Переписка двух Иванов (1935 — 1946). Книга 2

Дорогой друг, милый Иван Александрович,

Все ждал ответа от Eckart-Verlag’a, чтобы писать Вам «с дукументами в руках», да до сей поры так и не дождался, горе мое. Не могу больше ждать — пишу. Радостно стало мне от письма Вашего, — с таким юмором, с такой бодростью оно! Наслаждался-перечитывал, хоть и пришиблен я все эти недели. Все валится из рук, будто все ждешь чего-то... И нездоровье, след перенес<енного> гриппа, в ушах дрыганье, — сердце слабнет. И все ползет. Нет духу на рассказ для газеты, не могу брать пера, чтобы... только выписать ордер на кассу: надо и на газету тоже — перекрестясь. Да всякими благотворительностями задергали: то читаю (2 раза за merci — конечно), то воззвания писал... — растрепался. А тут Брянский засолил «Богомолье»! Уж в 57 кн<иге> «С<овременных> 3<аписок>» вышла рецензия Кульмана на «Бог<омолье>», по взятому у меня комплекту (верст<анных> листов), вышла 2 II, а книги нет! Скандал. А еще — вчера ничего не вышло из этой синей птицы — L. N. [40] — 3-х единичек не дотянуло до тыщи (на 1/10 б<ольше>), ни перышка, одно гуано. [41] Надо, говор<ят>, ждать до след<ующего> налета прекрасной — 12 марта. Купил себе 2/10 на №, оканчив<ающийся> на 5550! Ну разве на такое что выжмешь?! Выйдет: опять-опять-опять — ноль! Вот как везет. С горя включаю Вас, по дружбе, в компанию, (не жалко!) — ноль-то делить. Все-таки приятней горе размыкать. Вы тут, конечно, ни при чем, ибо на сие моя воля. А у нас на базаре торговцы выпускают бо-ны! Купишь на 3 фр. мясца, а он — бон с «правом». А №… 988888. Ну, не сук<ины> сыны!! Так и я вот опять-опять-опять — ноль. Но я-то за это пла-чусь! Ладно. У меня старуха 40 000 на адресный билет выиграла. И я выиграю. Уви-дите!

Нет, я не совсем пощусь: ем и мясцо (cobelette de mouton [42]), grillée только. Не ем вот ни супов (9 мес.!), ни щей, не пью... чаю! и проч. — 9 мес. Но вот, сл<ава> Богу, 9 мес. не было даже болев<ых> ощущений, и вес мой уже прежний 54,5 — вместо майского 45. Но... посл<едние> дни вя-лость мыслей, чувств. Очев<идно>, надо впрыск<ивать> мышьяк. — Как бы ни была жестка критика Ваша на «Л<ето> Г<осподне>» и «Бого-м<олье>» — для меня радость, что Вы разберете книги, а не чумазые или злющие с короткой душонкой. Вот, жду, к<а>к завтра они — Гадомович и Худосеич — вопьются в Няньку... Да за «Богом<олье>» я спокоен. А «Няня» моя... нет, не вдалась... не то, м<ожет> б<ыть>, вышло. Она, знаю, очень нравится, даже неарийцы плачут... над ней. Но я боюсь, что ее «сказ» закроет что-то... следы того, что м<ожет> б<ыть> в ней есть — развеянность нашу по свету, метания наши, неправду жизни... и нашу веру-верность. Мы, наше — неопределенны, мы — искатели утраченного, чего не хранили... но мы никогда не примиримся с «корытом», даже с роскошным корытом, если оно на неправде, на подлости и лжи стоит. Няня... эх, какое ж «старье» взял я за мерило... Но я, — и не замахивался на «суд над миром». Это так вышло. Я хотел посм<отреть> на мир неискушенным, маленьким, незапорошенным глазком — простого человека, русской простой души. Это между прочим. Няня... — это выброшенная в мир и швыряемая в мире — правда наша, бедная, сиротливая правда, такая простая, такая неточная, — самая-то элементарная, т. е. основная. Она трется в мире, и через это ясней становится мировая пустота и метанье — мельканье экранное снима. [43] Весь свет — как бы одна снима дурацкая, беспардонная, и все — «сумашедчии». Я не всерьез. Если бы всерьез брать, надо бы умного, мыслителя брать. А моя нянька... Впрочем, она бы, пожал<уй>, годилась в няни не только Катичке, а и... всему. Ибо нянькина правда — Божья правда, как она ни проста — она высокая Правда. Нет ласки в мире... и если бы понял мир, как бы он затосковал! Все — на мошенстве, на похоти, на алчбе, на гордыне. Я не знаю. Я посылаю Вам 2-ой оттиск, а посл<едний> пошлю на днях, к<а>к только получу. Ради Бога, скажите мне, как другу, о Няне: что она, чего стоит, чего я не одолел. Но я не мог иначе, лучше. Я ничем не задавался.

