Переписка двух Иванов (1935 — 1946). Книга 2

<Адрес И. С. Шмелева:>

Iv. Chmélov

2, B-d de la Republique,

Boulogne s/Seine

<Адрес И. A. Ильина:>

Herrn Professor Dr. — I. Ilyin

Sodener Str. 36 III

Berlin — Wilmersdorf

Allemagne

Deutschland

235

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <30.III.1935>

30, III, 1935.

Забулонь на Сене.

Ми-лый, дорогой, Иван Александры-ыч...!

Караул!! Погибаю, утонул, тащи-те, братцы...! За двенадцать дней я до-лжен написать два рассказа, да еще до Пасхи... два рассказа, да еще статейку, да еще... чего-то, сам не знаю! да пи-сем, да... «Пути Небесные» как-то продолжать, да самое ужасное — читать мне 13-го, а я «нового» рассказа не имею, а наобещал... билеты берут ску-по, 1000 и один концерт-вечер, живут собственными соками, голова кружится, и когда я буду отдыхать..?! И — где?! А тут еще эти «д’идантитэ», [63] хождение по мытарствам, конюшни, тыканье, да нансеновские пачпорта-налоги, да вот-вот эмпо, [64] да вот 15 терм [65]… какие все жупельные словно сны снятся страшные, «московские», та-щут меня... Ужас. А при сем я всегда топочу на месте, как дитенок, которого сейчас будут сечь, и он слышит, как розги ломают. Да еще анвалидам в календарь писать, да еще анвалидам сверх тех трех — надо хоть очерк дать, да еще... — ба-тюшки, погибаю, ради Господа, укройте меня... а мне в кресле хочется посидеть, мне уж 62-й в сердце стукнул, уж давно дерево срубили, из которого определено гроб мне делать, м<ожет> б<ыть> уж и доски готовы, и лак развели, и сургуч уже отлили, припечатывать, — тут сургучом полицейский припечатывает... Го-споди! Я будто уж и полицейско-комиссарскую физику зрю... этакой налитой, нос с горбинкой, спешит перед аперитивом стукануть по крышке — «готово к отправлению!» — можете отъезжать. А столько еще не дописано, недосмотрено, недодумано, недоахано, недо... плюнуто, столько в душе завязло, вилами надо, как навоз, с нату-гой... А как же Россия-то... так и скажется, не повеет ни весенним, ни зимним, не согреет, не освежит..? Да как же это так? Ночи надо не спать, дни не глядеть на свет, а все тук-тук-тук... для всеобщего употребления? — на машинке..? Да я же не машинка, я хочу немножко... «поме-ди-ти... ровать...» вдуматься, приготовиться к отъезду. Как же так? Я еще на ироплане не летывал, я десять месяцев чаю не пил, ни кофе, ни какавы, ни... во-дочки, ни селедочки. Я еще хотя бы 10 000 не выиграл в эту штуку, в Л. Н., [66] в Лез-Ненадо... а уж купил десятую долю, на Божью Волю. Я уж и Вас записал о здравии, под № 751730, в половинку — скоро дойду до двадцатки, падения римск<ой> империи, пол-ное. А тут мне приятель нашел кресло, из-под слона, «утоплое», сиди — как в ванне, сидя-спи... приволок на себе, чуть не погиб... и я не имею часика посидеть-подремать.

Да, написал ли я, что «золотое слово» Ваше для Инвалидов надо послать не поздней 10... в кр<айнем> сл<учае> — 12 — гн. Алексееву, 13, рю Паскаль. Не омрачите, хоть 50 строк, — у Вас не в строках соль, а что в за”строках.

Это самое важное. А вот, сегодня — языцы покоряются и поют «С нами Бог». Получил нежданно письмо от... Зинаиды Гип-пи-ус..!!!?? Даже руки затряслись не ответ ли на мое «таранное» от 25 дек. 1925 года?! И вот что... Хочу и Вас полакомить, а я облизнулся, как ворона с сыром на елке. Но тут, полагаю, — правда. Значит, есть еще она.

