.

Ю. Погосов

Мигель де Каррьон

НЕВИННОСТЬ

Каждый раз при воспоминании о той наивной любви, о том, теперь уже столь давнем эпизоде моей жизни, меня охватывает внезапная нежность, и я чувствую, как мгновенно обновляется все мое существо. На душу словно веет струящееся откуда-то сверху освежающее дыхание счастья. Что тут сказать? Сердцу не прикажешь, у него свои необъяснимые законы. Я люблю этот чистый уголок моего прошлого и, когда начинаю цепенеть от холода жизни, ищу в нем прибежище.

Было мне двадцать два года, и я любил прелестное создание, которое тоже любило меня. Не значит ли это, что мне принадлежит весь мир? Трудно сказать, когда началась наша любовь; может быть, она и не отмечена каким-то особым моментом озарения; скорее всего мы просто встречались и мило болтали, сами не подозревая о том, что происходило в нас, пока однажды, прекрасным весенним днем, под ликующее пение влюбленных птиц вдруг в неосознанном порыве наши руки не переплелись. Я жил в изгнании. Что за беда! В двадцать лет легко обретаешь родину на любом клочке земли, по которой ступает твоя нога.

В ту пору моим любимым занятием была охота. Она скрашивала скуку мирно тянувшихся праздных дней. Я подолгу бродил безбрежными песками, густо поросшими сосной, составлявшей единственную красоту этого бедного уголка Флориды. Со мною была моя собака Азор — величавое породистое животное, блистательно оправдывавшее славу своих предков. Пейзаж здесь однообразен и уныл, почти пустынен; бесконечными рядами тянутся стволы сосен, а ноги по самую щиколотку тонут в песке, который, кажется, умирает от жажды. По временам на широких вырубках возникают низкорослые, ровно подстриженные апельсиновые рощи, темно-зеленые листья которых, увенчанные гирляндами свежих цветов, на краткий миг радуют ваш взор. А потом та же самая картина простирается до самого горизонта: те же островерхие, застывшие сосны; та же бесплодная иссушенная равнина; тот же неумолчный гул ветра, от которого словно натянутые струны поют ветви и который, столько его наслушавшись, перестаешь слышать.

Я породнился с этой дикой природой. Целыми днями я бродил с ружьем в руках, всей душою впитывая в себя величие широких безлюдных пространств. Впереди бежал Азор, прыгая через репейники и крапиву, держа хвост по ветру и будто крыльями взмахивая ушами над головой. Застигнутая врасплох дичь выпархивала из своих тайных убежищ, и резкий звук выстрела на мгновение будил бор, убаюканный колыбельной песней ветра, далеко отзываясь в прозрачном воздухе, словно в огромном пустом шаре.

Однажды утром, когда я старался отыскать в этих безмолвных, необъятных просторах душу, такую же живую душу, какая пылала во мне, мы познакомились. Меня переполняло неясное, острое желание, неосознанная потребность разделить с кем-нибудь избыток бившей во мне ключом жизни. Я прилег на поляне, рассеянно погладывая хлебную корку, оставшуюся от немудреного завтрака, когда вдруг, повернув голову, увидел, что рядом со мной стоит девушка и чуть смущенно разглядывает меня. Ей едва ли исполнилось шестнадцать, но сложена она была хорошо и влекла к себе взор, словно аппетитный, налитый соками, зрелый плод. Ее отличавшееся почти живописной простотой платье не скрывало таившихся под ним пленительных сокровищ. Мы посмотрели друг на друга и, не сказав ни слова, улыбнулись. Мы уже были друзьями.

Целый день девушка и я провели вместе, смеясь и болтая, как два старинных, встретившихся после долгой разлуки товарища. Мое ружье умолкло, и Азор, лениво позевывая, бросал на меня нетерпеливые взгляды. Только поздним вечером мы вдруг спохватились, что у обоих с утра не было ни крошки во рту, и распрощались, даже не назвав своих имен.

— До завтра, правда?

— Да, до завтра.