Само написалось. Мне лишь хотелось пожить в языке, понасладиться уже неслышимой родной речью. Я писал — и вслушивался, и порой услаждался, смеялся... Вы мне скажите, хоть самое жесткое, как умнейший, самый чуткий читатель-друг. И я положу на сердце. Когда я читаю вслух в залах Няню — все захвачены, я знаю. Но что понесут в душе читатели? В библ<иотеке> — наразрыв, но это не показатель. Алдан<ов> пишет мне — прекрасная вещь, спасибо!

Спасибо и за указания — что прочитать. Вот, возьму. Обещали года 2 тому прислать — Религ<иозный> см<ысл> философии — Ваше. Пришли-те! С б<ольшим> внутр<енним> юмором и тонким анализом дали о Сплетне. Много, слыхал, было разговоров об этом. Одних, видимо, задело (за дело!), другим явилось как откровение. Мне явилось глубоким раскрытием человеческой насущности. Это урок анатомии, горький и поучительный. Глядеть в пороки, так вскрываемые — жутко и душе знобно. На В<ашем> месте я бы (для себя) поставил в кавычки: «радости» — гадости. Вы показали в сем откровенное мужество. Эта статья должна иметь и профилактич<еское> значение, да. Жду дальше, дальше.

На днях, если овладею рассказцем (пуста душа!), буду в «Возр<ождении>» и побываю у Сем<енова>. Спрошу, почему так редко дают Ваши фельетоны. «Дохлые мухи» — уныло постылы всем. Вот уж именно прирожденная дерюга, жеванье мочалки, сухотка-то! Но я — ни-когда ни-чего «мушиного» тимошкинова не читаю, — сл<ава> Богу бессонницы пока нет.

Горячо благодарю за заботливость и дружбу Вашу. Сборник. Все свободно, Rotapfel-Veri<ag> от Няни отказ<ался>, а мелочей — не берет вообще. Eck<art> не ответил на мой запрос. Но вот есть в догов<оре> у меня с Eckart’oм пункт. § 2, в конце: «Dem Verfasser bleibt das Recht, die Novellen in eine später erscheinende Gesamtausgabe seiner Werke aufzunehmen, wobei aber eine Einzel-Sonder aufgabe derselben ausgeschlossen bleibt». [44] Из этого я вывожу, что в сборник повесть «Пеньки» могла бы пойти без особ<ого> разрешения. О перев<оде> «Няни»… Да Candr<eia> ее давно перевела! Но мечется, не мож<ет> устроить. Теперь многие пути ей заказаны...

Я ей написал, чтобы подогнать. Она предоставила мне свободу, т<а>к благородно! «Я счастлива была и тем, что получила, работая над В<ашим> шедевром...» Она рада, если я работаю. Я... я не могу принять этой жертвы... Я ей написал, что только около году она хлопочет, пусть еще хлопочет, не могу я, не вправе я лишать ее платы за труд. Она тщится устр<оить> роман в швейц<арской> газете. Но вряд ли удастся. Я был бы счастлив, если бы B<artels> издал перев<од> Лютера, но... я не могу пойти против внутр<еннего> голоса, кот<орый> говор<ит>: нельзя: Candr<eia> всегда была так предупред<ительна> ко мне, и я же ей разрешил перев<одить>. Она перевела полный текст! Труд великий. Пусть еще хлопочет.

Скажите мне адр. Г. Г. Баха, я напишу ему. И получу картинку. Спрошу у Мих<аила> Мих<айловича>, у Лол<лия> Львова. [45] И как звать Баха, и кто он?