«Непередаваемым благоуханием России исполнена эта книга. Ее могла создать только такая душа, как ваша, [67] такая глубокая и проникновенная Любовь, как ваша. Мало знать, помнить, понимать, — со всем этим надо еще любить. Теперь, когда мы знаем, что не только «гордый взор иноплеменный» нашего «не поймет и не оценит», но и соплеменники уже перестают глубины правды нашей чувствовать, — ваша книга истинное сокровище. Не могу вам рассказать, какие живые чувства пробудила она в сердце, да не только в моем, а в сердце каждого из моих друзей, кому мне пожелалось дать ее прочесть. Хотя это не только «литература», а больше, — я жалею, что теперь не прежние для меня времена, и я не имею места, где могла бы написать об этой книге. Конечно, ее нельзя пересказывать, но отметить ее драгоценность, истинность лика России, который она дает, — для этого я, вероятно, могла бы найти нужные слова. Поэтому сегодня так особенно и сетую я, что негде больше сказать о том, о чем хочется... и, может быть, необходимо». «Крепко жму вашу руку, примите мой сердечный, искренний привет и сердечную благодарность за всю эту прелесть вашего Богомолья. Низкий поклон от нас обоих. Ваша Зинаида Гиппиус-Мережковская».

Не осудите, не из тщеславия, ей-ей; а... Вы все знаете из наших «боев», знаете и Г<иппиус>, и я не могу не пройтись эдаким кубарьком враскачку. Победа! На враги же победа и одоление. Книги я не посылал (10 лет строчки ей не писал), — им, по обычаю, Белград послал, как посылает всем участникам изд<ательст>ва все выходящие книги. Так что тут не «комплимент», не эквивалент... а знаменательный, викториальный, инци-Н-дент! Если «Богомолье» покоряет так, — а я уже и не сомневаюсь в этом, — значит, оно попоет русским сердцам, омолит, обогомолит, уведет... за-ведет! Значит — не холостой выстрел, значит — не даром страдал я, когда писал... страдал от другого... т. е. ото всего страдал, а Богомолье меня лечило, и я писал его, и оно «выписывало» меня — почти что с Канатчиковой... это только я один знаю... да Оля моя видела... Я чуть-чуть не оборвался в бездонность. Я уже метался, как мечутся перед пропастью... и оно, святое наше, повело меня — и увело, от-вело,... как Ангел на картинке удержало «дитя» от — бум! Так что я чуть взвинчен и ощущаю — плоды «трезвения» моего. Не будь тогда «Рос<сии> и Слав<янства>» Струвевских, кот<орое> могло мне платить, могло дать место, где печатать, я бы не отважился... — не было близкой цели, — об отдаленной не думал. А тут я, шаг за шагом, борясь с «тьмой», с ужасом, меня душившим, — это знать надо! — я низал и низал тропки-строки, я сказку былого себе сказывал, мурлыкал, — вЫ-мурлыкал себя! Бор. Зайцев — он оч<ень> редко высказывался... — слышу — взят тоже. Со сторон плывут отзвуки, и моя подоплека поигрывает, будто меня, ставшего ма-а-леньким... ласковая рука треплет по щеке, гладит по головке... Значит, не даром я выучился писать..?! А я пошепчу Вам: я ведь все, все, все в себе сомневаюсь, в ненужности ничего сего, т. е. — шаманства нашего словом. Можно уводить... Ну, ну... Но как же я устал!… Ах, Мэри, милая ты моя... в Ваксу уж превратилась, и пьяный водовоз бьет тебя сапожищем в брюхо... да, водовоз европейский, водовоз во фраке, водовоз-шулер, водовоз-промотавший последний «хозяйский» воз, последний грош из-за души вырвавший и пропивший. Бьет — и уже давно бьет сапожищем все, и н......л во все светлые источники... — да как же при таком спектакле, при котором ты не зритель только — освистал бы и билеты назад вернул! — а подневольный участник, хотя бы табуретка, на которую водовоз плюхается задом мандрилловым. Табуретка чувствующая, и — немая. Зри и глотай. Во всем разуверился, все — «летит»… и вот, как закатившегося света отображенье на небе... — еще искусство как-то укрывает, как-то замещает, — неужели «подменивает-обманывает»?! — промотавшуюся жизнь со всеми ее «зернами»?! И тут я вижу, как оно близко, как оно нежно-сиротливо жмется к религии... — и я начинаю верить в самобытие «идеи», в мир идеи, в Платоновские категории... — и нахожу упор, чтобы, топнув от боли, до сотрясения в затылке, пытаться что-то еще нашаривать, что-то еще шептать-шаманить.

