Переписка двух Иванов (1935 — 1946). Книга 2

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <25.IX.1935>

25. 9. 35. 10 ч. веч<ера>

2, Boul-d de la Republique, Boulogne s/Seine

Дорогой друг Иван Александрович,

Вчерашнего дня т<олько> ч<то> ввалился на республ<иканскую> квартиру, к<а>к подали В<аше> зак<азное> п<ись>мо. Сегодня поехал в «Возр<ождение>» и возродил, а что — следуют пункты.

1) Вся канитель — от формализма и волокиты конторы (слова С<емено>ва). С<емено>в все время старался «возродить», да все волокита, ждали чего-то от М<инистерст>ва Ин<остранных> д<ел>. Канитель. Теперь все устроено. Я получил для Вас 1151 fr. 45 с. (пока), дилехтор к<онто>ры M-r Lorain или Lorent сказал твердо, что остальные получу через 10 дней. Будьте покойны — добуду. Деньги у меня в столе, и завтра я, справившись, к<а>к выгодней послать в Швейц<арию> Dr. Hans Trüb’y для Вас, — чеком ли, пакетом с фр<анцузскими> деньгами или — иностр<анным> переводом, — отправлю, будьте благонадежны-с. Было колебание — не кутнуть ли, но совесть стала давить (зазрила!). Ладно, отправлю завтра же. Остальные, — сколько — не знаю еще — через 10 дней. Вот, прилагаю какую-то выписку, данную мне мисой-англичанкой в конторе, с авг<уста> 1934 по март 1935 — inclus<if>. [158] Чего-то она нацарапала. Я буду биться за полную В<ашу> сумму — 1688 fr. 70 с. Значит — подавай еще 537 фр. 25 с.

2) Карандашом царапаю, бо чернила за лето иссохли и перо заржавело, — не обзавелся, и ничего у меня не разобрано.

3) «Сказки» С<еменовы>м получены, а не печатал их, боясь Вас, — деньги Вы не получили, — что же, говорит, м<ожет> б<ыть> И<ван> А<лександрович> ругаться будет, что долг наращиваете. Ленивая такая мякоть! Теперь — отдает печатать, — и чтобы Вы не беспокоились. Так мы и установили.

4) С игривым любопытством стал читать про «Жертв<енную> овцу» — и съел ее за 2 минуты, косточки только хрустнули. Ма-ло! Шпарьте их и в хвост, и в гриву! Здорово. Не жалейте подливки! Вы може-те, и зле-й. Ах, про наших антелиэнтов бы! Про... все! Погодите, разведусь с Даринькой, уйду в вольную жись, и примусь за все, — к<а>к говор<ится> — «во все тяжки». Эх, про ли-гу бы... на-сих..! А я, годите, про «мусалину» изображу, — жду болезни печени.

5) Возрождаю себя. Возродил, — не сглазить — набрал за лето еще 2 кило — и теперь во мне 55 к. с хвостом (а 24 мая 1934, в америк<анском> госп<итале> было... 45). Подай, Господи!

6) Скоро я аменинник.

7) Заболел гн. Деник<ин> — заразил занозой руку... В посл<едний> раз видел его в Allemont’e — суб<бота> 21-го. Что теперь — не знаю. Бо-ли... белок... опять нарывает рука (нарыв не вскрылся!) — помощи нет, отъезд почему-то откладывают..? Жена его говор<ит> — в воскрес<енье> едем (29-го). Ну, и ба-ба........! Порассказал бы я..! Я дал знать в Пар<иже> его адъютанту. Оч<ень> Д<еникин> пожелтел, и говорил мне: ну, к<а>к я двинусь... смерт<ельные> бо-ли... (все лежал). Жду известий. М<ожет> б<ыть> и обойдется. Докт<ор> деревенский (фр<анцузский>) пья-ный, и взял 100 фр. А если после 7 ч. веч<ера> — 200!!! Франц<узский> — «Пирогов». Сволочи.

8) Ваше п<ись>мо обрадовало.

9) За-чем Вы наказыв<аете> оставлять 88 фр. 70 с.? За хлопоты? Нне жжелаю.

10) Целую ручку Наталии Николаевне и винюсь: с прош<едшим> днем Ангела милого друга нашего, и Вас — с минувшей именинницей!

11) Привет душевн<ый> и признательность за доброе п<ись>мо — г-же Климовой: приобщил к стопе.

И 12) Обнимаем Вас обоих и жаждем увидеть на Республ<иканском> бульваре. О-чень я устал. Сплю. О<льга> А<лександровна> поставила мне — ночную еду — компот из персов.

Ввесь Ваш, до издыхания Ив. Шмелев.

Дополнительно: в 11 ч. утра 26-го сентября.

