Переписка двух Иванов (1935 — 1946). Книга 2

1098.

Монашествующих:

муж. 24 тыс.

жен. 66 тыс.

90 403 (!!!)

Из кн<иги> Л. И. Денисова «Правосл<авные> мон<асты>ри Росс<ийской> Империи» изд. А. Д. Ступина, Москва, 1908 г.

246

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <27.V.1935>

1935. V. 27

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Простите долгое молчание. Затрепался. Разрешите по пунктам пройти темы.

1. Письмо Ваше от 26. IV с фотографиями я получил перед самым отъездом, а уезжал я в другие города на две недели.

Первый портрет — большая фигура — хорошо передает Ваш лик. Именно лик. И лоб, и глаз, и нос, и борозды страдания, и озаренность мысли. Второй за машинкой — несколько каменный и чужой. Фотограф не владеет проблемой освещения и света. Чтобы взять Ваш лик художественно — нужен был бы почуявший Ваше творчество художник. Мысленно шлю к Вам такого. Спасибо Вам за портреты! А за мою рожу наверху даже совестно. Про «Маковского» это метко Вы сказали.

2. С Лютером я не в переписке по личным основаниям. Трудно мне его запросить. Но о нем ниже.

3. С волнением и умилением слежу за тем, как развертываются «Пути Небесные». Она доселе яснее, определительнее, скульптурнее, чем он. [114]

4. Ваше описание «куличности, как таковой» во всей ее «куличавости» и «куличкиной пекомости» с духовно-духовым-духовкиным соблазном ароматов — смаковалось дома, а потом телефонно-Горно (т. е. оцупительно). [115]

5. [116]Клеветой Гадо-мовича — оказался подлинным клеветоном, исходящим от гада, мовящего гадости. «Блядуить» писун и сам знает, что гнуснословит. Горный прочел — говорит — «социальный заказ» от «начальства»; и говорит еще: «и было мне мои друзья — и кулишерственно, и тошно». [117]

Я бы ответил на это — да, барыня моя не велит: не имеешь, грит, права сообщаться с такими сосудами. Я ей говорю — «будь пкойны-с, — ведь я помойное ведро выношу и потом его, вонючее, собственной лапой мою, значит, мою самую помою, дак и тут то же, будь пкойны-с»; а она не дозволяет. Говорит — «пиши о ихнем духе — а о гадо-мовиче не смей». Оно действительно, и в несвященном писании сказано «да не наступиши в шпинат»; а тут шпинат не то что птичий или собаче-бараний, а как бы уже самый кошачий («барбон, экскюзе»). [118]

6. Того относительно, что мое слово «водительно» — этого не вижу! Для кого? Оно только для Вас «сопроводительно». Да еще повод для всевозможной сволочи раздразнительно и к лаю побудительно. А сволочь бывает разная; но всегда безобразная. И несет она разное, несу-разное. Право же, у меня такое чувство, что всякий мой опус — есть вроде побуда для надругаемости со стороны врагов и повод для друзей оказаться в «хате с краю». Только выставляешь себя в качестве уличной тумбы, которую всякая собачонка понюхает и потом (нехотя, через силу, все уж вылила, дура!) — обмочит («бардон! экскюзе!»).

7. Молодцы «дворяне». Радовался, что они Вас утешили! Тто-тто!

8. Спасибо Вам за исполнение моих двух просьб. Рахманинов говорит в таких случаях «огромное благодарствуйте»… Известили Вы меня о сем — изумительно.

9. В Бремене и Лемго [119] говорил 4 раза о религиозных преследованиях коммунистов и о победе православия; а также о мировых планах коминтерна.

Здесь 23-го читал публ<ичную> лекцию «Россия в русской поэзии» с бесчисленным множеством русских стихов. Прием был горячий, народу немного, доход ничтожный — на Ваши деньги 150 франков. А лекция была неплохая; и стихи я читал креко. [120]

Евреи говорят «у-битки»…

10. Ваши «эксцсы» [121] о радикальных словоблудах — великолепны до отврата, значит — художественны.

11. В одном месте хочут мне заказать книгу:

Шмелев—Бунин—Ремизов—Мережковский—Алданов—Краснов—Куприн.

Листов 10–12. Чтобы ее можно было потом на языки переводить. Откуда это, не скажу пока. Но кажется все на мази. За лето отработаю.

12. Думаю написать о Няне. Но — погодя. Пущай выйдет книгой.

13. Кто писал Вам из Милана?

14. На отдельной странице о Кандрюшке и Б<артельсе>. Т. е. о Няне.

Душевно Вас обнимаю и целую ручки Ольге Александровне.

Напишите!

Ваш Иоанн (имя ему).

О Няне.

Б<артельс> читал кандрюшкин перевод Няни. Говорит, язык ее перевода плохой. Она переводит на тот язык, который знает плохо и неверно, многое вымучено; в поток рассказа никак не попадешь; этот перевод, выпущенный на рынок, только навредит Шмелеву и распространению его книг.

Мне он кандрюшкиного перевода Няни не показывал и я его совсем не видал.

После этого он был у Лютера. Лютер о кандрюшкиных переводах дал тот же отзыв, что и я несколько лет тому назад (о переводе Форфрюлинга, т. е. Истории любовной). Она плохо понимает русский текст! Не поняв — или просто пропускает несколько фраз, или упрощает и оплощает непонятное место. Многое совсем не верно переведено. Художеств<енных> достоинств никаких. Немецкий текст плох. Словом — скверный перевод.

Б<артельс> написал Кандрюшке очень вежливый отказ; мне он был сообщен по отправлении и мною найден просто деликатно-элегантным.