Писали мне Вы, что болеете. Здоровы теперь? да? Книгу?! Дай Вам сил, а нам — радости. Если бы я жил возле Вас, милый! Это-счастье такое... — и вот, лишен. Если бы я знал, что мог бы жить в Б<ерлине>, я бы перебрался. Здесь — мне тяжело, очень. Воздух тяжелый, и все тяжелей.

Кто Сазанович? Не знаю. Спрошу у Сем<енова>. Вольно пишет. Но надо бы поглубже и не так фельетонно-полемически, с задиром. Надо бить в спокойствии и свысока, полным духом, а не как червя давят. И — всеоружно, а не выхватывая отдельные кусочки. Надо делать «портреты» — полней и неумолимей, полной кистью. Это было бы по руке только Вам. Вы — раздавили бы, навсегда, а не стали бы щипать-выщипывать. Но даровито берет, неглупо, с остротцой. Полезно.

Трудно-трудно живется. Ни-чего не вижу. Впрочем, чего-то жду... все жду, что вот, как-то так случится, что... старуха и выхватит 40 000! Что все мы выиграем как-то невзначай... — на пивной ярлык! Чудо такое случиться может. Потому-то жду и жду и с кажд<ым> днем все нервней открываю газеты...

Целую руку милой Наталии Николаевне. За нас поцелуйте. Милый Ив<ан> Ал<ександрович>! Как бы свидеться?!… Господь да поможет Вам. Сколько видел я от Вас радостного, ласкового, чудесного! Единственный свет мне в Европе: родной свет. Если бы не дружба Ваша — я был бы несчастней, о, куда же несчастней! — без просвета. Целую Вас.

Ваш навеки Ив. Шмелев.

<Приписка:> У меня над рабоч<им> столиком с машинкой, во всю длину стены, на 2 м. висит панорама Москвы. На днях я застеклил Ваш строгий б<ольшой> портрет, en face [46] окантовал и повесил над Москвой. Всегда Вы и Москва — перед глазами. И всегда — вздох, и болезн<енный> и радостный... — а-ах...!

230

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <21.II.1935>

21. II. 35, 12 ч. н<очи> на 22-ое

Булонь на Сене

Дорогой Иван Александрович,

Не могу не поделиться с Вами «подарками», полученными мной только что от заруб<ежной> критики: 1) от Г’адамовича из «П<оследних> Н<овостей>» (четв<ерг> 2 II «П<оследние> Н<овости>») — за мою «семипудовую» из Москвы, и 2) от Пипильского из «Вчера»-«3автра». «И вот, за подвиги награда!» Один не мог (остатки совести не позволили, д<олжно> б<ыть>) плюнуть, так — покачался на одной ножке и сплюнул — «Мм-да-с...» Другой, при всем желании, не мог прощупать и поставить диагноз, а «поиграл перстами». Мне смешно, но и с горечью. Да лучше бы — ни слова, либо умело разругали. А то что ж это! За работу-то мою, — за старушку обидно. Так-таки ничего и не ущупали. Ни души родимой, оглушенной и оскорбленной, затуканной... ни мотанья ее по свету, ни пу-сто-ты, ни хлада, ни окаянства жизни... ни боли-заботы и страха за дорогое-любимое, порученное (кем?!) оберечь, довести... ну, просто, тоски по святому в жизни, по Божьей правде, по «золотому зернышку», без коего вся жизнь, весь мир и все его богатства — «верчение сумашедчее». Так-таки и не учуяли... — одна шелуха, звуки да краски... да «лубочно-кустодиевская (??!!) оболочка»…! Что же это за «большая своеобразная сила»??

Г<осподин> критик — скажи! Не может? Нет, не смеет. Ибо тогда пришлось бы разворачивать все белье, что выпало Няне выстирать-разворотить. Ни слова, как будто пустое пространство. Что поймет из 18 строк читатель? А м<ожет> б<ыть> лучше: он, как умеет, сам, за критика, разберется. Лучше. Но на душе — ну, будто я «подсыщик ненужный», — в плату приявший — пинок.