Ах, милый, милый Иван Александрович... брат мой, друг мой... да неужто всё и все будут одинаково и одинаковы под сургучом полиц<ейского> удостоверения — и только? Отработанный, мятый пар?! Да не может этого быть! Да ведь страданьями, да ведь вглядываньем, вдумываньем, вчувствованьем... в конце концов Бог создастся! — если бы я и не верил в Него! Я пробую что-то бормотать, чего-то искать... ах, запутаюсь я в «путях небесных»… Но это я случайно, как-то наскочил, и из кусочка стал лепить. Долеплю ли? Ну, все же хоть расскажу историю одной чудесной жизни, жизни родного дяди Олиного, [68] что слыхал, что сам видал, что... снилось, из чего я сам для себя что-то добываю, как бобр хвостом жилище себе строю, чтобы не испариться мне, не стать «водовозом», опоганивающим источники.

Целую Вас и Наталию Николаевну. Боже, смилуйся, откройся, обласкай, хоть на грошик Себя дай — душе истомленной.

Потребность была аукнуться-крикнуть. А время-то идет, идет... а я все кручусь, а сроки нагоняют...

Ваш несуразный Ив. Шмелев.

236

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <5.IV.1935>

Мой милый и дорогой друг, Иван Сергеевич!

Огорчило меня Ваше последнее письмо. Ради Господа, не давайте себя так загруживать! Люди — варвары, им что? Пияют и мотают. Для меня нет ничего нерво- и душе-разрушительнее, как творить под погонялкою, жмать свое вдохновение, напирать и торопить! Вы просто не обещайте. А, обещав, бессовестно (т. е. тогда уже спокойно и не стыдясь) — обманывайте. А обманув — не сердитесь на тех, кого Вы обманули. Я на эти случаи даже поговорку сочинил: «обещал, да обнищал». Бери меня за рубль — за двадцать.

Надо делать только то, что кормит. А для воззваний о посещении вечеров — есть Алданов и Балданов, Лукаш и Хитряш.

Ради Бога, именно, вникните, — ра-ди Бо-га, не трепетайтесь и не замучивайтесь!…

Одновременно с этим письмом посылаю рабу Божию Иулию [69] — статью о «Лете Господнем». И прошу его напечатать ее дня за три перед Вашим вечером. Будете читать ее — помните! Я писал ее, как перед Истинным. Литературной критики я там не даю. А она у меня имеется. Я Вам пришлю ее интимно, на отдельной бумажке, чтобы, если бы Вы признали какое-нибудь из моих замечаний правильным — Вы могли бы при втором издании какие-нибудь ретушительные черточки чуть изменить. Все эти мои «критические заметки» говорят только о чисто внешней литературной поверхности, никак не касаясь не токмо «стиля», но тем более чего-нибудь более глубокого. Теперь буду писать о Богомолье.

Для Вас — только для Вас — постараюсь послать что-нибудь инвалидам. Ох, не люблю я этого жматия на вдохновение. Да и что я — инвалидам? Каждый раз как близится Ваш вечер, я грущу, что не могу прилететь и послушать. Нужно же для чего-то такое оудаление!

Барт<ельс> переезжал на другую квартиру, покупал себе автомобиль (sic! sic!) [70] — «замучался» — и получив кандрюшкину рукопись, еще не вчитался в нее. Говорит — что перевод первых трех страниц маловразумителен — но и за это не ручается. Я говорил ему о Вашем желании. Очень надеюсь, что дело будет двигаться дальше — если не с Няней, то со сборником.

Ваш рассказ о буйстве кучера — и о «визитах» его поверг нас в тихий ужас. Что только делается и что возле нас и вокруг нас!

Гиппиусиха-Корга — умилилась кочерга! Это случай, Вами предусмотренный в Праздниках: «стоит-стоит — кочерга — и вдруг — пое-едет»… Так вот — это с ней случилось. Но ничего. Атдобрить — по-своему даже просто вроде правды высказала, фараонова невеста. Молодец, старушенция. И честно так обратилась. А фараон [71] — промолчал? Невесте поручил? Гм.

Дорогой мой, что Вы мне шепчете о «сомнении» — то я этого никому не скажу, нельзя, не поймут... Разве в таких вещах, как «творения Шмелева», можно сомневаться — это разве если кто их не читал... В его творениях — Божии лучи, и ангельские слезы, и «золотинки» сердец человеческих. В таких вещах сомневаться непозволительно. А еще Божия травка и птицы.

О Боге и потустороннем я напишу Вам отдельно. Не хочу Вас сейчас отвлекать моими мыслями — Вы перегружены.

Вашу новую вещь — «Пути небесные» — читаем с волнением. Лепите себе, дорогой, неизвестно что из комочка. Господь Вам помогает!