Сегодня Б<артельс> звонит мне и читает по телефону заносчивый до наглости ответ Кандрюшки, совершенно в том роде, как она прислала мне письмо года три назад в ответ на мою критику. Она домогалась тогда от меня рецензии на перевод Истории Люб<овной> — а я ответил ей, что лгать в рецензии не могу, а хулить ее перевод не хочу, чтобы не повредить книге. Она ответила мне рвано-собачьей злобой, улично-базарным тоном сорвавшейся барахольщицы. Теперь то же самое с Б<артельсом>.

Б<артельс> пишет Вам одновременно. Он обсуждал с Лютером план — выпустить Шмелева вовсю. Фишер уже согласился уступить ему Солнце мертвых, а Л<ютер> согласился его отредактировать до лоска. Затем Б<артельс> хочет перенять Чашу и тоже обработать. Выпустить Няню и стать Вашим главным издателем при содействии Лютера. Если швейцарец возьмет сдуру перевод Кандрюшки — то это испортит здесь.

Да, еще. Письмо Кандрюшки к Б<артельсу> содержит злобные намеки на меня. «Я-де несколько лет тому назад уже получила такие же упреки за мой перевод, до странности совпадающий с тем, что Вы, г. Б<артельс>, мне теперь пишете. Поэтому я знаю, с кем Вы советуетесь и чего этот господин домогается». А между тем — советовался Б<артельс> на этот раз не со мною, а с Л<ютером>; и Л<ютер> сказал дословно то же, что и я. А чего я «домогаюсь», знает одна только злоба этой бессовестной ведьмы.

Вывод. Я советую: швейцарский издатель должен знать, что он, издавая перевод Кандрюшки, садится в лужу; скрыть это от него было бы равносильно подкладыванию свиньи:

а) Шмелеву,

в) издателю,

с) литературному человечеству.

Во имя чего? Во имя личных интересов злобной, истеричной литературно-бессовестной и заносчиво-безответственной карги.

d) Свинья будет и мне: ибо вся моя здешняя стряпня рушится примен<ительно> к Шмелеву.

Б<артельс> прав, говоря, что Шмелев не имеет права из снисхождения и жалости — вредить своему главному делу и всем, в том числе и

е) Бартельсу.

Надо прямо написать, что Вы, И. С. Ш<мелев>, требуете ответственного и компетентного в двух языках редактора для кандрюшкиной Няни, ибо текст Няни исключительно труден, бытово-специфичен и не терпит тяжести, он должен течь, играть, шутить, сверкать, сгущаться, болтать, стрелять, вздыхать, припечатывать, заноситься, обрываться и главное: сквозить, сквозить и сквозить.

Иначе все погублено.

247

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <15.VI.1935>

15. 6. 35

Бульон на сене.

Эх, неоценимый, чудесный Иван Александрович, — завертелся я, задурел в писаниях и рысканьях за коркой, а уже лето на двор через... забор. А я за забором, как издыхающая собака. Когда же — ныне отпущаеши? Си-ил нет... как ни тщусь — все пощусь. Навертел VII оч<ерк> «путей», беспутный, назыв<ается> «Отпу-ще-ние», потом будет «Соблазн», «Обольщение», а что дальше — не ведаю, м<ожет> б<ыть> «сгущение», «лущение», «угощение», и, наверное, — «пощение», если не будет «поощрения». И за что мне сие попуще-ние? Куча писем ждет «отпущения» и опущения, а я зеваю от отвращения к... сему беличьему коловращению. Ух! — испущаю дух. Посылаю Вам, на радость, приобретение квитков, со-юзно купаемся. Взято мной, а Вас примаю, «без оборота на меня»: одну десятую на 21 VI — № 0293944, а такожде двадцатку № 0298942, лот<ерея> нац<иональная> и... «лошадиное счастье» — «свипстик» одну десятую — 26 VI — литер. «ю», т. е. «ьу» — и № 219754, а там что Господь даст. Но пока можете уповать. Письмо В<аше> получил, и о «няне». И очень расстроен. И Б<артельсу> не могу отписать. Ка-ак обижу Кандрюшку?! Правы все, а я тоже прав. И пока не откажет ей и швейцар<ский> издат<ель> — я не могу отказать. А если не откажет, никаких эксп<ериментов> не стану требовать. Но возьму слово, что если откажет, то я буду няню солить у вас. Напечатала «Чуд<есный> билет» в Бунде, в Берне. Спасибо за заботы и участие, милый друг. Да у меня нет уверенности, что Б<артельс> что-то сделает и заплатит. А к<а>к я «заплатить-то» использую? Каж<ется>, придется ехать за грибками за ягодками в Юг<ославию>, тащить мою О<льгу> А<лександровну> побираться, — «в кусочки». И прощай работа на 3 мес.! Сам себя запутал: думал в 3–4 оч<ерка> «Пути» кончу, а они беспутно бродят и превращаются в рО-ман. Чую что-то, блестит в душе, а я не уразумею, как побреду дальше. Пойдут бега, Б<ольшой> Театр, с Конька Горб<унка>, листораны, цветы, вокзалы, гитара, стихи, «подходы» гусара, «жизнь», вбирающая ее... но не отдам на позор, клянусь! — не разочарую нравств<енного> читателя. Сам, ч<ерт> в<озьми>, влюбился в Дариньку! Не отдам!! Спасу!!! — и не чудом, а... м<ожет> б<ыть> даже... просвирней!!!??? И предвкушаю, как кощенка перед куском, как все развернется, как я их вывезу в Мценск, как я его буду морить, как доктор — Базаров!! — будет ходить... говорить... как он будет кощунствовать, ка-ак она будет трепетать и ка-ак... явится некто в черном, монашек из Оптиной... И сие только ведь первые три года жития ихнего! А что же я дальше-то с ими буду...?!!! Молчок. Я, просто, буду, пока терпеть... от очерка к очерку... ан — от кустика к кустику и выберусь на опушку. Но хочу купаться в «кусках», хочу все «пальчики» Даринькины перецеловать, не хочу, чтобы старелась... и посему... завезу ее, после монастырей, в Ташкент! И — на Аму-Дарью! Да сбудется реченное: — не скажу, что, а — хвакт. Ибо — основа — все хвакт. Читаю пока, между делом, о «старцах» — готовлюсь! и... черт меня дернул — Фрейда, жонглера. Прочитал Мердяева — О назнач<ении> человека. [122] Что т-такое?! Да это же — разжиженное проф. Несмелова [123] — «Наука о человеке» — не плагиат, а «своими словами». Так и кочую, от «путей» к чтению. И еще треплют по «общественности», всякой. И денег не платят. Караул, брюки — пардон — нужны, к жиду надо ехать покупать подержаные — !!! — это уж совсем крах, ежели оные да еще по-держа-ные! Нашли жида, дешево дает: сам поносит — и продаст. Да ведают потомки православных. Забыл — «дело в шляпе», твержу — «дело в брюках». Что же Вы не ответили на проект — книжечки о «Святой Руси». Карташев готов приложить и свою статью по сему вопросу. Напишите же в «В<озрождение>» еще о «Св<ятой> Р<уси>», принцыпыялько, на страх Кулишерам. Конечно, Наталия Николаевна крепко права: можно «ведро» мыть, но не... из-под Содомовича. А прислал я Вам тое ведро по Вашей воле: «что и враги пишут, знать хочу». Вот и — «ведрО». Напрасно такое самоуничижение, по поводу — «слово Ваше води-тельно». Или Вы знаете как читатели обращаются с В<ашим> словом? Я — знаю, и тысячу раз слышал. А если кто и визжит, так... помните мудреца — поэта «так Саади [124] некогда сказал»: «собаки лают, — значит — едем». Книгу о писателях — приветствую загодя. Была у меня по-читательница из Милана, говорили о Вас, — чтит! «Богомолье» шу-мит. Но мне от сего — только маральное удавлетворение, — бумагу мараю — письма! — и удавляю себя помаленьку. Вот, ежели доберусь до Белгр<ада> — погляжу счета. Не платят сверх аванса, получ<енного> еще 2 года тому — 1000 фр. И — только.