Ни звука об отражении в романе — хождения-метанья нашего в вихре вселенной, разметанности нашей, «приманки» жадному миру — поглотить-смять... опоганить... ни намека на спасение наше единственно — стойкостью, единою любовью к родимому, которые сами же мы и упустили и чуть не погубили... ни чуянья якоря нашего и хранителя — простой основы жизни — душевной чистоты и правды, детской правды, первичной правды — чем жива няня, познающая мир через маленькое оконцо, свое, — через детскость и простоту свою. Не прочуяли и величин столкнувшихся: бедной, запуганной души русской — и безмерно-величественного мира, представившегося... кем, чем?!… Эх, вспомнили бы «критики»: чем и кем представлялся нам Мир — оттуда, когда-то?… И что нашли!… Ни замкнувшегося в себя, волевого, в себе носящего, без шума делавшего и делающего, молчаливого моего (правда, сознательно так данного!) Васеньку (именно, для мягкости — Ва-сень-ку — страдальца) — никак не взяли. Ни бесформенный дар наш, талант наш, «ame slave» [47] (ч<е>рт дери!), прелесть нашу, чем мир завлечен, (что проглотить хотел бы!) — изнасиловать (да и насилует), необъяснимость и неуяснимость нашу (очаровывающую) — огонь-порох наш, нежность и ласку, архангелоподобность нашу (призванность!), произвольность нашу, безудержность и — чуткость, и целомудренность, и истеричность, и ворожбу, и игру нашу и женственность нашу, и волю и твердость нашу... и лицедейство наше... (в хор<ошем> см<ысле>) — и своего рода «sexe-appeal» [48] (в шир<оком> см<ысле>) — и это не вняли. Но что главное — реальный образ Старухи накрыл их, критиков (да!), а за ним что такое — и не возьмут в толк. Я знаю: я сам себя урезал, подчинившись Голосу, давшему мне сразу тон и «Няню», а не какого-ниб<удь> умницу-профессора («Пеньки» дают!)… Я сузил себе «магический кристалл», но... дал же я хоть намеком — что-то? — то, что берет читателя?! Или — ничего не дал? Или «заговорила» няня глаза и зубы — и не куснут дальше, не распробуют, — зубы, — а глаза — все на её! Не мне судить, но я — спокоен: хоть на 3 с + решил задачку? Одно знаю: няня моя больше «докторов». Выговорился, хоть и не надо бы. Но мне надо было перед Вами как-то высказаться, как вот на молитву становятся. И мне не стыдно. Знаю, далека Няня от совершенства. И замахнулся-то больно... Хоть щеп-то нащипал?

Ваш Ив. Шмелев.

Писано ночью на 22-ое.

<Приписка:> Завтра посылаю оттиск 3-ий. Очень мне ску-у-у-шно-о-о... не могу записать. А надо, бьет кнутом завтр<ашний> день.

<Приписка:> Прилагаю вырезки о «Няне», при случае пожал<уйста> верните, но вот что на спинке-то, (п<ись>мо) любопытное совпадение — знамение русской печати. [49]

231

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <4.III.1935>

4 III 1935

2, Boul-d de la République, Boulogne s/ Seine

Дорогой, милый Иван Александрович,

Только что получил — наконец-то! — книги «Богомолье» и посылаю Вам одновременно (а в продаже нет и нет — !) с эт<им> письмом. Чухлома — Чухлома!.. Ка-ак уж по-дали, с таким еще посвящением: не догадались вклеить пустой листок, для надписания, перед траурным! Мыть — не отмыть серь нашу, коломенскую! А еще революцию делали. Де-латели!… — Эти недели я выбился из колеи: Ив заболел у нас, когда его мамаша (ис-казительница... Кутырина!) пробовала что-то добыть в Цюрихе «фольклором» (частушки, песенки, сказочки...)… пока летала туда, чтобы ухлопать последние франки, Ив заболел корью, — доктор, уход, О<льга> А<лександровна> сбилась с ног, мое гнездо занято, я без причала, все чувства-думы увяли, все запущено. Маленько выкарабкиваемся, t° — стала нормальной, а я за февр<аль> не добыл ни сантима, окромя расходов. Смотрю в испуге в итоги... — дрожат ноги. Будем ждать 9 III, когда... скажутся «пятерки», о кот<орых> я писал Вам.