На следующий день, еще затемно, я уже шел по дороге к лесу: мною владело какое-то странное, лихорадочное возбуждение, прогнавшее сон и поднявшее с постели. Помню, как я мучительно старался чем-нибудь заполнить время до нашей возможной встречи и как трудно мне это давалось. В конце концов я решил избрать самый дальний путь к тому месту, где мы встретились накануне. По дороге кролики выскакивали у меня из-под ног, и, казалось, убегая, они строили гримасы, смеясь над моим молчавшим ружьем. Помню также, что, еще издали узнав нашу вчерашнюю полянку, я устремился к ней, но… моего милого друга не было!

Никогда не забуду того чувства отчаяния, в которое поверг меня этот простой факт. Я обвел окрестности безнадежным взором и впервые почувствовал, что в лесу чего-то не хватает, впервые мне стало в нем скучно. Потом я поспешно двинулся в направлении, куда она удалилась вчера вечером, когда мы расстались, упрямо обыскивая мелкие поросли кустарника и осматривая верхушки деревьев, словно какое-то смутное предчувствие шептало мне, что девушка здесь. Передо мной сквозь гигантскую колоннаду, образованную тысячью сосен, рассеянных по всей долине, открывался широкий горизонт. Вдруг за одним из стволов раздался звонкий, свежий смех и мне навстречу, вприпрыжку, будто деревенский дурачок, поспешила светлая фигурка. Это была она.

Щеки ее отливали румянцем, глаза сияли. Чтобы наказать ее за эту проделку, я, сделав вид, что никого не заметил, повернул обратно и пошел на ту самую поляну, где так долго и тщетно искал ее. Девушка молча последовала за мной. Мы остановились, и я стал жадно вглядываться в нее. Она тоже с наивным любопытством рассматривала меня.

— Как тебя зовут? — вдруг спросил я.

— Хакоба. А тебя?

— Меня Родольфо.

Вот так просто, без всяких церемоний, мы представились друг другу. Нам казалось, что мы уже были очень давно знакомы. Кто объяснит мне, в чем причина этих внезапно вспыхивающих влечений, которые неподвластны одному из самых жестоких законов, придуманных человеком, чтобы мучить себя, — закону времени? Но мне тогда было не до размышлений, я ощутил, как меня захватило что-то неведомое, что увлекло за собою, и я без раздумий отдался мягким порывам пробуждающегося чувства.

— Твое имя красивее моего, — задумавшись, проронила Хакоба.

— Да, да, красивее, но отныне и впредь, — воскликнул я, озаренный внезапным вдохновением, — ты будешь зваться не Хакоба, а Невинность. Понимаешь? Невинность — вот твое новое имя. И если бы здесь была вода, я бы заново окрестил тебя!

Воды не было, но в моей фляге было вино, и мы весело выпили его в час обеда, который я разделил с моей новой подружкой. Потом, помню, меня удивило, что она с такой беззаботностью проводит целые дни на свободе, и я захотел узнать что-нибудь о ее семье. В ответ Хакоба весело рассмеялась. Она сказала, что живет рядом, и показала куда-то вправо, где над лесной поляной в спящий воздух поднимался прямой столбик дыма. Там лежал маленький хутор, скрытый от нас деревьями и густым кустарником. В их семье было пять человек: отец, мать, два младших братишки и она. Отец, старый кубинец-эмигрант, возделывал небольшой апельсиновый сад и продавал в городе дрова; мальчики и Хакоба с утра до ночи носились по сосновому бору, а мать занималась домом, где очень часто оставалась почти в полном одиночестве. Ее братишки редко гуляли вместе; они поделили лес, и каждый царил в своем королевстве. Я находился во владениях, принадлежавших ей.

С тех пор мы с Хакобой встречались постоянно. Это была нежная идиллия на свежем воздухе, которую, клянусь, не смущала даже тень какой-нибудь грешной мысли. Хакоба от души развлекалась, застигая меня врасплох, когда я, не найдя ее, мрачно, уставя глаза в землю, с ружьем на плече, проходил мимо, а она неожиданно выбегала мне навстречу, будто косуля выскакивая из своего тайника. Любые меры предосторожности, любые попытки предупредить ее, разгадав ее маленькие хитрости, оставались бесплодными: девочке гораздо лучше меня были известны самые потаенные уголки заселенных соснами безбрежных пространств, и, когда я меньше всего ждал этого, она внезапно появлялась у меня на пути. Хакоба была душой этих пустынных мест, той самой душой, которую я тщетно искал раньше, и, казалось, ее улыбка и грациозная живость движений несут в себе благоухание и гармонию самого бора.