Б<артельс> вон и предположенной книжки еще не издал, а «Няню» вряд ли возьмет. Русское издание ее... не знаю, как и где устрою. Если в «Возр<ождении>» — все равно, придется ждать летнего снега — денег. Если не выиграю — сгонят меня с квартиры, не выдержу. Останется по франц<узским> кабакам рус<ские> песни играть. Сяду за столик, пригорюнюсь и «Лучина моя-а... да-эх, лу-у-чи-нушка... бе е е е ре-е... — Сиркюле, мсье! [125] <»> — С К<андрейей> сделалась истерика... после письма Б<артельса>, и она прислала мне мокрое письмо. О, люди — люди! дочего вы жестокИ! Лютер ни слова мне о «Богом<олье>» — д<олжно> б<ыть> или письмо пропало, или книги не получил. Напишу К<андрейе> вежливенько, установлю срок: если не устроит, тогда... Думаю — не устроит.

Очень слабо чувствую себя, хиреем с О<льгой> А<лександровной> — доездила жизнюшка.

«Виктор Алексеевич» [126] мой, кажется, человек «порыва», «швыряющийся» — идет туда — незнамо куда, «ищет того — незнамо чего». Таких и посейчас мно-го. И нужна ему милая женская рука. Она его возьмет за хохол-болтушку и приве-дет. «Горящая голова», и об этом я должон думать и по-мнить. Он у меня и с Толстым будет переписываться, и Пушкина открывать, и машины строить, и... «окунаться в пучину» и, понятно, «Бога искать». Метаться и «уюточки возжаждует». Эх, жалко мне матушки Виринеи... неуж я ее не «встречу» больше? Не-ет, я еще их ввергну в кашу... я еще их потаскаю по дорогам, по монастырям... я его должон отравить суетой, я еще его напорю на «вулкан», я ему обожгу хохол-то, я его... еще помытарю, я еще его заставлю перед Даринькой поползать... я еще его пррротащу через грохот, я еще повытяну у него язык... заставлю его по-петь читателю... я бы его ух-ты-ы... на томище растащил... да... — Понимаете — горячие глаза у него... Но... пощажу ее... а «гусарчика» заставлю повертеться... довертится у меня до турецкой пули! Вчера в Тург<еневской> библ<иотеке> — пересмотрел 2 журнала иллюстр<ированных> за конец 70-х годов... и взметнулся! Умчался бы в эти годы!… Увидал — че-го?!!! — Ледяной дом, в Зоологич<еском>… отец его построил, перед смертью... а я... я, семилетка, входил в него... вчера мне эта картинка в Ниве сердце пронзила! Но повидал и наряды... — для Дариньки!!! — надо для Б<ольшого> Театра. Так бы и ринулся писать «дальше», да... диван манит, да головушка утомилась — гудит. Не сплю. В VI оч<ерке> чЮдо со мной... довел их до предрождества и... в монастырь бы ее надо провести... но как?! к Анастасии Узорешит<ельнице> в календарь потянулся... Го-споди! — в душу ударило: 22 декабря... — Анастас<ии> Узореши<тельни>цы!!! Вввот!!! Это — наитие. Так надо. И вот, протащил и поиграл с Даринькиной душкой. Поплакал с нею. Поиграл сережками... подышал крымским яблочком. За-вер-тел ее на минутку... и еще поверчу... Я — в куколки играю-с... я в Москве бываю-с, в рядах пирожки ем-с, под березой в солнышке стою, матушку Виринею лобызаю? Счастье, когда так вот... можно. А тут — повестка от податн<ой инспекции> — налог за квартиру — 621 фр. Тьфу! А Виктора Ал<ексеевича> я еще заставлю приоткрыться, но я его меньше вижу, чем ее. Как ни странно, а этот «роман» как бы проба «внутр<енней> психологии», и я бреду ощупью. Я больше люблю Дариньку, и потому лучше, легче мне лепить ее. Ведь я по осколочку пытаюсь ее оживить, создать, мою Снегурку. Странный «переплет»: в «Чаше» у меня — Анастасия — Галатея, безмолвная почти, здесь тоже почти немая. А он — тут говорун. И вот, тут тоже «Анастасия», только отраженно. Узорешительница. Интересно, что она разрешит: очевидно, не «чресла»… — не эти ли, не земные ли узы, связывающие душу, порой — вы-ки-дывающие ее, как негодное, порой — рождающие прекрасную. Вечный вопрос — о душе и материи... Боюсь одного: слишком Д<аринька> проста, хоть и с «наследством», от какого-то «графа». Но... «будьте, как дети», сказано, а не как... «твердяевы». А, в общем, — ничего не знаю, боюсь, брюхо мое раздуло, а не случится ли «ложная беременность»? Писал Карт<ашев> после 2–3 очерка: «пишите о «путях небесных»! это исконные пути русского духа и русского писателя, Бог в помощь!» Это подбодряет, да как бы не оказаться «беспутным». Знаю, что и некоторые из моих читателей читают и терпеливо ждут. Но не все, думаю, внимут, — я и сам не все разумею внутренно. Ну, пойду, закрывши глаза, бродить, брести. Одному рад: что занял себя, отвел от ржи и тли житейской, мучительной, — забываюсь, сплю сном-виденьем, но здорового сна-отдыха давно не знаю. К<а>к хочется воздуха, лугов... посидеть бы на русской речке, под ветлами, под ольховыми кустами... окуни где берут со дна... и теплынь, и с лугов се-ном и — ты еще молод, полон сил и надежд, свеж, как трава в росе... а сейчас пойдешь светлыми лугами, к бору на горке, а там дача под соснами, и у тебя еще полная семья, и родные глаза встречают, и самовар еще дымит шишечками, и вот, горячий стакан густого, утреннего, укрепляющего чаю, со сливками — чего захотел! — и берешь «рыбьей» рукой ватрушку, и уже сует почтарь деревенский обандероленные шершавой бандеролькой «Русские Ведомости»… или «Рус<скую> Мысль»… и там твой первый рассказ... и тебе только еще 30 лет и еще важным считаешь, что на собрании Волоколамского Земства гласный П. громогласно сказал, что «так дольше не может продолжаться», — и ты согласен, препровождая застрявшую ватрушку в глотку полным глотком душистого, утреннего чайку... и смотришь радостно-молодо, как молодой и тоже радостный кардинальчик-дятлик долбит сухой сук на сосне, в такой же, как ты теперь... «О, моя молодость, о, моя свежесть!» — о, моя ни на что неразменная, невозвратная... невинность! Теперь все знаешь, вплоть до... беспричалья.

Милый друг, благодарю Вас за дружеские советы, за доводы о «Няне». Все верно, истинно... но... да к чему мне «имя в чужих землях»: мне нужно вот, чтобы К<андрейя> прислала «перевод» хоть на 500 шв. фр., — и тогда у меня будет имя, а то я буду стерт в человецех. «И будет стерто имя его во-век», когда придет персептёр [127] и опишет последнюю худобу мою, не четвероногую, а... какая есть, говорящую мне — ты еси, ибо можешь сидеть в кресле и лежать даже на софе. Плохо дело, когда уповаешь на «адресный билет», как старушка моя. Впрочем, чудеса бывают... Прощайте, дорогой, пока... никогда, д<олжно> б<ыть>, так и не свидимся и не поговорим, не послушаю я Вас. Оба целуем Вас и добрую душу — Наталию Николаевну. Молиться перестал — плохо, душа тревожна, а м<ожет> б<ыть> опять закаменела. О Ваших «Русях» — все поминают в разговорах, при встречах. Вчера проф. А. А. Титов [128] писал мне — «чудесно проф. И. А. Ильин схватил дух В<аших> книг». (А он — из левашей, нар<одных> соц<иалистов>! но — русский чел<овек>.)

248

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <18.VII.1935>

18. VII. 35.

Булонь на соломе.

Нота-бене: Пишу сие в тисках душевных, и все — черным-черно, но не могу не писать, ибо «надо же человеку хоть...» — размыкаться, — в скобках — постараться и друга наградить «переживаниями». Но... не прокляните меня на «всех соборах»! Аминь.

Два месяца от Вас, дорогой друг Иван Александрович, нет даже «обмылочка» (Ваше словечко) — письмеца. И посему полагаю: плохо. А я еще тут с «вороньим мылом духовным» — см. «Свет Разума». «Вертится и шипит».