Посылаю откр<ытку> от Eckart’a, с разрешением. Не верится ни в какое «устроение». — Тупые упрямцы читают у нас доклады и все пужают, и никуда не ведут, — «быть на месте». Да еще в водители норовят. Небось читали в «Возр<ождении>», как их «амадисы» [50] разные шпыняют! Был на сем докладе — тишки выворачивало, будто в меня солд<атское> сукно впихивали. Не-умные люди у нас, ох, незадачливы мы. И подумать — такие-то во-дили, а им бы способней за курами ходить. — Сазонович... — это, узнал я, Ваш тезка — В. Н. Ильин [51] — «богослов», ту-пой, неуемный болтун. Писал, бывало, об... евхаристии! Во, каки самородки-то! За ноги хватает, когда надо в голову бить или за горло брать.. «сициластов»-то. Такое самоделочное, что... все только ругаются. А, скверно. — Кандрюшка моя совсем замолкла, — очевидно, нечем порадовать. И если так будет продолжаться, то через 1/2 года я, если б<уду> жив, пойду с ручкой. Что ж, не суждено: до-ве-ло! Вон, бывшие экс’ы наши и то «по блины» пошли! Видено ли когда?! Да, «Совр<еменные> Зап<иски>» 1-го III (не знаменательно ли!) — первого мар-та (ю-би-лей-то!) устроили в ресторане «блины», (им устроили!), черномазые буржуи блины с икрой жрали, под кабаретное, с музыкой, по 75 фр. с рыла, а серы с сумой стояли... насбирали, говорят, тысячи 4. Sic transit... [52] А, бывало-то, Обводной канал, рысаки, кибальчики, перовы-геси-гельфмы... а то Аптекарский проулок... — и вот, блины... для обжор-буржуев... «дабы поддержать литературу и культуру». Эх, Щедрин, небось, оттуда в дрожи глядит, желчью залился... какой пассаж! — А, м<ежду> проч<им>, на Сазановича-Ильина ополчились вумные и напечатали в распоследних [53] про-тест. Не читаете Вы — прилагаю. В защиту бедного языкоглота-полиглота. Общий труд 7 мудрецов (сионских). Списано с купленного на толкучке штампа. Даже «хватанье за пятки» раздражает слона. Ву-мные! Вот так-то у нас и все. Да разве можно так писать о «делателях»!? Надо... чтобы оглушало. А эти щипки — полосканье гнилых зубов.

Ах, надо писать-заработать, а нет настоя в душе. Или — старость это? мои 61 год и 5 мес.?! И должен заниматься самоедством! — У нас здесь люди в переполохе: дадут ли им право (только пра-во!) на труд и — жизнь?! Ка-ак история-то ворочает! И как все не лопнет от столькой неправды! Вот те и «вторая родина», вот те и — убежище всех «гонимых». Самое, по-моему, разумное теперь: всем сложиться грошами, купить слоновой бумаги и написать всемилостив<ейшее> прошение на имя г-на Дупиковского... — просить его в мин<истерство> финансов р<усской> эм<играции>. Тогда мы завоюем уважение у всех народов. Неужели ж мы так все и — изойдем — кто — чем?! Переселение в иной мир в таком состоянии — ну, что м<ожет> б<ыть> отчаянней?! С эт<им> мож<но> сравн<ить> разве только одно: у дверей ресторана — с сумой по блины! — былые властители дум (и Михайловский взирает, потрясая брадой!). Разве еще: на паперти rue Doru: [54] «благоде-тели, милостивцы... подайте былому бомбисту-террористу, веселому убивателю, ныне парижскому обывателю... что вашей милости будет... на пропитание... внучков баб<ушки> революции». И все — подумать! — на наших глазах было! И вознесение в небеса, и в помойку падение!

Ну, кончаю излияния из опасения разлития в прав<ом> боку, что мне вредно. Целуем и обнимаем Вас обоих. Все мысли обвисли, и уныл во мне дух. Аминь.

Ваш во веки веков — Иван Беспричальный.

На днях м<ожет> б<ыть> пойду в ред<акцию> и возьмусь за Семеона Глубокомысленного. Читаю историю религий О. Пфайпфера. За-чем??