Посылаю Вам квиточки почтовые. Непременно хочу вместе с Вами — продолжать Лезть куда Ненадо. Непременно. Непременно вместе с Вами — вроде стука в дверь! — «Если Вы, будучи злы, умеете даяния благие давать детям Вашим — то даст и Отец Небесный просящим у него». [72] Вот какой смысл я в это вкладываю. Итак, оба вместе — в два согнутых указательных пальчика — тук-тук-тук. Лезем, куда не надо. А Он, м<ожет> б<ыть>, услышит. Спросит: «кто там?» — блааагостно — а мы скажем: «два Ивана, российских сына, дозволь, Господи, покоя земного немножечко вкусить — грешны — измотались — прости!» [73]

Мы оба душевно и духовно обнимаем Вас и Ольгу Александровну.

Ваш, пока жив, Иоанн (имя ему).

1935. IV. 5.

237

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <15.IV.1935>

15. IV. 35 10 ч. веч<ера> и 25 м. понедельник.

Boulogne s/Seine

Дорогой, богоданный, незаменимый, неизменный, всеведущий, всеразумный, всепроникновенный и милый-милый Иван Александрович,

Вечер был... и — до-ждик ли-и-ил!.. А мне наплевать. Было. Прекрасно. Уложил в-лоск. Читал, как бог, с м<аленькой> буквы. Подписали: — «еще лучше, чем в пр<ошлом> году». Но для меня ху-же: выручка не 3 т., а 2. Обеднение. Кризис, канун терма, [74] опоздание: после снятых сливок. Но было почти полно, ибо вместо 10 fr. б<ольшей> ч<астью> пущено по 5, а вм<есто> 5 — 3 fr. Но было неск<олько> китов по 50 и акул по 25. Был Бунин и говорил приятное. Читал я: «У Креста» (Богом<олье>) с некоторыми> купюрами (на 25 м., ч<асть>) «Как я ходил к Толстому» (на 22 м.) — написанный в пятницу 12-го, в t°. Рассказ захватил всех. Не ожидал. О<льга> А<лександровна> все твердила — «не читай, чего ты там настукал, больной?» Я ей не читал, почти. Ладно. Обещал, на-до. И не промахнулся. Нежданно — потряс животики. Засыпали комплиментами. Ибо я всех ввел в заблужд<ение>. Ожидали — Толстого, а получили... мечту... и ком снега в морду. Но сие Вы имеете прочитать в газете, [75] когда закончатся — о-ох! — «Пути небесные». Как, а? — «Искушение»? [76] Писал в t°. Чую, что что-то д<олжно> быть из этого рассказа, выйтить. Должно, но это не значит, что выйдет. Получил 2 т., из коих 500 было съедено уже, остатки сладки ткнул в хайло кварт<ирному> хозяину, ибо сегодня terme. На 3 мес., знач<ит>, с квартиры не погонят. Было на вечере человек 300, весь и зал (мал<ый> Tubo [77]), — это мне очистилось чистых. Надо было мне делать вечер в феврале! А то всех обобрали. Теперь я начну ходить по «разовым», в розницу: пригласил «союз москов<ских> дворян» (а не дырян!), бе-дные — за 100 fr. на 1/2 часа. Все лучше, чем — с ручкой; (на вечере) 3 № был — «Няня», вариант 1-ой главки в Америке, как ехали по океяну... и как липортеры описали 40 сундуков звезды и все ее... комбизоны и эти еще... тьфу... все-то раскопали... вот чем, чтобы не стыдно сказать, — фасон-то подпирают... Слушатели веселились, и 4 № — «Как я покорил немца» (учит<еля> нем<ецкого> языка), из гимназ<ической> жизни. Это был ударный рассказ. Стон стоял! И я получил звание «несравн<енного> чтеца... артисты так не смо-гут!» Да, читал полубольной.

Жду с нетерп<ением> узнать В<ашу> статью о «Л<ете> Г<осподнем>». Благодарю Вас, милый друг. Сейчас узнал (12 дней не выход<ил> из дома до вечера), что, — говор<ит> секр<етарь> Дол<инский>, [78] — рукопись пришла... в четверг... (?) (Я думаю, врет.) Конечно, могли бы напечатать. Но... там что-то все в полу-панике, в ожид<ании> перемен. Много слухов... дов<ольно> даже диких. Все возможно. Ожид<аются> перемены. Назыв<ают> даже... Каз-бека... [79] Любимова... [80] Слиозберга [81] (берл.)…??! К юбилею газеты. А м<ожет> б<ыть> и вранье. Но С<еменов>, говор<ят>, буд<ет> извергнут. — ? Все это — гипотезы — анализы и силлогизмы. Из «носящейся пыли». Ваша ст<атья> пойдет в четверг.