Говорят, — по справкам — что лучше всего послать в Швейц<арию> чек на 1151 fr. 45 с., что и делаю сейчас же. Чек на солидный банк, мой-c. Там у меня были когда-то остатки-сладки. Внес на тек<ущий> счет (утек-с!) и написал чек, (без покрытия!) на имя Hans Trüb’a, и посылаю ему, для Вас, сегодня же, в заказ<ном> п<ись>ме. Через неделю он получит деньги, т<ак> к<ак> у него есть как<ой>-ниб<удь> б<анк> в

Цюр<ихе> знакомый. А если послать переводом, то, при тверд<ых> ценах валюты ну-ка меньше Вам выйдет? Представьте, что 100 шв. фр. стоят на почте — 495 фр.? Тогда меньше Вам выйдет шв. фр., сравн<ительно> с нею, если 100 шв. фр. на бирже стоят — 493 фр.? А черрт их поймет. Говорят — лучше чеком, все умные так делают. Ладно. Значит, пишу Dr. Трюбу — фр<анцузское> письмо и приложу чек на 1151 фр. 45 с. По смыслу В<ашего> письма вижу, что Вы доверяете Dr. Tr<üb’y> получить для В<ас> деньги, а посему чек, для ускорения, выписываю на его имя. Спешу.

Ввввашшшшш Ив. Шмелев.

Иду купить чернил, пёрьев и бумаги.

Чек в s<omme> 1151 fr. 45 с., на имя D-r Hans Trüb

(Comptoir National d’Escompte de Paris, le 26 sept. 1935, payable a l’Agonce A. H., 47-bis, Av. Bosquet, Paris, № 171494.<)>

И. Ш.

Не знаю, успею ли купить 1/10 10-го tranche’a L. N., чтобы выиграть хотя бы миллион: 10. Попытаюсь.

<Приписка:> Никак<их> неприятностев не было и ничего ни у кого супротив Вас, конечно, нет, а с Гукас<овым> я и не говорил, пока. И. Ш.

<Приписка:> Ох, надо за Дариньку браться. Публика теребит! Известите открыткой, куда высылать через 10 дней? <неразб.> Куплю Вам по 1/10 на 10 fr. — спецеяльно. Ну — милиён?!!

255

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <3.X.1935>

Дорогой друг, Иван Сергеевич!

Ваше письмо доставило мне большую радость. Чую, что Вы, несмотря на все, отдохнули, подправились-подкрепились, и творческие пузырьки скачут из Вашего нарзана. Так радостно сделалось на душе — слава тебе, Господи! Нарзаньте, мой милый! Чего Бог пошлет — все хорошо. И Пути кончайте, и новые Дороги прокладывайте, и Непутевое вышаливайте! — А у меня два privatissime [159] по русской литературе (из писомой книги). Как до Вас дошло — все набито было. В одном месте хочут еще раз про Вас. В 1931 г. я предлагал — о Шм<елеве> публичную лекцию — ответили — «у нас его не читают»; а в 1935 — любимый автор. Вот какие «достижения». — — Спасибо Вам, что развязали два узла — редакционный и конторский. Есть два способа выжить человека — не печатать его и вследствие этого не платить; или же: не платить и под этим предлогом не печатать. Уж не знаю, право, в каком способе я последние месяцы «возрождался». Однако своего они добились: желание видеть свое имя на страницах сей «гатцуки» — у меня угасло, и вдохновение ушло в другое место. Однако сказки — пусть идут псевдонимно. У С<еменова> лежат две; у Вас третья. Очень прошу Вас — в дружбу — перещелкайте «овцу» на машинке, и когда первые две выйдут — отдайте ее С<еменов>у лично под № 3. Следующие же номера — я хотел бы в уже переписанном виде прислать Вам — для очередной передачи по мере надобности С<еменов>у лично. Не хочу, чтобы моим почерком сдавалось в редакцию. Поставьте, пожалуйста: Невинные Сказки. 3. Жертвенная овца. А внизу машинкой же: Петр Стрешнев. Заранее кланяюсь благодарственно!

Прилагаю Вам точный счет, чего с них требовать. В первом подсчете (до 1 апреля) они обсчитались: сумма янв+февр+март составляет 553 франка — а на «мисином» клочкотворстве % налога исчисляется с 653 франков. Посему «миса» вычла 62 франка, что неверно. Надо 53.08. Это подтверждается прилагаемым ихним счетом от 10 мая. След<овательно> сумма первой получки должна была быть не «1151.45», а «1160.37». След<овательно> за ними недополученного 8.92 фр. На добавочном листке остальной подсчет. Я просил и прошу Вас удержать 80 fr. — хочу шансов: прошу Вас, по-прежнему соединяя наши судьбы, на 80 fr. брать однодесятые пополам. В расчете хоть на «лимон» — десдолю — попу-лам. Не смейте мне в этом отказывать! Хочу — ды и фсё! А Вы, как верный bonus frater familias, [160] так и поступите. Имейте в виду — один мудрый старец подарил мне на счастье безотказное (год тому назад) монету динар. С тех пор мне везет. Вот срисовываю Вам его — и передаю на сей предмет временно и частично его силу. [161]

А на другой стороне лик чудесного Короля и подпись. Сим мы и победим!

