За куполом

Его собеседник усмехнулся. Мерве даже не догадывался, что он это умеет. От всегда вежливого хозяина и дипломата этот жест казался весьма хамским.

– Вот видите!

Аарон взял еще одно канапе и встал со стола.

– Ничего. Это наверняка ничего не изменит. Как вы и говорили.

– Да, но я еще не закончил. Я правлю Вселенной, но то, что за ее пределами, остается для меня загадкой. Ни вы, ни я, ни даже сумасшедший не в состоянии представить, что находится за куполом, какие процессы там протекают. Мы ограничены нашей реальностью…

В следующее мгновение окружающее пространство полностью изменилось: приятная глазу синеватая плоть потолка облупилась, словно столетняя краска, обнажив белесоватую кость своего материала, все оформление стен, сцепившись с огромным смотровым иллюминатором, переливающимися потоками гладкого шелка стянулось куда-то в темноту, а фонтан в центре раскрошился на куски, вначале на более крупные, но которые после рассыпались в единичные атомы.

Глаза Мерве раскрылись в испуге и удивлении. Голова тут же закружилась и разболелась, словно вслед за комнатой изменился магнитный полюс. Чтобы не упасть, ему пришлось попятиться и облокотиться на стол, который, как ни странно, остался на своем месте. Комнату залил яркий белый свет, но шок изумления не давал глазам прищуриться.

Теперь Мерве находился в абсолютно белом помещении, напоминающем старое лишь смутными очертаниями: возвышения у самого входа и все так же повисшего в пространстве стола. Иллюминатор же исчез полностью, превратив комнату в глухую каморку.

– … И нашим сознанием. Мы не в состоянии представить то, что никогда не видели.

– Что это? – Недавний ужин и канапе стремились наружу.

– Косметические дизайн и оформление полностью внедряются прямиком в ваш мозг посредством электромагнитных волн, – хозяин легко взмахнул руками, обозначая масштаб. – Это экономичнее и гораздо эстетичнее, – добавил уже с улыбкой. – Некоторые эффекты невозможно получить, используя лишь материалы и физические законы, а глаз не может узреть все. Практически все вокруг вас – иллюзия.

Журналисту пришлось сделать глубокий вдох.

– Для чего вы мне это показываете?

– Чтобы вы осознали, насколько тесен ваш мозг, насколько ваш разум ограничивает восприятие реальности! – Белые стены помещения растворились, и их место заняли покрытые мхом, гигантские тысячелетние секвойи. Там, где раньше был иллюминатор, сквозь густую листву пробивались лучи солнца. В центре утопающего в зелени стола прорастал папоротник. – Все это мы легко внедряем в ваш мозг, так представьте же, сколько всего остается за его рамками.

Черные матовые туфли Амадиса слегка проваливались в рыхлую лесную землю. Он изящными движениями огибал кустарники, касаясь их мелких жестких листьев подушечками пальцев.

Секунду спустя окружение провалилось в темноту. Барабанные перепонки залепило воском, конечности пропитались анестезией. Мозг, полностью запамятовав местоположение своего тела в пространстве, безуспешно пытался обнаружить хотя бы отголоски сердцебиения. Но через мгновение лихорадочных метаний ему удалось уцепиться за спасительное ощущение, столь новое и неожиданное, что привыкание к нему и осознание обладания им потребовало бы заново прожить жизнь. Схоже оно было с ощущением падения, а точнее, с притягательностью его страха, но как если бы пропасти для падения были разбросаны в совершенно разные точки. Да и пропасти эти принимали все больше разномастных форм и размеров, от самых мелких, размытых и еле заметных словно точки, до огромных, высоких и ветвящихся.

И тут Мерве все понял. Это тот же лес, только он чувствовал его иначе! Не видел, просто знал. Знал, какой формы дерево, сколько оно весит и что за этим деревом есть еще дерево, которое глазам не достать. Он изумленно вытянул вперед руку, которая являлась пустотой в интуитивном желе бесконечного пространства.