Сперва — гадости, а дальше — все «радости». Можно сказать — уестествлен. Ни-куда не поедем. В Югосл<авию> — оборвалось, м<ожет> б<ыть> что и к лучшему: три к носу, все пройдет. Тру. И вообще — «тру», по-фр<анцузски>, тру-ба — по-русски. Урезана р<усская> акция — !! — пррямо из... русалима. Не могут окупить дорогу мне и О<льге> А<лександровне>. Пропустил все сроки, и дачка наша в Алемоне — уплыла... к Ден<икины>м, неумолимо. Единств<енная> дешевая и удобная. Был введен в заблуждение, сказано мне было — «все дачи посняты», это еще месяц назад, когда я ждал Югосл<авии> и потому не писал хозяину, а когда, 8-го VII, освободился, то... Д<еники>на заявила, что они «на днях» уже сняли, «думая, что Вы едете в Юг<ославию>». Это после того, к<а>к «все дачи сняты». Ну, облизнулся и пощелкал зубами. А в другое место не поеду. Буду издыхать в вони и грохоте на республ<иканском> бульв<аре>. Осерчала кума на рынок. Второе: Вы меня забыли. Я послал Вам бо-ольшое письмо, с гимном моей Дариньке (боюсь — не ндрав<ится> Вам она), но теперь я возненавидел «П<ути> Н<ебесные>», взявшие столько силы, стал на полпути и... бросил бы, если бы не «деньжи давай»! Ску-у-чно. И я заслаб. Всегда — после «горения». Третье: добился дотого, что остался без оных даже, и д<олжен> б<уду> ехать в гетто, чтобы за 20 фр. купить оные... из-под кого? — не знаю, но хоть бы из-под Ландрю... — из серой чертовой кожи, выстирали и выгладили, — щеголяю. А на башке на-лог в 622 фр. Ку-да же тут поедешь?! И вот, в таких оных встретил я 14-го, а по ст. ст. — 1-го июля мое 40-летие лит<ературной> каторги и нищеты. И почтен! Даже всегда добрый Н. К. Кульман не приехал и ни строки не прислал. А знал. Д<олжно> б<ыть> за мой язык и смелость в мыслях. Дернуло меня сказать, что нехорошо академ<ической> группе не отозваться на юбилей нац<иональной> газеты... Вот меня и юбилейнули. А в «Возр<ождении>» получаю гроши. С ужасом узнаю, что Ходас<евич> за свои копанья в сов<етской> «лит<ературной>» помойке и «подвалы» получает до 1800 фр. в мес., что Лукашу платят больше, чем Ш<меле>ву, да-да!! — а я едва выгребаю 400 фр. в мес<я>ц, на круг. Мне за подвал — в 300 с больш<им> лишком строк — 150 фр., а за два, за почти 600 стр. — 250 фр. — такой работы!! Что это?! И как мне требовать, когда скажут — не могим... а не хотите, так — «воздуху хватите»! Чуть не обанкротился с квартирой, насилу сумел заплатить «терм» (если бы не «чудо»!). Куда же тут уе-дешь?! И какие чувства будут обжигать душу?! Для «П<утей> Н<ебесных>» ожог нужен. А все дырья и ущемления. И вот — пью 40-летие, нищий, гонимый. Что мне, что читатели порой изъявляют радость и восторг, — они и Вербицкой изъявляли. Правда, у меня есть и веские «признания»; вон, вдруг, Алданов излил в письмеце признание — неожиданное — за «Богомолье»… но правда жизни та, что я скоро не буду знать, где главу преклонить. И в довершение — гадость нежданная, но другого характера — о писательской гнусности. Когда-то Мер<ежковский> с Бун<иным> устроили — я уже был в Париже — «акцию» для писат<елей> от фр<анцузо>в, в сумме 6 т. в год на брата. Взяли Купр<ина> с Бальм<онтом> и Гип<пиус>, а меня отстранили, д<олжно> б<ыть> за «строптивость», я тогда только что отодрал Гипп<иус> за «критику». И вот, узнаю, что Б<унин>, проглотив Кобеля, [129] не отказался от «акции»… — и — глотает, требуя даже от Мер<ежковского> телеграммой: высылайте скорей очередное, сижу без копейки! Тьфу! Ему на юбилеи и не-юбилеи сбирали по 60 тыс. фр. и не раз. И вот... особенно горько видеть такое... — ведь, ей-ей, скоро будем подыхать. Правда, я не свой для «неарийцев», а они гл<авным> обр<азом> дают. Так вот, что же мне было делать, когда получил из Швейц<арии> от Кандр<ейи> письмо, что Губер, стар<ое> изд<ательство> (Фраундфельд и Лейпциг) — берет ее перевод и дает аванс? и шлет договор? Ну, добивайте меня, — я согласился безоглядно. Я надеялся, что не возьмет, и давал последний срок, в полгода, но вот, договор, вот аванс... — а у меня ни-че-го... и терм! Я отлично помнил Ваше письмо, от 27 V, — у меня все Ваши письма, как драгоценности, хранятся в душевном «сейфе» и все перенумерованы — для будущих изыскателей и для умных любителей мысли и языка, — я только что получил от А. Лютера письмо и заявление, что «почтет за счастье перевести «Няню», и два письма от Барт<ельса>… — да, все это я, как ободрение и... как ущемление, держал в сердце, и все же... вопреки всему, Всему... я не мог, не имел права отклонить протянутый мне «шест спасения». Ибо тонул. Да, именно — тонул и уже захлебывался, — лавочники-термиты, терм, и отсюда та «термодинамика», что сжигала все существо мое! — и вот, протянули шест, и на шесте — спасение. Мог ли, смел ли я лепетать, уже наглотавшийся всякого текучего дерьма, — пардон, силь-вы плэ! [130] — хрипеть: не надо шеста, завтра корапь за мной придет в коврах и славе и вытащит? мог ли булькать — «шест-то... шест-то... неструганый, руки обдерет... на експертизу-у!…, батюшки, спа... си... те... на експер... ди-зу-у-у!… пусть... исследу... буль-буль... ют... пу-у-ф... не сломается ли... на експер...» Это был шест... с неба! Бывают и шесты с неба. Мне дали аванс в тыщу швейц<арских> франков... — и я принял, не раздумывая. Ибо наг и бос, и термиты гложут, и... оставалось немного, чтобы плакали крокодилы Худосеичи и Гадамовичи на тризне. И теперь у меня чистых осталось ровным счетом 144 фр. на покрытие термитных ущемлений, и я должен писать «Пути Н<ебесные>», дабы не погибнуть от голода... — где ты, тыща шв<ейцарских> фр<анков>?! Но зато по 15 окт<ября> меня не погонят с квартиры. Вот каково мое 40-летие. Двойное, ибо 27-го, 14 по ст. сти<лю> — еще 40-летие нашего венчания на царство и на... терзания. — Кстати, чтобы не забыть: статейчонка Гада-Мовича даже на гг. писателей — !!! — произвела отвратное впечатление своей подлой ложью. Нет, каково пи-шут?! Ка-ак пишут?! Сладкопевчую птичку Сирина... [131] полячок Худосеич — из злости! из желчной зависти и ненависти к «старым», которые его не терпят, из-за своей писат<ельской> незадачливости, — превознес, а всех расхулил — «жуют-пережевывают» — «самая свежая книга» «С<овременных> 3<аписок>»!