Еще посылаю Вам письмо Георгия Евгеньевича Климова; [162] это сын Марии Александровны, от коей я препровождал Вам письмо. Их 4 брата. Трое здесь, Ваш Portrait [163] с начертанием руки — повесит на светло-радостном месте в жилище. И если у Вас есть — то пришлите, пожалуйста, — какой поглазастее — чтобы мои эксцессы о Вашем Творчестве подтверждались из Portrait. Им нужна как бы «икона» Шмелевизма.

Пишу: а) Книгу — о коей Вы знаете, в) Поток «малых видений» — на туземном языке под строгим псевдонимом (таковы, увы, условия моей жизни в оной стране: — я — одиозен. Почему? — потому что отказался антисемитничать среди эмиграции и за это объявлен (sic!) масоном, несмотря на то, что люди знают достоверно, что это неправда<)>.

Каждый кусок не более 50–70 строчек газетных. Сконденсировано, «афористично», отточено; с направлением — вглубь, до Предметного луча. Вся серия носит заглавие «Утешительные очерки». Доселе написано: Скука. Любопытство. Бессонница. Шум. Забота. Неудача. Дурное расп<оложение> духа. Будни. Болезнь. Солн<ечный> луч. Одиночество. Бедность. Одаренный. Зависть. Гроза. Опоздание. Самомнение. Путешествие. Юмор. Теперь будут писаться: Осень. Спор. Очки. Предметность. Чернь. Облако и т. д. (тем 80 пока). Это меня кормит. Восемь штук в месяц — 3/4 бюджета покрыто. Потом думаю написать все по-русски — шире, интимнее, свободнее. И добавить: Кремль. Икона. Петр. Пушкин. Юродивый. Мороз. Метель. И — книгу. Благослови Влады-ко! {1}

С прошедшим днем Ангела поздравляем и в духе обнимаем, ликуясь! Собираюсь читать здесь лекции, выстукиваем прошения-разрешения... Откликнитесь поскорее. Ольге Александровне целую ручки. Свидеться бы! Свидеться бы!!!

1935. Х. 3.

Ваш Иоанн (имя ему).

<Приписка:> Пробую создать или по крайней мере подготовить здесь конъюнктуру для «Няни». Напишите мне прямо, какой Вы хотите гонорар с листа?

256

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <16.Х.1935>

16. X. 35.

Булонь

Дорогой друг, Иван Александрович,

Вчера получил остаток Вашего гонорара — 534 фр. 47 см. Прилагаю записку конторы. По приказу В<ашему> оставляю 80 фр., для «судьбы», и дам отчет. Деньги пошлю, когда Вы напишете, куда и как переслать: я не получил до сих пор извещения, получен ли др-м Тр<юбом> мой чек на 1151 фр., и получены ли по чеку деньги. Ответьте. Опять говорил с С<еменовым>. Был и Гукасов. С<емено>ву, видимо, не улыбаются сказочки, особенно потому, что идут не под В<ашим> именем. Я настаивал. Г<укасо>в заявил, что нельзя «обижать» И<вана> А<лександровича>, — он может обидеться. Семенов сказал, что напечатает, распорядится. Я говорил решительно. Им очень хотелось бы получить о «безбожии», — я читал в «Сегодня» о В<ашем> триумфе. И показал. Интересуются и В<ашими> «этюдами», о чем Вы мне писали — 80 эт. — «утешит<ельные> оч<ерки>». Меня очень подбивает — что это такое? Почему Вы не даете газете? Пушкин, Кремль, Икона, Юродивый... — чую, но неясно. Вас очень ценят, неверно Вы говорите — о «выжимании». Что поделаешь — газетчики, требуют «боевого», вот отсюда и «опусы» Саз<анови>ча. Вполне согласен с Вами. Но что бы Вы могли дать и как бы — о «русской культуре»! Не раз писал я Вам, скудоумный, — дайте — о «рус<ской> культуре», не Милюкову же затыкать брешь, — другого труда нет у нас, увы! Ну, вот, Вы не пишете, — Саз<анови>чи зато пишут, «дробят» подкаретио. — «Тонио» Вас интересует? почему? Это Чебыш<евские> [164] все кустарики-пустобрехи. Нет талантов, <зачеркнуто: мало. — Ю. Л.>. А Вы — манкируете. Кому же давать? Ну, вот и... — дерьмуют. Я эти дни изнемог в работе, надо было набивать для «терма». Имп. Кирилл послал адьютанта «достать роман Ш<мелева> «Пути Неб<есные>» — по книжным магазинам». Так-с. «Должен быть!» И странно: литерат<урное> бюро в Париже — некие Кагански и Коган — просят «прав» на перевод «во все языки», — «читаем в «Возр<ождении>» и считаем, что «авантажеземан». [165] Кому что. А у меня еще и конца не видать. Да и разбился душой, письма не могу одолеть. Чувствуете, как вяло? <зачеркнуто: пишу? — Ю. Л.> Радуюсь триумфу Вашему и горюю, что не здесь Вы. <зачеркнуто: Охота Вам зарываться. — Ю. Л> (глупо!) Правда, здесь тоже не сладко. Вы лишаете ядро эмиграции истинной силы и света: слишком здесь уныло, и — вразброд. А рядом с газетой Вы много могли бы сделать! Я хожу в «Возр<ождение>» раз-два в месяц, отнесу рукоп<ись> и уйду. (К нам, писателям, вообще, по-хамски, здесь относятся: бедны мы, надоели, раздроблены. Быв<ают> миги, когда думаешь — не довольно ли, не лучше ли — уйти? Спасает работа. И остатки веры.) Одинок я. Так, влачусь. Одно укрепление — болей пока нет, да вот, получишь письмецо от друга-читателя. — О «Няне» не хлопочите, благодарю Вас, милый. Издаст «Возр<ождение>». Гонорар... — когда окупится издание. (?!) Все равно. Издам с некот<орыми> добавками.