Таилась ли во мне подсознательная мысль о ней как о женщине? Думала ли она о мужчине? Повторяю: я никогда в это не верил. Азор, Хакоба и я составляли чудесную троицу, и, может быть, как раз моя собака стала первым посредником нашего рождающегося союза. Ведь именно на прекрасной голове животного, когда мы вместе ласкали его, впервые встретились наши руки. А может быть, колдовские чары леса опутали нас и связали нерасторжимыми узами пробуждающиеся полудетские желания. Однажды, когда я пристально разглядывал девушку, мы вдруг в едином порыве потянулись друг к другу и слились в долгом поцелуе. Стояло ясное утро, теплый и сухой воздух источал аромат смол, вверху улыбалось небо, и среди редких кустиков травы, растущей у подножия деревьев, копошились и звенели насекомые.

С тех пор наши прогулки приобрели более интимный характер. Невинность стала серьезнее. Своими огромными голубыми глазами она пристально всматривалась в мои и надолго умолкала, погрузившись в таинственное внутреннее самосозерцание. Однажды, когда я, строя устрашающие гримасы, смеясь, твердя, что сейчас откушу у нее кусочек губы, хотел поцеловать ее, она резко, почти грубо, оттолкнула меня.

— Нет, нет! — воскликнула девушка. — Не забывай, что мы уже не дети.

Я рассмеялся, а она рассердилась. Ей хотелось, чтобы ее любили по-настоящему. Почему я не люблю ее так, как ей хочется? Но когда я спрашивал, в чем же состоит ее желание, она не могла мне ответить: Хакоба сама этого не знала. Порой девочка разражалась горьким плачем, крепко обнимала меня за шею, и ее хрупкое, нежное тело сотрясали судорожные рыдания. Огромное неясное желание зрело у нее в груди и душило.

— Нет, ты мало меня любишь… Я не умею объяснить… но чувствую, что ты недостаточно любишь меня.

Чарующее безмолвие бора поглощало сетования этой не завершившейся полной близостью любви. В подобные унылые, тоскливые минуты мы старались в усталости, вызываемой движением, найти забвение от страшного напряжения души и предпринимали долгие прогулки, истощавшие последние силы. Тщетно! Сколько раз, когда Невинность шла впереди меня и я смотрел, как ее стройная, худенькая фигурка ныряет под ветвями, мгновенная дрожь пробегала по моему телу.

Платье едва скрывало хрупкое тело, в котором во всей своей влекущей красоте уже расцветала зрелость. Лес стискивал нас крепким объятием. Глухое безмолвие этих пространств проникало в меня, било по нервам, давило, как что-то физически ощутимое, и часто, испытывая странное головокружение, я прикрывал глаза.

Вечерами, по возвращении в гостиницу, я бросался на постель, и мой мозг начинал пылать от ослепительных видений, и сердце переполнял огромный, доходящий до боли, восторг счастья.

Порою, когда гнет полуосознанных, мучительных желаний не давил на нас, мы резво бегали по лесу, веселились и были готовы смеяться с утра до ночи. Характер моей милой подружки оставался детски шаловливым. Именно в эти незабываемые дни ее нежная и страстная душа открылась мне во всей своей полноте, и я наслаждался очарованием ее расцветающей юности. К этому странному сочетанию застенчивости и дерзости, стыдливости и беспомощности, лукавства и беззаботности я испытывал такое влечение, которое, признаюсь вам, позже не пробуждала во мне никакая другая женщина. Восхитительное создание, выросшее и развившееся на воле, на лоне природы, было, как и природа, полно противоречий и чудесных чар. Невинность обладала неиссякаемой любознательностью и здоровой жестокостью и ничего не боялась. Не значит ли это, что ей были неведомы ухищрения кокетства, с которыми женщины столь ловко пользуются своей слабостью? Нет, в этой врожденной, естественной безмятежности и состояло ее главное очарование. Когда Азор приносил нам в зубах еще трепещущую добычу, девочка смотрела расширившимися от любопытства и удивления глазами на последние конвульсии животного и, обмакнув кончики тонких пальцев в кровь, бьющую из ран, вне себя от восторга, в котором я ни разу не заметил даже тени сострадания, разглядывала их.