Прошу — пришлите «бумажку с критикой». Я верю кажд<ому> Вашему слову-знаку. И — воспользуюсь. Одно замеч<ание> знаю сам: «Рожд<ество>» дано сов<сем> в ином тоне. Да, с него начал писать очерки и перешел на нов<ый> тон, а Рожд<ество> пожалел все же изменять, а другое написать — не удосужился. Молю — доверьте, наставьте. Поклонюсь. Буду ждать «Богомолье»(!) Много за него — хвалы. Вот говор<ят>: необыкновенная книга. Знаю: никто больше не станет давать в литературе — Богомолье, как никто не рискнул давать ресторана: ограбил. Но отметки себе ставить не могу. Б. Зайцев плакал-читал.

С<andreia> («Кандрюшка») просит скорей ответа от Nib<elungen>-V<erlag>. Лучше положит<ельного> (да, мол, хорошо), т. к. швейц<арский> издатель почти берет (прочит<ал> 1/2 и захвачен). Если отв<етит> Nib<elungen>-V<erlag> — да, она его (Nib<elungen>-V<erlag>) отклонит (ибо все равно прид<ется> отклонить, т. к. она из племени папуасов и посему неграмотная). Тогда швейц<арский> издат<ель> схватит, и я хоть немного, но получу в шв. фр. И не буд<ет> сообщ<ать> Nib<elungen>-V<erlag>, что она с Мадагаскара, а скажет — шв<ейцарский> изд<атель>, дает лучшие услов<ия> (чтобы разговорами о южном меридиане не повредить книге в северном!) Я ее ободрил, утешил и пропел ей: «Хр<истос> В<оскресе>, моя Ревекка» и т. д. Ну, она и воскресла. «А муж мой, пишет, природный католик». Инв<алиды> ждут с восторгом В<ашей> статьи, хоть в 50 строк. Но не позднее 20–21 апр.! Бога ради!!! (На вечере Инвалид<ов> генералы благодарили за Вас заранее.) А я написал «Мятный Пар».

Получил почтов<ые> квит<ки>. Напрасно-с, ей-ей. Завтра я жду улыбки судьбы. Ждите и Вы, купил (сегодня только) три билета по 1/10. 2 на 16 IV, 1 на 7 мая: втроем: пригласил еще для инвалид<ов> бедн<ого> человека (полусвятого, но... тоже фортунится). №№ завтра, чтобы Вы могли порадоваться на мое счастье: №№ 125429 и 983314. (а на 5-й fr. — 7 V: 879261) — Но 17 IV на свистик можете порадоваться, принимаю Вас в 1/8 удовольствия. — Что-то Вы не напис<али> адр<еса> Баха или Буха, и его имя-отчество, чтобы я мог взять у него Вашу картину — Купидона, что ли? У Мих<аила> Мих<айловича> все забываю спросить.

Весь вечер вынесла на плечах Нат<алия> Ив<ановна> Кульман, — как я ей обязан!! Столько хлопот. Без нее — полугибель. Она же меня укрепляла во вр<емя> болезни <в> пр<ошлом> году. Кажд<ый> вечер навещала, и потом добывала мне деньжат на лечение и отдых. У меня два таких хранителя, кроме «природного» (О<льги> А<лександровны> и Господня): Вы да Нат<алия> Ив<ановна> больная, она даже и распоряжалась на вечере, не говоря уже о том, что добывала у богачей. У меня ведь нет богачей среди друзей. Есть читатели... но меценатов нет. А наше время — средневековье, времена прохвостов Эразмов Роттердамских и проч. Даже Гете не мог без мецената. Хоть бы какого меценатишку, или хоть ценатишку, главн<ое>, чтобы был корень «цен». Ка-ак я уста-ал! А надо гнать «Пути Неб<есные>». Я их одноврем<енно> провожу в риж<ской> газ<ете>, [82] за кажд<ый> фел<ьетон> дают там — 125 фр. — Все же..! Иначе — «куда зайцу деться, куда схорониться»? «Искуш<ение>» не очень искусительно? Но из песни слова не выкинешь. Теперь м<ожет> б<ыть> будет... Грехопадение... Изгн<ание> из рая... «Возвратная горячка» (неверие)… Чудо — № 1. И — под гору — чудеса, смерть Даши и публ<ичное> покаяние (на мосту через реку Аму-Дарью(?!!), на носилках!!! И — Оптино. Уход инженера... Много всего. Надо постараться все это дать в 5 оч<ерках>, еще. Эх, не будь этой газеты, я бы расписался. А то еще Гусаков[83] скажет — гнать их... до-роги! Все возможно. Но я буду плестись, пока ноги держат. Глаза слипаются. Пришлите «Критику», умоляю. Благословляю. Благословляю Господа за то, что Вы есте. Послал Варнаве послание... Сколько же мне пришлось писать эти посл<едние> недели!! И я еще существую — ! — ??!