Сирина еще не опробовал я, но наперед знаю его «ребус». Не примаю никак. И протчих знаю. Не дадут ни-че-го. А С<ирин> останется со своими акробатич<ескими> упражнениями и жонглерством «все в том же классе», как бы ни лезли из кожи Х<одасевичи> и Гады. Сирин, к сожалению, ничего не дал и не даст нашей литературе, ибо наша литература акробатики не знает, а у С<ирина> только «ловкость рук» и «мускулов», — нет не только Бога во храме, но и простой часовенки нет, не из чего поставить. И вот, злой волей Зла-Рока, правят в газетах «бал» — Овичи и Евичи: одни про-советские, другие — гнуснички-завистнички. Польский жид получил право поплевывать — старательно сдерживаясь, чтобы, упаси Бог, не выгнали! — на русскую литературу. — Так вот: суди меня, судия грозный и праведный! Что ж, я прямо скажу и Лютеру, и Б<артельсу>, что погибал. Как и когда я мог что-нибудь получить от Б<артельса>? Они могли заработать, а я — жди спасительного корабля с мачтами и коврами? Вон и слуху нет о сборнике рассказов. И вот, страшусь, что «ближние мои отдалече мне станут»… ну, что же... «выпивать — так выпивать... до-пивать!» И вот почему, даже при таком «успехе», не могу выехать на отдых. Вынесут на отдых. Иду на последний «ход», кляча почтовая. «Фациант мелиора потентес». [132] Душа исписалась и не дождалась даже «алюминиева пера». Праздную! А посему.... на последнюю да на пятерку купил десятку в надежде парадного выноса на 20 число, за № 0838652, с дружеским участием единственного и неизменного! (Sic, и не отмахивайтесь от «чем ворота запирают».) Ло-ми-тесь — и отверзется вам, … чем ворота запирают. Читал о Вашем чтении стихов о России... — если бы издали! Получаю порой «изъяснения в любви». Вчера в одном доме встретила меня г-жа Гужон, изв<естная> моск<овская> персона, дочь стар<ой> артистки Медведевой... — ка-ак она меня при всех... «вы?!… яко видеста очи моя... и т. д... и вдруг: ка-ак посмели дать кобеля Б<унину>?! [133] Ложь, обман!! преступление!! по-чему?!» Что мог сказать?! «Им, говорю, это лучше известно». Смылся. А один доктор ей — «а что не хлопотали... при ваших-то связях? а те хлопотали во все лопатки». Да что... когда — «и вся иерусалима с ним». А он все еще жует «кусок нищему». Простите. О<льга> А<лександровна> вся выпита, достирывает... а я донашиваю. Помяните рабов Божиих. Странно: как только начал я печатать «П<ути> Неб<есные>» — Н. И. К<ульма>н лишила меня милости...?! Милые, целуем Вас, последние друзья наши. Но когда я и Вас утрачу — кончу разговор.

Ваш Ив. Шмелев.

Вот написал Вам — и смущен, что-то щемит на сердце. Зачем я выложил эту кучу текущего хлама-мусора, из которого ни-чего путного нельзя отвеять. Но Вам, чуткому, ведомо, почему становится человек «мусорщиком». Дикси — эт анимам левали. [134] Только, сознаю, что нечеловечно — приглашать друзей зерцать сие невеселое занятие и заставлять обонять «слежавшееся». Виноват. Но нет сил переписывать. Писать — так писать, ва-ляй! Куль<ма>ны, думаю, вот почему показывают — стараются не показывать, но выпирает! — охлаждение: им, чую, о-чень не по нутру чужие таланты: Ваши статьи-шедевры о «Л<ете> Г<осподнем>» и «Богомолье» — ошеломили их, и ревность сказалась тут. Даже Бунина прорвало, — думаю, что и Алданова. Вот его письмо, от 30 VI: «Как ни странно, я только теперь прочитал «Богомолье». Какая превосходная в чисто-художественном отношении книга! Ваше мастерство поразительно, — пишу Вам только для того, чтобы Вам это сказать и сердечно поблагодарить за доставленное мне наслаждение». Ну, форма-то не совсем удачна, — «за доставленное мне наслаждение»… как будто я старался доставить ему наслаждение. Замечу, что книги я ему не посылал. Ну, и на том спасибо. Так вот, от милого Зейлера, генер<ального> секрет<аря> нашего писат<ельского> союза — и сотрудн<ика> «Посл<едних> Н<овостей>», — слышал, что ст<атья> Гада вызвала отвращение даже у сих: все-таки правду и сии чуют.