— Как красива кровь! Правда? — сказала она мне однажды, показывая пурпурную капельку, которая, будто крошечный рубин, сверкала в лучах солнца на ее раскрытой ладони.

Прошло несколько дней, и одно маленькое происшествие позволило нам увидеть цвет крови, текущий в ее собственных венах. В то утро, обменявшись с Хакобой нашим обычным приветствием, я выстрелил в красивого серого кролика, перебив ему задние лапки, но не задев тельца, и теперь с увлечением следил, как Азор и Невинность мчатся наперегонки, оспаривая друг у друга бедного калеку, ползущего к своей норке. С изощренным коварством девочка криками старалась отвлечь собаку от добычи, но у Азора было явное преимущество, и он ушел далеко вперед. В восторге от этого зрелища я достал охотничий свисток, заставил упрямца бросить преследование и, к его великой досаде, усадил рядом с собой. Невинность, заметив, что поле боя осталось за нею, удвоила свой пыл: девочка побежала еще быстрее, и, пока Азор, которого я крепко держал за ошейник, громким лаем выражал свое негодование, она, не давая себе ни минуты передышки, продолжала охоту. Вдруг Невинность, вскрикнув, упала ничком в низкий кустарник, где скрылся раненый зверек. Я бросился ей на помощь, но она, прихрамывая, уже поднялась и, схватив пленника за длинные уши, победоносно размахивала им. На бедре у девочки, чуть повыше коленки, была видна царапина.

— Нет, нет, это ничего, это правда ничего. Даже почти не больно, — твердила Хакоба, протягивая мне раненого зверька, которого я тут же, размозжив ему голову рукояткой ножа, отправил в сумку.

Однако, несмотря на все уверения, она продолжала хромать, а когда прикоснулась рукой к раненому месту, на платье проступило красное пятно. Меня охватило глубокое волнение, и, наверно, я сильно побледнел, потому что, подняв глаза, Невинность рассмеялась мне прямо в лицо.

— О, Невинность, дорогая моя, нельзя же так, — умоляющим голосом произнес я. — Дай мне хотя бы посмотреть, что у тебя. Потом смейся надо мною сколько хочешь, но, ради моего спокойствия, дай посмотреть, что у тебя. — Дрожа всем телом, я хотел наклониться и приподнять подол ее платья.

Секунду она смущенно колебалась, а потом, снова рассмеявшись, села на траву и грациозным движением протянула мне ногу. У меня едва хватило сил обнажить рану…

Это была всего лишь обычная, правда довольно глубокая, царапина, причиненная, вероятно, каким-то шипом, который прочертил красную линию длиною не более четырех сантиметров по белизне ее бедра.

— Шип наверняка застрял там, попробуй вытащить его, — сказала мне Невинность с невозмутимым спокойствием.

Я сел рядом с нею и, держа на коленях ее стройную пораненную ножку, принялся искать, но пальцы мне не повиновались и какое-то странное чувство дымкой застилало глаза. Кончилось тем, что Невинность рассердилась.

— Трус! — крикнула она, оттолкнув меня. — Пусти, я сама, ты никуда не годишься!

Невинность твердой рукой решительно ощупала раненое место, нашла шип и, зацепив его кончиком ножа, вытащила, потом перевязала ранку моим носовым платком, легко вскочила, резким движением оправила подол платья и, крепко ударив меня по плечу, повторила:

— Трус! Правильно сделал, что не пошел на войну! Тебя бы даже в Красный Крест не взяли!

Еще долгое время спустя она припоминала мне этот маленький случай, и издевкам ее не было конца. Что это? Неужели только тревога за нее и вид крови любимой девушки вызвали у меня такое странное, доходящее почти до потери сознания оцепенение? Не знаю. Психология никогда не принадлежала к числу моих любимых наук. Но неоднократно потом и даже сейчас, стоит лишь на миг прикрыть глаза, как перед внутренним взором предстает та лилейно-белая нагота и красное пятно.