Горячо благодарю Вас за Вашу любовь ко мне, за ободрение, за все, что Вы сделали для меня, за влиятельнейший Ваш зов к моим скромным книжкам. Не совсем правду сказали Вам те люди в Риге, в 31 г., что меня «у них» не читают. Я из тех мест — Риги, Эстонии и Финляндии, — получал много писем от читателей. Это — из иудейских кругов говорили Вам, из масонских, из скрыто-левых. Слава Богу, меня с «Человека из ресторана» читали и читают. Лимитрофная [166] эмиграция меня хорошо знала и за «Солнце Мертвых», и за другое. Ну, теперь, знают больше. Свидетельство привез Б. Зайцев из Финляндии. «Вас знают и шлют привет с Валаама, монахи... и вся эмиграция, с кем я встречался... а вот Бунина знают, гл<авным> обр<азом>, по Нобелю, получил-де премию<»>. И еще любопытно: в Финл<яндии>, — а, каж<ется>, и в лимитрофах, «Посл<едние> Нов<ости>» не видал он, а читают, гл<авным> обр<азом>, выписывая в складчину, т. к. дорого, — «Возр<ождение>». Конечно, мне очень вредило, что я пять лет не писал в газетах. А м<ожет> б<ыть> и не читают. Значит — не надобен.

«Овцу» напечатаю на машинке и передам в свое время, будьте покойны. И все, что скажете, исполню. Нет, решительно я чем-то сегодня разбит, едва клею мысли. Бывает это... — вдруг нападет неизбывная тоска. Я счастлив, когда пишу. Вернее — не счастлив, — а забываюсь. Но сейчас я 2–3 дня передыхаю, — и скорбь. Много надо справок и книг для романа. Он будет в 2 ч. План ширится. Попал я нежданно в петлю. Во вс<яком> сл<учае> он не похож ни на что у меня. Увидим... если выживу.

Сердечный привет-поклон от нас с О<льгой> А<лександровной> — дорогой Наталии Николаевне и Вам, милые.

Ваш Ив. Шмелев.

<Приписка:> Как ни работай — все нищий, на лекарства не хватает. Ни одной-то фотогр<афии> нет у меня: я так беден, что не на что сняться.

<Приписка:> Пожал<уйста>, хоть открыткой известите, получил ли D. Trüb мой чек: я, по нищете, послал ему чек в простом письме. И тревожусь. Чек не барирован.

NB Что я напутал! Нет, конечно: я послал Dr. Trüb’y чек в заказном п<ись>ме, — сейчас разыскал квитанцию: Paris, 100. (№ du burсau de poste) 18-30 26 IX, 1935, rue Claude-Terrasse.

Квит<анция> y меня сохраняется, a также при мне и Ваши остальные деньги: 534 fr. 47 cm. за вычетом — 80 fr. на «пустяки» — что-то будет? — останется для пересылки — кому прикажете — 454 fr. 47 cm. Сколько бы Вы еще добыли, если бы не забывали мно-гих читателей! От десятков читат<елей> слыхал: Ваши оды Руси (апр<ель>-май) вдохновляли, воспламеняли истинных, и вызвали шип и испуг (!) у гадов.