– Знакомьтесь – субъективное мировоззрение одних из моих подопечных. Их органы чувств ограничены лишь гравитационными сенсорами.

Помещение снова обрело первоначальную красоту: за стеклом иллюминатора пылал протуберанец, журчала стекающая по статуе вода.

– Его вполне достаточно, – Мерве сжимал и разжимал ладони, снова привыкая к человеческим ощущениям.

– С гравитацией ваш мозг еще кое-как знаком, иначе бы этот эксперимент повредил психику.

– Знаете, это, конечно, эффектно, но все же в этом нет ничего нового для меня. В университете у меня был чрезвычайно придирчивый преподаватель философии, который заставлял меня налегать на книги. Так что я до сих пор помню учение Канта, – фыркнул Аарон и не глядя потянулся за еще одним канапе, ибо точно помнил, где именно за его спиной блюдо и сколько оно весит.

Амадис снова кратко улыбнулся и подошел ближе к столу.

– Я все это показал вам лишь для того, чтобы вы смогли поставить себя на мое место. – Его собеседник удивленно поднял бровь и склонил набок голову. – За пределами моей юрисдикции происходить и существовать может абсолютно что угодно. Но в нашей Вселенной… – он развел руками, – …я самый могущественный!

Журналист сдернул зубами оливку со шпажки. «Он и на этот раз насмехается или все так и есть?»

– Я искренне серьезен с вами, – снисходительно кивнул ему Амадис.

В ответ на это Мерве лишь почувствовал себя голым с полным набором постыдных недостатков. К тому, что твои мысли тебе не принадлежат, привыкнуть тяжелее всего.

– И вы также не чураетесь использовать геноцид при строительстве высшего общества, – Натан Фокс стоял у самого входа и слушал их диалог.

Мерве обернулся на голос, Амадис и глазом не моргнул.

– Это была крайняя необходимость, мистер Фокс, – только после этой фразы он посмотрел на него.

– Не сомневаюсь.

– Нет. Сомневаетесь.

– О чем это он? – спросил Мерве, дожевав оливку.

– Я так понимаю, мистер Фокс прочел про самый спорный этап в моей истории.

– «Спорный этап»?

– Спорный для вас, мне он ясен, как и все прочее.

Натан Фокс подошел ближе к центру комнаты, и свет озарил его, словно медведя, вышедшего к костру из лесной чащи. Высокий и грузный, в свои пятьдесят с лишним лет он все еще находился в отличной форме. Его дорогой пиджак обрисовывал массивную негнущуюся спину и разглаживался на широкой груди. Широкий классический воротник, застегнутый до последней пуговицы и затянутый галстуком, плотно обхватывал жилистую шею.

– Я думал, вы созданы для того, чтобы предотвращать такие события?

– Этим я и занимался. Геноцид был единственным способом предотвратить еще больший геноцид.

– И для этого вам понадобилось все население этой планеты?

– Я повторяю, у меня не было выхода! Существование этого вида при любом раскладе привело бы к вооруженному конфликту, в который были бы втянуты до нескольких различных разумных рас. Количество погибших при этом индивидов всегда превосходило население этой планеты.

– Но вы ведь «всемогущий». Ужесточили бы режим. Казнь – это радикально!

– Поймите же, я думаю на тысячелетия вперед. Я забочусь о еще не рожденных поколениях. И если я вижу, как люди, появившиеся на свет через несколько сотен тысяч лет, сгорают в квантовой войне, я должен сделать так, чтобы они вовсе не были рождены.

Мерве понимал, о чем речь, только в общих чертах, но решил не вмешиваться, а после прочитать всю историю самому.

– Вы боитесь потерять контроль? – Фокс смотрел подозрительно. – Что изменится через эти сотни тысяч лет?