Теперь все уже в прошлом: Невинность, безбрежные пески, сосны, сурово и неподвижно встающие под голубым небом, большая любовь, вдохнувшая жизнь в эту увядающую природу и расцветившая ее яркими красками. Время, а вернее приобретенный с ним жизненный опыт, губит в человеческом сердце столько благородных химер, уносит с собою столько возвышенных нелепостей!

Наступала осень. Я трепетал при мысли о долгих, холодных днях, о бесконечных ночах под серым печальным небом. Если бы не радости, которые дарил мне сосновый бор, жизнь в изгнании из-за ее бесконечного однообразия стала бы для меня нестерпимой, особенно после того, как я познакомился с Невинностью. Я думал о непогоде, которая помешает нам видеться и целые дни проводить в прогулках. Что готовит мне грядущее в чужой стране? Какие неожиданности, радости, горе? Вечерами, расставшись с Невинностью, я возвращался в гостиницу в мрачном расположении духа, терзаемый безотчетной тревогой; я закрывался в своей комнате, чтобы еще и еще раз до мельчайших подробностей пережить прошедший день.

Смена времен года всегда производит в моей нервной впечатлительной душе какой-то переворот, вызывает ощущения, которые я сам никогда не умел объяснить: может быть, мое сердце, мозг, все мое существо не более чем особо точный, особо хрупкий барометр.

Но осень всегда прекрасна. Похоже, что в эту переходную пору природа, которой приходится одеваться в полутона, особо заботится о том, чтобы отыскать самые прекрасные оттенки своих привычных красок. Листья умирают с изящным кокетством. В этом прощании, для которого они с улыбкой облачаются в праздничные наряды, есть что-то торжественное и чарующее, трогающее душу и сковывающее ее порывы. Окутанный царственной пышностью сумерек, наш нищенский уголок природы становился волшебной страной. Сорванные порывами ветра листья апельсиновых деревьев вились среди маленьких пылевых вихрей, смерчей мелкого, горячего, слепящего глаза песка.

— Куда они летят? — грустно спрашивала меня девочка.

Ее тоже переполняло нежное и скорбное чувство, безотчетная грусть, словно бы в этом мирном прощании природы она видела прообраз нашей будущей неизбежной разлуки. Невинность склоняла голову и целые часы проводила в глубоких раздумьях. Порою ею овладевали странные капризы, порожденные, как нетрудно было догадаться, какой-нибудь навязчивой идеей. Так, к примеру, ей захотелось провести со мной целую ночь в лесу.

— Нам нельзя терять время, — твердила она. — Кто знает, что будет через месяц! Ты подожди меня здесь, я схожу домой, подожду, пока все заснут, потихоньку выйду и разыщу тебя. Увидишь, ночью здесь гораздо красивее, чем днем.

Но я, сам не знаю почему, находясь во власти тревоги и какого-то чувства, похожего на страх, откладывал осуществление ее прихоти.

Последним днем, когда я видел Невинность веселой, брызжущей той заразительной радостью, которой были отмечены первые порывы нашей любви, стало воскресенье в середине ноября. Исполнялось шесть месяцев со дня памятной встречи.

Стояло раннее утро, и только я успел наклониться, чтобы раздвинуть жерди в заборе, преграждающем мне путь, как неожиданно навстречу выбежала Хакоба. Она была не одна и держала за руку прелестную девушку приблизительно одних с нею лет. Обе они, как выяснилось потом, уже больше получаса ждали меня, спрятавшись за изгородью, тянувшейся по обе стороны от моей калитки. Странно, я никогда не ходил этой дорогой и в то утро лишь по чистой случайности свернул на нее.

— Как ты узнала?.. — начал я с таким удивлением в голосе, что они обе разразились громким хохотом.

— Мы угадали! — победоносно закричала Хакоба, даже не дав мне закончить фразу.

Она познакомила меня со своей подругой. Это была ее двоюродная сестра, которая приехала к ним погостить на неделю.

— Правда, ты не ожидал такого сюрприза? Но ведь нельзя же было оставить девочку одну, вот я и взяла ее с собою.

Невинность ласково улыбалась мне, довольная своей новой выдумкой, и уверяла, что мы втроем чудесно проведем время.