Поцелуйте от нас милую Наталию Николаевну. Когда же мы свидимся?! Где я буду летом — мрак неизв<естности>. Обнимаю Вас. Снимали сегодня меня в кабин<ете> под Вашим портретом и Москвой. Так я потребовал. Буду печатать в Ил<люстрированной> Рос<сии> [84] и Риге, — к<а>к раб<отает> И<ван> Ш<мелев>.

Ваш Ив. Шмелев.

<Приписка:> Жажду читать (и многое надо), а нельзя. «Пишшши, с<уки>н с<ы>н!» — кричит жизнь.

<Приписка:> Есть ли Фрейд на рус<ском> яз<ыке>? Прочит<ал> Вашу Религ<иозный> см<ысл> филос<офии>. Еще буду. Читал больной и усталый, и мне было трудно все взять. Читал трепетно, к<а>к всегда. Надо о-чень сосредоточиться.

238

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <20.IV.1935>

<Открытка>

Милый и дорогой друг!

Спасибо Вам за письмо от 15. IV. Во все вник и прочувствовал. Вчера появилось мое о «Лете Господнем». Сегодня отправил Семенову о «Богомолье». Одновременно пишу ему запрос по делам редакции. Считаю (да и не я один, а все), что введение туда г. К. Б. [85] было бы очень тягостным непоправимым ударом по русскому делу и фронту. Это признают открыто даже честные идейные кириллисты. Какой мерзостный тон будет! Какой вред! — Бартельс пока молчит. На днях буду с ним говорить. «Критич<еские>» замечания к «Лету» уже написаны, вышлю на днях. Но все касается только органического заделывания швов разрозненного писания. Очень мы радовались успеху Вашего вечера! Ради Бога, пишите дальше «Пути Небесные», не оглядываясь ни на что. Что выйдет — то и будет хорошо. По стихотв<орению> Н. И. Гнедича:

Пушкин, Протей Гибким твоим языком и волшебством твоих песнопений! Уши закрой от похвал и сравнений добрых друзей; Пой, как поешь ты, родной соловей! Байрона гений, иль Гете, Шекспира, Гений их неба, их нравов, их стран; Ты же, постигнувший таинство русского духа и мира, Пой нам по-своему, русский Баян! Небом родным вдохновенный, Ведь на Руси ты певец несравненный! [86]

Фрейд Вам совсем не нужен. Если встретимся в этом мире, то я расскажу Вам о нем в общих чертах. [87] А ковыряться Вам в нем ни к чему. Главное, берегите свое телесное здоровье. А остальное даст Господь.

Мы оба душевно обнимаем Вас. Сердечный привет Ольге Александровне. А Нат<алии> Ив<ановне> Кульман — скажите от меня земной поклон за заботу о Вас!

Ваш всегда И. А. И.

1935. апр. 20

<Адрес И. С. Шмелева:>

Mr. Iwane Chmélof

2. Bd. de la Republique Boulogne (Seine)

Frankreich. France.

<Адрес И. A. Ильина:>

Prof. Dr. I. Iljin

Berlin-Wilm<ersdorf>

Sodener Str. 36 III.

239

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <19.IV.1935>

19. IV. 35.

Булонь на С<ене>

Дорогой Иван Александрович, дай Вам Бог здоровья!