И еще: меня тревожит, как я даю «П<ути> Н<ебесные>». В чем погрешаю? Боюсь, — не выпишется у меня, занесся очень дале-ко, м<ожет> б<ыть> потерял «ногу»? Да и может ли быть такое интересно? Все сложней становится путина, и как бы не спутаться мне на ней. Ведь пишу кусками, как бы «в поте лица добываю хлеб». Читатель<ни>цы спрашивают: «ах, да когда же дальше... не томите!» Не топчусь ли? Но как же иначе? В женской душе путаюсь, — и страшусь... Лучше бы мне это «смахнуть» было в 4–5 главках? А самое главное — впереди. Лучше бы было — сперва все написать, — так мне Оля все стучала, — да... надо сейчас же реализовать... и я осмелел. И попал в мед мухой. Обсахарюсь — обомру. Надо вот теперь бега писать... — всякие «искушения», вижу, как слаба моя Даринька... слаба... и не ее сила может ее спасти от лап жизни... а лишь — Промысел... но тогда — какая же ее-то ценность. Если она уже перед «блеском» млеет и тлеет, что же будет, если он (гусар) ей «огонькю» даст?! Она слаба, а он (В<иктор> А<лексеевич>) — совсем тютя. И какое дело Промыслу таких «тютек» вести? Подумаешь... Но... не учить кого собираюсь, а описывать бывальщину, восстановляя ее по... теням. Больше всего боюсь Вам с Наталией Николаевной не потрафить. Вы, ведь, особенные, у Вас аршин стро-гий, точный, искушенный... а у меня — искусанный, заторканный, скоробленный оторопью моей и торопящей жизнью.

Нота-бэнэ: для Вас, м<ожет> б<ыть>, смущение, что я так бесцеремонно включил Вас в мой «счастливый» квиток (в 1/10), но это мое право «поклониться» дружески тем (твор<ительный> пад<еж>), чего... увы, я не имею... — возможностью «счастья». Но Вас-то, милый друг, это ни к чему не обязывает, разве только к... терпению перед моей назойливостью к (перед) моему (<мо>им) (что за оборотик) приставанию (<приставани>ям) к судьбе: «Сезам, отворись!» А он вдруг и отворится, и скажет: «выкуси!» Все-таки — в компании веселей, а?

И черт дернул эту Кандрейю соваться к Бартельсу со своим переводом?! Это ее неожиданная маневра. Я ей потом отпел — куда вас понесло?! Сказалась тут она во всей «ерусалиме» своей. Да не дай же Боже с ней по грибы — по ягоды ходить: найдешь «местечко», а и она тут как тут... И среди всех этих «амбрэ» — Ивка наш неожиданно взял и получил че-ты-ре награды! Перешел в 3 кл., старший. Говорит — разлакомился — на буд<ущий> год — шесть получу. И так из 55 — в первой шестерке. Но при этом ходит к соколам и к разведчикам [135] — вдыхает русскость. По гимнастике — пер-вый, и вот надо его послать на летний отдых — ни пап, ни мам, не заботятся, — в лагери в Капбретон, а для сего надо... дальше! пиши, с<укин> с<ын>. Пишу Но как же я устал...! А О<льга> А<лександровна> — как же она истомлена!! И хочется в голос кричать — нет Правды! Но душа не смеет — помалкивает.

Ваш Обмоклый И. Ш.

249

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <5.VIII.1935>

5. VIII. 1935

Chez M-me Arnaud, La Pernière, С-ne d'Allemont, Isère.

Родной Иван Александрович,

Неужто Вы осерчали на меня? Не могу думать, а тревожусь. Но да будет и тут воля Вышняя. Чудом вырвались из грохота на Булони, из духоты-вони, поездом «для бедн<ых> сродственников» в горы, пониже прошлогоднего, забились под ферму, в 2 клм. от деревни, сидим у ручья, как ободр<анные> Робинзоны, и — дышим. Так одуревшая пчела, вылетев впервые из зимнего улья, сидит и водит лапками — оживает на пустой былинке — чт-то-о т-такое? Чешет под брюшком, вытянула усик... м-да-а... — и сомлела на солнышке... — аллилуйя-а! Вот. «Лениво дышит полдень мглистый...» Это нас «Ня-ня» дотянула. Забились в глухое ущелье, и никакие «абиссинии» не слышны. Из гостей — ящерки, петух, собачка, которой привязал к хвосту жестянку какой-то болван. Всего и шуму. Хожу за молоком в 7 у<тра> на ферму, за версту. Пчелы, коровы, влекущие ноги, дети в громыхающих ботах — bonjour, m-r! [136] Всего и разговору. Друг, живущий неподалеку, дал мне велос<ипед>, и я могу ездить в городишко за провизией. Здесь л<и>тр чуд<есного> молока — 75 с., т. е. 13 пф. Яйца (вот она сейчас снесет!) — 3 ф. 75 с. — дюжина — т. е. 62 пф. Мед — 8 фр. кило. Хлеб — сельский. Сыты. Пойду за черникой в горы, вот только «поотойду». Что-то случилось с моим «посвящением» «Богом<олья>». Только 3-го дня получил от Двора — поклон. Оказыв<ается>, проф. Белич 4 1/2 мес<яца> держал у себя мой посыл, и только после моего (через других) нажима — д<олжен> был расстаться с моими письмами Е<е> К<оролевскому> Вел<ичест>ву Кор<олеве> Марии, [137] Принцу и 3 кн. — (мотив: все хотел... переплести книги!) Ка-ко-во?! Эту историю я еще разберу. Думаю, что и моя «поездка» в Белград как-то «засорилась». Уж не... масоны ли? Он — масон, знаю. Это же преступл<ение>: задержать на 4 1/2 м<есяца> подношение по Выс<очайшему> назначению! Пишу Штрандтману. Из п<ись>ма П. Б. С<труве> чую, что что-то непр<авдою> пахнет. Так раз — теперь знаю — задержал Б<елич> книгу, пос<ланную> мной Королю — года 3 тому. Через него имел глупость послать. Не запросить, ли мне теперь проф. Бел<ича> — как скажете? Почему имел дерзость — задержать у себя — мои письма: франц<узское> — Королеве — и на рус<ском> яз<ыке> — Наместнику? А мне так указано б<ыло> сделать — из Београда, — т. е. послать Бел<ичу> — для дальн<ейшего> направления. И я послал... через миссию, дипломат<ическим> курьером. Спалайков<ский> тоже оказался свиньей: ни словом мне не ответил на мое подношение «Богом<олья>». Евр<опей>цы куда вежливей были (говорю о «Сол<нце> Мертв<ых>» — посылал ради рус<ского> дела). И получ<ал> ответы от особ. А тут вон — хотели скрыть, обокрасть и автора и адресата. Проф., академик!! Тьфу!