— Почему Вы не захотели писать о Святой Руси?! о нашем интеллиг<ентском> неверии, об издевательствах и дешевом атеизме?!! Ну, Сазановичи за Вас пописывают — и те все же что-то делают. А главное — не страшатся — и это о-чень ценится. «Звездиане» — стало «словечком».

257

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <2.ХI.1935>

Дорогой Иван Сергеевич!

Величайшее Вам спасибо за одолжение и услугу. Тр<юб> получил тогда же беспрепятственно; он друг верный и крепкий. Буду Вам бесконечно благодарен, если перешлете ему туда же и остаток минус 80. Почтовые расходы, ради Бога, покройте из минус 80. А прочее пур бонёр. [167]

Написал Вам только что длинное, грустное, горькое, гневное письмо, но порвал его, чтобы не расстраивать Вас. Уж очень мало предметно противопоставление храброго Сазановича «главное не страшащегося, что очень ценится» и «все же что-то делающего» — явно страшащемуся, «манкирующему» и по-видимому ничего не делающему мне. Что на это можно возразить? Что ответить? О, многое! Но только все будет горькое и гневное.

Одно только примечание. Я вот уже несколько месяцев делаю большие усилия воли, чтобы не допустить себя до горячего поступка. Отношение Вырождения [168] — и конторы, и редакции — ко мне до такой степени неприлично, что я только вследствие волевой выдержки не послал еще им уведомления о полном разрыве. Мне не страшно умолкнуть в газетном смысле. Пути эмиграции меня интересуют все меньше. К литературному аскезу я привык от молодых ногтей. Мое служение России решительно возможно помимо фельетонов в Вырождении. Газета же сия идет неуклонно вниз. Об этом сейчас трудно найти два мнения; так же как нет двух мнений о Сазановиче, Али Бабе и Тимашеве, главных «идеологах» этой группы-труппы.

Немало огорчился я и на то, что Вы сообщили им о моих эскизах; это было решительно не для них; а Вам я написал об этом доверительно и лично.

О себе писать не хочется. Что было — то было; что есть — то есть. Пусть цветут Сазановичи и пускают свои «словечки»…

Душевно Вас обнимаю и еще раз благодарю.

Ваш Робкий Грузин («бежали робкие грузины»).

К середине ноября буду наверное в прежнем городе на старой квартире.

1935. XI. 2.

Рига.

258

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <2.ХI.1935>

2. XI. 35.

Булонь на С<ене>

Дорогой друг Иван Александрович,

Был удручен, получив от Вас рукописи, а письма-то и нет! Шарил, смотрел во-внутрь, — нет. Это — за что?! — мне «опала»? Приму смиренно. Ибо что же я могу, как не принять? а к смирению приучила жизнь-копейка. Но... «к порядку дня». Существование с газетой у меня — отравлено, едва терплю. Пока... — должен же кончить «Пути Неб<есные>». А там — не знаю. Да и кончу ли... — сил нет. Сами постигаете. Неумны наши «дуроломы», пошлы, грубы, — хамы и хамы. Недаром я когда-то не выдержал и уходил на 5 лет! Сознаюсь: то, что Вы там стали писать, меня подтолкнуло, и я согласился снова начать. Да и... — захирел от тоски по читателю. Теперь — хоть опять давай задний ход. Гнусная компания Ходас<еви>ча, вылившего на старш<их> писателей ушат клеветы и злобы, — несмотря на мой протест, решит<ельный> разговор с С<еменовым> и Г<укасовым> — последствием имела «попустительство и поощрение» — жар! И вторично окатил нас слюной своей. Плюнул — смирение, пока... хватит. «Сказочки» некоего Стр<ешнева> были-таки напечатаны, по моему решит<ельному> настоянию, причем я — вернее, после чего, — получил «укор» от Гук<асова>. Сем<енов> же не хотел печатать. После чего я вручил 3-ю сказ<ку> «Овцу» — и умыл руки — надо умывать, надо, после таких «бесед»! И не знаю, что будет дальше. Ныне — с избранием в представители рус<ской> эм<играции> в Нансен. Офф. Р. [169] — такая пошла «волконалия», [170] что... унеси ты мое горе, и в итоге в другой газете, «в возмещение» — вчера появилось интервью с соц<иалистическим> депут<атом> Мутз., [171] котор<ый> бывало, хлопотал за высылаемых, а теперь предостерегает... — можете «все испортить такой кампанией», т. е., де, — может испортить один «русский орган печати»! Наши болваны не понимают, что на трясине нельзя крепко стоять. И теперь нам всем мож<ет> б<ыть> плохо. Но вся ругань «П<оследних> Нов<остей>» — это интервью-монтаж. Сами дали к нему повод. Не политики, а — брёвна. Я морально всем этим разбит. Нашим «головотяпством». Т. е. не «нашим», а... «за-нашим». «Хвать друг друга камнем в лоб»! Противно — все. Все трясется — везде. Гангрена-рак дал такие отростки... — близится крушение, и я его ощущаю. И хочется куда-нибудь уехать, но...!