И насладился же, усладился же я великолепнейшей статьей-лаской Вашей о «Лете Господне» [88] и об авторе его — грешном рабе Иване! Так насладился-усладился, что целый день бегал по Парижу, отыскивая лампадку по сердцу, дабы затеплить ее и в кабинете, перед Богоматерью Херсонской, перед Богоматерью Сиэнской — Вашим даром от 23 дек<абря> 1930 года, и перед Св. Серафимом, полученным от почитательницы, собственной ее кисти. И нашел за 75 сант<имов> стаканчик «постный» с «остатками красного вина», чуть с розовинкой, но главное — с «ножкой» для подлампадника. И вышла из «французского выпивончика» лампадочка на-диво! И затеплил в подлампаднике, серебряном, на трех цепочках, лета 1841 г., как гласит проба-пробойка российская. Дар сей — от миланской почитательницы. И были гости: — Ив. Бунин с супругой и Галиной, [89] и Н. К. Кульман с супругой и ярый мой по-читатель и знаток, казак-поэт — тонкий, но нигде по гордости и строгости к себе не печатающийся — некий Вадим Никол<аевич> Родионов, посещающий по госпиталям одиноких, безвестно умирающих... — священный человек. И дивились, и ели солянку и кулебяку: было как бы благодарственное вкушание по окончании трудов «вечеровых», хотя Бунин положил только тот труд, что был на «вечере». Провожая Бунина в передней, услыхал от него «интимно сказанное»: «поздравляю Вас, дорогой, от души: прекрасно Ильин написал о «Лете», с нервом, с крепким словом, с подъемом, метко». А мой Родионов, как вошел, хотел начать с гимна Вам, но одумался, что ежели начнет с гимна, то... испортит аппетит и Б<унину>, и К<ульману>, по разным причинам. К<ульман> ревнив к критике, сам пишет. Но ина слава солнцу, ина слава луне... Так писать можно только Вам, выносившему, создавшему свою философию искусства, свою эстетику, и, главное, свою национальную, русскую, — и религиозную — основу критики произведений российского Искусства. Конечно, К<ульман> не может так. Ибо в нем нет основы, выношенной, созданной, а... — «как Бог на душу положит». Отчего я всегда равнодушен к его рецензиям, как бы они ни были хвалебны. Они всегда приличны, но и только: на них нет «печати дара Духа Святого». Я вчера пять №№ «Возр<ождения>» купил, чтобы посылать друзьям, и по мере надобности. Сердце мое горело, когда читал. Го-споди, достоин ли сего? Но если хоть чуть-чуть... — «ныне отпущаеши раба Твоего... яко видеста очи моя». [90] Одно знаю: — и Вы «ухватили» это, предвосхитили! — сколько народу писало мне, что держат «Лето Господне» рядом с Евангелием, что читают в полосы уныния, что ежегодно, в день оный, перечитывают, что это «книга из книг», что... Но я будто акафист себе пою. Но письма у меня сохраняются, как укрепление. А ныне Вы всенародно подвели такой фун-да-мент, так засваили, что... уже слышится — «Я памятник себе...» Пусть только «сквэрный» — это что вот в Париже по сквэрам ставят, для Готье, Коппэ... и пр<очих>! К черту все монументы, мне бы дотащиться до русской могилки на русской земле и получить «крест» из родимой березы! И пусть грачи по весне орут... — в деревне бы схорониться. А книжки мои... — написаны, еже писах — писах, а там — все трава забвенья. Но дорого мне сознавать, что Вы так внушительно и так «из сердца» написали «на всю вселенную». Кой-кого, небось, и покорчило. Земно кланяюсь за то еще, что великолепно покрыли — припечатали «13», именно — «13». Тут даже К<ульман> не выдержал: «вели-ко-ле-пно!» — сказал. Его О<льга> А<лександровна> простым сердцем довела до восклицания, а я и не шевелил, чтобы не дробить. Мне нисколько не стеснительно благодарить Вас за Вашу песнь о «Лете», — это пропето, для общей радости. Знаю, что многим-многим дали Вы испить воды живой, и они сердцем благодарны Вам. И теперь не одна тысяча читателей по-пьют! Покупать немногие пойдут, — не на что, — но все же ку-пят... а, главное — в библиотеках затребуют. А кои и обзаведутся.

Так — еще ни об одной русской — и иностр<анной>! — книге не говорилось, с такой смелостью-дерзновением и с таким правом. Теперь мои тихие читатели-почитатели... пра-зднуют! Вы с ними мной похристосовались. Во имя самого дорогого нам... И они испили благодарственно. М<ожет> б<ыть> и укрепились. Да наверное так. Ибо — «с тех пор, как существует русская литература, впервые художник показал эту чудесную встречу — мироосвящающего православия с разверстой и отзывчиво-нежной детской душой...» (И. А. И<льин>.) Веррно!!! При-ни-ма-ю. Благоговейно внимаю, и в душе моей ответно звучит — «верно, Господи... Ты мне даровал это, эту «встречу», а раб Твой, тобою помазанный в пророки, изрек сие!» Обнимаю Вас, милый, за такую священную, благословляющую дух мой — правду. Страданием создается... а я именно в таком был страдании, когда писал это, особенно — «Богомолье»! — я искал — уйти от своего ужаса и умиранья духовного. И — спасся, м<ожет> б<ыть>?!