– Есть такая поговорка: «Энтропия настигнет всех». Вселенная непрерывно меняется, эволюционирует. Она наполнена бесконечным количеством относительных физических законов и высокоорганизованных существ. Как сложная система, она непрерывно усложняется для достижения оптимального результата, что, кстати говоря, происходит не без моей помощи. И как всякая сложная система, она подвержена флюктуации – точечным искажениям и нарушениям внутренних законов. Рост числа флюктуаций неизбежен, и когда их количество станет критическим, для системы настанет точка бифуркации. Точка бифуркации – это период глобальных изменений, когда на определенный промежуток времени мой всеобъемлющий контроль ослабнет и повсюду начнутся беспорядки. Чтобы смягчить последствия данного периода, я и принял такие тяжелые решения. – Во время разговора с Натаном Амадис ни разу не улыбнулся, напряжение повисло в зале, и казалось, даже переливы воды в статуе нагнетали тревогу. – Но рассказывать об этих тяжелых временах не моя обязанность.

Фокс нахмурился в недоумении.

– Не ваша? Чья же?

Амадис снова улыбнулся. Мерве рад был увидеть эту улыбку.

– Его зовут Айоки. И он последний из своего вида.

***

Сон сморил Абигейл под самое утро. Алкоголь к тому времени полностью выветрился, но стресс, вкусная еда и уютный диван проделали всю работу за него. Когда Малколм ее разбудил, часы показывали половину десятого.

– Хм, Абигейл, – он с легким смущением потряс ее плечо. – Абигееейл.

Рука Рейнольдса с трудом тащила ее из глубин забвения. Лишь колоссальным усилием воли она заставила свой мозг освободиться от липкого сиропа сна. И только воспоминание того, что она сейчас в космосе, окончательно ее разбудило.

– Абигейл!

– Да? Нам пора идти?

– Фокс разослал всем сообщения. Мы вот-вот прибудем в Универсум.

– «Универсум»?

– Да, так называется место, где находится мозг Амадиса. Если мы хотим увидеть его со стороны, то нужно всем собраться на смотровой площадке через полчаса. Вставай, я пока налью кофе.

Девушка быстро привела себя в порядок и вышла в гостиную. Малколм поставил на столик две кружки с горячим напитком. Его аромат, напоминавший земные будни, разнесся по комнате и мгновенно поднял настроение.

– Вот, держи.

– Спасибо, – Абигейл уселась на край дивана перед своей кружкой.

– А ты гораздо симпатичнее, когда спишь, – математик говорил нарочито медленно, иронично разглагольствуя. Теперь его нижняя челюсть темнела щетиной, появившейся за ночь. – Тебе идет задумчивая молчаливость.

– Ну спасибо тебе! – Она отхлебнула кофе. Все еще тяжелые веки опустились, дабы зрительные чувства не мешали смаковать его вкус, и от удовольствия у нее непроизвольно вырвалось безмятежное «хм». – Ты спал?

– Нет. Я вообще мало сплю, а тут-то тем более.

– Здорово. Я про кофе. А как выглядит этот Универсум?

– Ох, тебя ожидает сюрприз! Не смотри в Библиотеке, испортишь впечатление!

К смотровой площадке вела верхняя кнопка лифта. Абигейл и Малколм были последними поднявшимися туда. Их появление заставило отвернуться присутствующих от панорамных окон.

– Мистер Рейнольдс. Мисс Рэй. – Амадис поприветствовал их своей неотразимой улыбкой. Свежий, как и прежде, не в пример остальным – небритым мужчинам и сонной Абигейл. – Доброе утро! Удалось поспать хоть немного?

– Лишь мне, да и то пару часов, – ответила девушка.

– В таком случае хочу сказать вам, что вы превзошли всех своих попутчиков – больше никто не сомкнул глаз этой ночью.

– Наверняка никто и не пытался. – Она оглядела купол над их головами. Смотровая площадка являла собой обширную плоскую поверхность на обшивке корабля, накрытую прозрачным колпаком. И все сто восемьдесят градусов обозреваемого пространства покрывало размытое скоростью звездное небо. – Когда мы завершим скачок?