Еще мне нац<иональный> орг<ан> поднес! Одному доброму другу пришло в голову дать в другую газету статейку по поводу моего 40-летия: потом объяснил — стыдно, де, франц<узский> журнал напечатал 2 ст. — «Ле Монд Слав», в июл<ьской> кн<ижке>, вышедшей в сентябре, — а в рус<ских> о Ш<мелеве> ни звука. Та напечатала на днях, в четв<ерг> 28 нояб<ря> «Папаша» милостиво разрешил — М-в. [172] И — ни одной буквы не выхерил, хотя были фразы — не в тонах и взглядах газеты. И вот, этим самым мне же и устроили «свинью»: газета, где я работаю, — ни слова. Получился и перед читат<елями> конфуз. «Враги» — так, а мы те ни словечка! Скушал, невольно. И «все» дивятся и все — в кулачок — хихикают. «Братья-то! Так ему и надоть, не пиши 40 лет!» И при всем том — из последних сил тяну... а «Путям» конца не видать. Все «углубляется», во мне, но наружу «глубина» пока не кажется. Покажется ли? Я почему-то в «трагедию» заглянул и читаю «Софокла», тома Зелинского. Нужно для каких-то ассоц<иаций>-антитез. Там — Рок, а тут — Про-мысел! Там — ги-бель, а тут — искушение и — спасение им, страданием. И — не дилемма, а три-лемма. Надо уловить борьбу, надо постичь и проявить — не «виявить»! — показать, как темные силы тянут Дар<иньку> и она — как бы в трагическом споре с собой и чувствами... Всего не скажешь. Боюсь, не успею кончить. Только 1-ю часть могу закончить через 3–4 главы, до переезда в Мценск, откуда пойдет «новое», полное томлений и трепета, и «упований». Д<олжно> б<ыть>, несоразмерно получится... но так меня Москва увлекла 70-х годов. А там, м<ожет> б<ыть> — Божья природа и тихость обителей... увлечет? Дарин<ька> для меня теперь — все. Но мно-го прид<ется> возиться с инженером... кот<орый> теперь пока «гуляет», и — падает. Увидим. Сегод<ня> получил от некоего Эдвина Эриха Двингера — ? — ни доктор, ни проф. — главные труды которого якобы переведены на 12 яз<ыков>, б<ольшое> п<ись>мо с трактатом о страшной угрозе б<ольшевиз>ма и предложение дать в сборник что-нибудь. Знаете Вы его? кто-то дал ему мой адр<ес>. Я не могу сейчас ни-чего, я весь в ром<ане>, я что мог — все дал. Душа испепелилась, и чтобы собрать ее — я стал строить «келью» и вот — спасаюсь в тишине благолепной — «Лета Госп<одня>» и «Богомолья»… и — «Путей». Ну, что я могу дать... «очерк», — пишет — «афоризм», статью,... — да ничего я не могу! Кто он? И почему он мне целый трактат прислал на 6 б<ольших> стр. машинкой — по-немецки, перевели уж мне, — когда я — а он должен бы это знать! — сверх-все в этой язве и чуме знаю-перезнаю! И никогда не слыхал такого имени... а — на 12 язык! Впрочем, я многого не знаю об ученых, политиках... — кто он?! 12 яз<ыков> — это уже знаменитость. ! Разъясните поскорей, если можете. ! Я должен отвечать, а у меня наводнение на столе, куча неотвеченных, и я, написав главу, должен склонить главу и — недвижимо! У-стал.

Будет горько мне, если Вы отворотитесь от газеты. Клянусь, Вы меня подтолкнули — не чуя, — и вдруг я — сирота?! Знаете, лучше давайте «вместе», в оно время. Но для меня уход равносилен — бременам неудобоносимым. О<льга> А<лександровна> совсем захиреет. А ведь нам уже — о-го-го! — мне 63-й, а ей — 61-й. И все — чего-то ждем... и все — в душах наших — трясение боли. А телеса... — просятся на задворки.