Между нами: Ал<ександр> Авд<еевич> [138] просил меня, не могу ли устроить в Шв<ей>ц<а>р<ии> перевод его сборника, сост<авленного> Арт<уром> Лют<ером>? Это — я-то — могу? Да меня самого чуть «устроила» С<andreia>. И что бы было, если бы я отказался от нее и предался Nib<elungen>-Verl<ag>. Сидел бы в Бул<они> (если бы не лежал!). Ведь я уже тонул в долгах и рвался, как муха с клейкой ленты. Сам Бог, по мол<ению> няни, устроил. И Вы не огорчайтесь моим непослушанием: я предался воле Б<ожьей>. И на некот<орое> время — аз есмь.

Отравился Сирином (58 кн. «С<овременных> 3<аписок>») «При-гла-шение на казнь»! Что этт-о?! ! Что этт-о?! Наелся тухлятины. А это... «мальчик (с бородой) ножки кривит». Ребусит, «устрашает буржуа», с<укин> с<ын>, ибо ни гроша за душой. Всё надумывает. Это — словесн<ое> рукоблудие. (Оно и не словесное там дано) и до — простите — изображения «до-ветру». И — кучки. Какое-то — испражнение, простите. Семилеткой был я в Москве на Новинском — в паноптикуме и видел (случайно): сидит нечто гнусно-восковое и завинчивает штопор себе в …! — доныне отвращение живет. Вот и С<ирин> только не Ефрем и не вещая птица. Хоть и надумал себе хвамилию. Лучше бы был просто свой — Набоков. Весь — ломака, весь — без души, весь — сноб вонький. [139] Это позор для нас, по-зор и — похабнейший. И вот «критики»… — «самое све-же-е»! Уж на что свежей: далёко слышно. Эх, бедняжка Эммочка... не уйтить ей от... Сирина. «Ляшечная» ретирадура. А Берберова — вся на бел<ых> нитках, труженица бессильная. Вот это так докати-лись!

Меня тревожит В<аше> молчание: и за себя, и за Вас. Где Вы? или — куда Вы? Мы с О<льгой> А<лександровной> отметили и отмели два юбилея: литерат<урное> и брачное 40-летие. Допразднуем в хибарке у ручья. Я так истомлен, что не могу продолжать «Пути». А надо, попал в хомут. И еще не знаю, как и куда поведу Дариньку... Т. е. вообще-то знаю, а на бумаге — как? А надо хоть гроши выбивать. И мне больно, что так приходится. Надо бы все сперва завершить... — тяну.

Господь с Вами, милые. Ка-ак же я устал! Но — отхожу, только на душе смутно, вяло, сонно. О будущем отучился думать. Мир закутывается тужей. Ясно. «Пир» продолжается, и главная чаша еще не поднята. Я все же антересуюсь: допустят ли гнусность в Абис<синии>?… Каж<ется>, что «умоют руки»: уж такая-то «ляго-нация»!… [140] Все лягнут! — пока не пособьют все копыта.

Господь с Вами.

Ваш Ив. Шмелев.

«Открытка с изображением горного пейзажа Аллемонта, на которой стрелками указаны определенные места>

5. VIII. 35.

Видите внизу белую полоску — дорогу? к горе? Вот, надо по ней свернуть направо в ущелье, — где стрелка, — и в самом низу, за поворотом, с версту, — мы у одинокой фермы (невидно). А в пр<ошлом> году — см. стр<елку> и линию от нее, повыше аллемонтской церкви.

Как опусти-лись-то! на 100 метров — 650 вм<есто> 750.

Прокатиться куда — нет средств, а пешком — нет сил. Проживаем в день 12–15 фр. — и это Сл<ава> Богу, (не считая, конечно, дачки и... париж<ской> квартиры). Но пока болей нет — и Сл<ава> Богу. А лечиться все же лечусь, глотаю висмут, <неразб.>, а спермин Поля, выпис<анный> через Горного — дорог. Напишу Полю самому, докт<ора> говор<ят>, что он посыл<ает> образцы за 8 фр. флакон. Велят.

Ваш Ив. Шмелев.

250

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <10.VIII.1935>