– Через пять минут. Этот последний. Когда мы выйдем из него, вы сможете наблюдать Универсум визуально.

У стоявшего в отдалении Натана Фокса от движущегося неба закружилась голова. В поисках зрительной опоры он перевел взгляд на коллег, но расплывчатая картинка и чувство сухости в глазах остались. Облокотившись на поручень, он крепко зажмурился и потер закрытые веки ладонями, наслаждаясь уходящим дискомфортом.

Заботливый Амадис сразу же обратил на него внимание.

– Утро – самое тяжелое время после бессонной ночи.

Поняв, что говорят с ним, Фокс выпрямился во весь рост, выпятив могучую грудь. Амадис, хотя и был немногим выше него, из-за своей худощавости все же проигрывал ему во внешности.

– Забыл в номере очки. Глаза устают от всего этого круговорота.

– Чтобы разглядеть столицу, они вам не понадобятся.

Фоксу подумалось, что нежеланием сглаживать острые углы Амадис явно напрашивается на разговор.

– Я и так видел предостаточно.

– Это путешествие не просто экскурсия, мистер Фокс. Его цель – чтобы вы полностью прониклись ситуацией, ибо сухие архивы отнимают много времени и, на первый взгляд, весьма противоречивы.

– Архивы дают объективную точку зрения, а вот вы пытаетесь придать им нужную окраску, используя впечатления, полученные нами от этой «экскурсии».

– У людей бывает слишком много «объективных точек зрения». Поэтому-то меня и поставили во главу.

– Какой же тогда толк в открытой архивации всех ваших умозаключений, если вы расставляете акценты, как вам заблагорассудится?

Они говорили практически шепотом, отгородившись от остального мира, но с совершенно разной подачей: Фокс был совершенно серьезен, напряжен и вытянут по струнке, недвижимо сохраняя каждый миллиметр собственного пространства, тогда как Амадис произносил каждое слово с оттенком иронии, позволяя собеседнику доминировать.

К ним подошел Джошуа Райт. Он стоял неподалеку и, заметив, как насторожен Фокс, решил вмешаться.

– Толк в том, что другого выхода нет, – его глаза, обрамленные мелкими морщинами, хитро улыбались, источая при этом рождественские уют и доброту. – Брось, Натан. Никто не в состоянии их читать. Он величайший мозг во Вселенной, кто способен следить за правильностью его решений?

Политик покосился на Райта. Без слов было понятно, что тот советовал ему быть аккуратнее – от теплоты взгляда явно веяло укором. Опомнившись, Фокс тут же смягчился, и его лицо потеряло суровость.

– Айоки способен, – ответил Амадис. – Вряд ли можно найти более беспристрастного критика моей работы.

– Его тоже мало кто слушает? – усмехнулся профессор.

– О нас вообще мало кто думает, это означает, что я справляюсь со своей работой. Вы не прислушиваетесь к внутренним органам, пока они не заболят.

– Этим вы и занимаетесь все время? Перекладываете отчеты с места на место?

– Важно то, что, если кто-то захочет нас проверить, он сможет это сделать. Даже если на это уйдут десятилетия. Теперь прошу меня простить – мы завершаем скачок.

И Глава Федерации отошел от них, решив уделить время Мерве, стоящему на другой стороне площадки.

– Полегче с ним, – произнес Райт. – Кто из нас дипломат?

– Величайшему мозгу во Вселенной неважно мнение термитов, – отмахнулся Фокс. – От наших слов и поступков отныне ничего не зависит.

Аарон Мерве ранее перекинулся парой слов с Абигейл и теперь в одиночестве рассматривал купол.

– Вы выглядите слегка разочарованным, – Амадис приблизился к нему бодрой походкой.

– Как можно быть разочарованным, находясь в глубоком космосе? – произнес журналист без удивления.