Куда бы уехать?! Мне то-шно, невыносимо... я не могу... насмотрелся, наглотался, «изшел» не ис, а из!! «Дайте мне атмосферы!» Да тут еще — вот-вот — начнется чехарда, — грозится... Проедаю последние крохи аванса за «Няню». Да, Гук<асов> взялся ее издать — в 600 экз. И мне — ноль, — да только 10 экз. авторских. Впервые в жизни. И я — закрыл лицо плащом. Это — ко-нец. Книг не покупают, да... но все же... ведь возьмет же барыш, хоть бы поделился, с нищим-то! Нет. Иначе сами издавайте. Подписал себе приговор. Горько. Итоги 40 лет... в см<ысле> «закромов». Очевидно — так надо, по «плану». Принимаю. Не оставь, Господи, помоги «кончить» начатое — в том же счете и невеселую жизнишку. Да, надежда есть, — есть у меня — имейте в виду, про Вас помню, а потому и пишу, купил я себе — а Вы по формуле: «я каждый день чувствую себя во вс<ех> отношениях все лучше и лучше», — приговаривайте: пошли ему, Господи, сироте казанскому-калужскому, — выиграть миллион! Тогда я поделюсь с Вами пополам, Вам с десятой отчислю половину за ноль восемьсот шесть тыщ шестьсот пятьдесят, — нарочно пишу буквами, чтобы хоть тут, на этот раз, произошло для меня «обновление». Вот тогда, имея полсотни тыщ, на себя, о ста пятидесяти — не помышляю, — я отдохну, — уйду, куда глаза не глядят.

Милый друг, «ты грамотой свой разум просветил», все философии тебе ведомы... — поймите страдания и терзания всяческие... и отзовитесь, что, де, по-прежнему благоволю. За что — бесписьменный конверт? Но «Печоры» в снегу имею, и радуюсь, и плачу... Порадовала меня милая Раиса З<еммеринг>. Она — милая? ведь — да?! да???! Я чую, что — да. Скажите, милые, вы оба — чуткие. Какие она трогательные письма пишет. Кто она? Чувствуется в ней — какой-то родственный мне «воздух»… не может же она пахнуть Западом. Она — вся «от Востока».

Целуем любовно-душевно Вас и добрую душу — хранителя Вашего — мне из Риги писали! — Наталию Николаевну.

Да хранит Вас Господь.

Идем ко всенощной — завтра Введение Пр<есвятой> Бог<ородицы> — и опущу письмо, пойдет завтра.

Жду, жду — милосердия...

Ваш всегда Ив. Шмелев.

259

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <5.ХI.1935>

5. XI. 35.

Булонь на С<ене>

Дорогой, милый друг Иван Александрович,

Сегодня получил Ваше письмо и сейчас же пойду на почту и отправлю д-ру Гансу Трюбу чек на сумму 484 фр. 47 сант. 80 фр., согласно Вашему велению мною оставлены для покупки бонёра -ов, [173] о чем и будете своевременно извещаться: брал на посл<едние> — и — хорошо еще — с оконч<анием> на 2 — получил назад, поплатившись 1 фр.