И прошу Вас — пришлите мне «замечания», чтобы я внес исправления, если паче чаяния придется перепечатывать «Лето».

Не могу не говорить, — душа полна — уста глаголят: это не статья, нет: это откровение, это вскрывание, это художественно-критическая поэма: это огромной важности и огромного содержания этюд об искусстве, о душе народа, о душе писателя за народ свой... — это и мне наставление, да! — «Смо-три!!» И это молитва за Искусство. Вы учите, как надо приближаться к Нему. Ни-когда ничего подобного не читал. Уму-разуму учите ма-а-леньких... высокого роста. По властности, по лиризму, по цельности, по насыщенности... — никто, кроме Вас, и не смог бы, права не имел бы, дара не обрел бы... И не стыдно мне писать Вам все сие: ибо Вы — по праву пишете. А нам — слушать и принимать. Спасибо Вам, милый Учитель. За... правду и за... доверие ко мне. Дал бы Бог не постыдить Вас своим недостоинством. С нами Бог!

А пока — не капнуло 16-го. Что будет дальше?! Свистик, кажется, тоже свистнул и свиснул. Но еще не все знаю; прочитаем в тираже лошадином. [91]

На днях я получил прошение о содействии сведениями... от одного молодого будущего ученого из Кёнигсберга, от студиенреферендара Михаила Ашенбреннера, [92] который хочет писать диссертацию на ст<епень> доктора, изучает русский яз<ык> и берет темой по совету проф. Н. С. Арсеньева — мои произведения. Он родился в России, его отца расстреляли большевики, он с матерью добрался до Германии — давно, в 18–19 гг., трудами и лишениями добился бакалавреата, окончил Университет. Совет Арс<еньева> попал в точку: Ашенбреннер — пишет мне по-франц<узски> — «принял этот совет с тем большим удовольствием, что всегда восхищался моими книгами». Просит матерьялов, биограф<ических> сведений... Я позволил себе указать на Ваши труды о Шм<елеве>, на Ваши лекции, дал ему кое-что, что нашел — у меня в этом отнош<ении> ха-ос! — указал и на проф. Арт. Лютера, и еще советовал затребовать кое-что — биографию мою у Кандр<ейи>, которая благоговейно все собирает и хранит. Вы не откажете, если он обратится к Вам за указаниями?

И еще, вот что: в начале марта я послал Арт<уру> Лютеру «Богомолье», но не заказным, как и Вам. Вы получили, а он... до сих пор я не получил от него уведомления — письма, как обычно раньше... и боюсь теперь, дошла ли книга. Если будете ему писать — не откажите закинуть словечко, есть ли у него «Богом<олье>». А мне что-то стеснительно спросить, будто я хотел бы его слова — отзыва, благод<арственного> привета за книгу. Нет, я боюсь, как бы не почувствовал он себя обойденным вниманием. Письма я ему не посылал.

Надо бы отдохнуть, очень иссосан, а надо писать для Рожд<ественского> (Пасх<ального>) №. Да, IV очерк «Пут<ей> неб<есных>». А время осталось короткое, два-три дня. Одно утешение: про «Как я ходил к Толстому» я писал накануне вечера, в температуре, и — угодил! Да ка-ак! Самому странно: покатывались в зале, и Бунин гоготал, а его трудно тронуть... да еще он на эстраде сидел. После «Путей» напечатаю, нельзя раньше. Но это уже будет читаемое, не — «в исполнении артиста императорских театров». Иду на последних силах... у-стал.

На днях меня снимали в кабинете, а над «Москвой» — Вы, единственный. И я попросил, чтобы Вы были непременно взяты. Еще не видал, к<а>к вышло. Выйдет — пришлю Вам. Целуем, милые, родные обоих Вас. Поцелуйте Вашего Ангела-Хранителя Наталию Николаевну, с наступ<ающими> Святыми Днями. Возжигаем лампады (две у нас пока, а хочу бо-льше!). Все хочу старой обмоленой иконки Распятия, как у нас в передней висело, да-вно! Хотел бы вернуться в детство... ничего не понимать. М<ожет> б<ыть> и достигну... гаг’и...в (gagapp.), [93] не дай-то Бог! Обнимаю.

Ваш ныне и присно Ив. Шмелев.

240

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <26.IV.1935>

26 апреля 1935.