Хорошо сделали, что не послали гневного письма мне: и это, крохотное, достаточно меня укусило — и не по «заслугам». Какое же «сопоставление» несуществующего «сазановича» — В. Ильина плюс Г. Мейера — с Вами?!!! Мое выражение — уж не помню теперь точно — «что очень ценится» — это мое замечание о «ценителях» — очевидно — издателя-редактора и — «массы», которые могут выносить такое — ругань, плеванье, дерганье, «продергиванье и промыванье». Мог ли я держать мысль, которую Вы во мне провидите?! — сопоставлять??! Что эти «сазановичи» что-то делают... — Да, конечно, «что-то остается», что-то делают, скверно, вонюче, но кустарнически что-то «взрывают». Только и есть. Ругаются, портят кровь М-ву [174] и присным, но... что общего у Бетховена с... «комарём»?! А Вы — «предметное противоставление»… Господь с Вами. И разве когда вставал в моей душе вопрос о Вашем жертвенном — да! — служении России путем... фельетонов в «Возр<ождении>»? Слишком Вы — Вы, чтобы как-то соединять Вас и газету, где допускают, помимо всего, о чем говорить не хочется, печатание гнусных доносов и клевет на группу писателей старшего поколения, как напр. — и не впервые! — подлая и вонючая статейка Хамосевича, [175] от 17 окт<ября>, четв<ерг>, по поводу смерти поэта Попл<авского>. [176] Я себе за эти дни крови испорти-ил... Ездил объясняться с Гук<асовым> и Сем<еновым>: как могли напечатать то, чему место в «Изв<естиях>» и «Правде» большев<истских>? Остальные «братья» испуганно промолчали, внутренно возмущаясь и... страшась Х<одасеви>ча! даже Бунин. Я потребовал — сдержите «молодца», я укорил и показал и доказал всю гнусность статейки, — доноса. Все — клевета, из-за того, что Х<одасеви>чу сербы не помогали. Не могу писать больше. Свое я сделал. Ваши сказочки С<еменов> — д<олжно> б<ыть>: по заключению Долинского-секретаря — долго держал, чего-то выжидал... Я много волновался, ездил и напоминал. Завтра повезу Вашу «Овцу». Нет, не уходите, погодите. Я подожду... по-жду... — вместе уж уйдем, — я в полную нищету уйду, в полное молчание. Мне надо закончить «Пути». М<ожет> б<ыть> они и «без пути», но надо отсчитаться перед читателями. Сейчас в «Возр<ождении>» очевидно, ведется кампания — скрытая? — как-то совсем обескровить и опоганить газету, чтобы мало-мальски разборчивым стало невмоготу дышать. И посему — надо до посл<едней> жилки держаться. А Вы, милый друг, раздражаетесь, мучитесь на радость той шайчонки, которая, м<ожет> б<ыть>, желает — и старается — совсем прихлопнуть газету. Раздражить И<льи>на и заставить его уйти, раздр<ажить> Ш<меле>ва и заставить его уйти. На шпане не выстоять. Не смешивайте же меня с ними. — Взял выдержки из статеек П<ильско>го о Ваших 2-х выступл<ениях> в Риге [177] и напечатал в «Возр<ождении>». Надо было видеть лик секретаря, который, конечно, ни-чего не мог возразить, кроме: «я должен — конфузливо! — предупредить Вас, И<ван> С<ергеевич>, что у нас за это гонорар не полагается...» Ду-рак! Не стал я, конечно, говорить сему хвату — «а... хроникером... полагаются?» Ду-рак! Я... — за гонорар...! Скотина. И Сем<енов> и Гук<асов> Вас, конечно, очень ценят... но С<еменов> — мямля и клуха — не сообразил, что если бы он не напечатал этих сказочек, Вы ушли бы! И если я говорил о печатании Ваших «вдохновенных слов» — я прежде всего думал о читателях, которые не слышат «живого слова». Сказочки — это Ваше отдохновение и «щипок», — конечно, будь я редактором, Вы получили бы всю газету — на все Ваше. Но кто — или я, например? — виноват, что люди — люди, и мелкие, и дурные, и не понимают, что газета не трактир, а — трибуна высокая?! И завели грызню, свалку, потасовку, «бочки». Нет, не давайте повода торжествовать подлецам! И еще раз повторю: зачем выступаете под псевдонимом? Меня это волновало.

Простите меня, что я, не запросив Вас, сказал к слову, — о Ваших, так меня заинтересовавших эскизах... Я этим хотел сказать, что вот, смотрите, мимо вас, гг. хорошие, проходит творчество... — я хотел Вам добра, говорить и думать о Вас хотел, урекать их хотел, и не подумал, что это Вам доставит неприятное. Простите — и забудьте. Не браните. Эх, и не предполагаете Вы, как трудно в газете мне, как гнусно туда ездить за... грошами, лопотать, что-то стараться сделать, одергивать, направлять бессильно. О<льга> А<лександровна> боялась за меня, и я чуть не заболел опять. Жить тихо — и то не дают. Работать не дают. Скверно. Еще: то Гук<асов> обещал «Няню» издавать, а теперь, кажется, — даром хочет... Т. е. в такой хомут забираюсь, что... пользуясь тем, что негде будет писать, не пойдет-де Ш<мелев> в «П<оследние> Н<овости>». Там все же с писателями обращаются корректней и М<илюко>в дает место письму В. Ф. Зеелера по поводу гнусной статьи Х<одасеви>ча. Каж<ется>, там будет и статья Зеелера о 40 л. моем литературном — дебюта моего. Да, все замечательно, все знаменательно. Но знайте, что Вас — ценят даже эти... господа! — Гукасов и К°. Вам, конечно, наплевать, а нам не наплевать. И ско-лько же народцу руга-ет «Возр<ождение>»! Горе наше: нет денег, — нет у «национальных русских» — насилу язык повернулся! — смысла. В драку лезут, если неопасно, а хоть бы грошом поступились... тьфу! И топчут побеги, душат последний вздох. Боюсь, как бы опять не началась болезнь моя, что-то «позывает»… — и все от мелких расстройств, вот что обидно. Соломинкой валят...

Последнее мое слово — просьба к Вам: не уходи-те из газеты, все же!

Прочитал с большим удовлетворением Ваши две сказочки. Как все у Вас — и этот род творчества — талант, но это для Вас — шутка, «отдохновение», и, не сомневаюсь, масса прочла с большим интересом. На днях мне один знакомый говорил: «смотрите, вот вам и новое бесспорное дарование, «Воскрешение Щедрина»». Я мог только подтвердить, что мне и не было трудно: «о, бесспорное и <р>едкое дарование».