<Приписка:> Устраиваю вечер чтения, да нечем удивить: про Толстого еще не написал... Перстень — давно было в «Соч<инениях>». [55] М<ожет> б<ыть> еще «Говенье»[56] напишу. В пр<ошлом> г<оду> собрал 3150 фр. Ныне — дай Бог, тыщу! И надо рассовывать... Н. Ив. Кульман все берет на себя, все устройства. Эх, хорошо у Вас, тихо, никак<их> «историй», и к<уда>-ниб<удь> улететь хочется.

232

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <9.III.1935>

Дорогой друг, Иван Сергеевич!

Спасибо Вам за письма, все дошли! Спасибо Вам за Богомолье! Спасибо за Няню! Няню поглотил, запоем! До Богомолья перечитываю Лето Господне. А о планах моих ниже.

1) Самое существенное. Бартельс уже пишет Кандрейе, чтобы выслала свой перевод Няни. Он будет дан, вероятно, на просмотр Лютеру. И если он будет отвергнут, то тогда он не сможет связывать долее и Вас. Нельзя же повиснуть на плохом переводе только потому, что он сделан. Таких нравов нет и не может быть. А переводить — Лютеру. Пусть покряхтит, педант.

2) К осени намечается сборник рассказов Ваших. Наметьте немедленно сами — какие. Пеньки. Старуха. Свет разума. А еще? — Блаженные? Сила? Железный дед? Свечка? Надо такие, чтобы революция изнутри освещалась. Вот и решайте. Скорее шлите мне твердые указания.

На Бартельса особенно не умиляйтесь: свое стряпает; коммерцию ведет. А ласково написать ему можно — пускай он умилится — польза будет. Главное, чтобы он считал себя не вашим «благодетелем» (какое там, даже сказать гадко), а «предметным прозорливцем» и «общественно-патриотическим влиятелем». Вввот — простите за цинизм. Только я всю эту ком-панию насквозь изучил. И никаких гвоздей.

Очень я замотан. С 26 янв<аря>. В температуре. Нат<алия> Ник<олаевна> еще слаба. Нужен уход. Матер<иальные> перспективы до жуткости проблематичны. Загадочны. И все свободное время третий месяц пишу за столом.

Написал: О вере. О любви. О свободе. О совести. О семье. О родине. О национализме. О правосознании. О государстве. И пишу о частной собственности. Всего около 15 печ<атных> листов. Из-не-могаю! Ы-ы-ы!

«Няня» превосходна. Никаких не 3+. Полная, великолепная 5+. Кого ни спросишь — делает ясно-углубленное лицо — и бормочет «плакал». То-то. Если Худосеич напишет в Возр<ождении> — то пускай! А я потом напишу отдельно, всетки (тоже в Возрождении — утритесь, собачка!). А о Лете-Богомолье тоже напишу. Как эти обе хороши!! Как благоуханны, как трогательны!

А у меня гной в гландах. Надо жечь — на след<ующей> неделе. Был у доктора. Сейчас который день — холодище — морозище — Nordost: [57] — бяда. И t° выше у меня. Ветер на окна.

Ваши письма по нескольку раз — смакую, как ликер тонкий — на языке. Дай Вам Господь успеха во всех делах! Помоги Вам все святые силы! И не давайте себя заматывать ни «любещим пасититилям» (как было написано у нас в Москве в дворовом ватере), ни абажающим письмописцам, ни бесплатным приглашателям. Народ такой — не дай Бог! На днях пошлю Вам мою книжку фил<ософскую>, которую Вы хотели иметь. Добыл неск<олько> экземпляров у «Имкиных детей».

Сазанович не пишет, а пипишет и какашит. Сегодняшний фельетон — сплошная белибердяевщина. И кто это его из яйца раздавил — неужели сам Абраша?

Отзыв Пипильского о «Няне» — дрепло; да он и сам дрепло. Отзыв Гадомовича — до скандальности ничтожен и беспомощен. Плюньте, дорогой, не рыагируйте. Рецензия Кульмана — жижишимпо, ничи-ничи.

История с Ивом меня очень огорчила. Ужасно это быть без пристанища и ствердоточия!

Ох, вопще — эта критика! Читали Вы фигу Кирилла Зайцева о Бунине. А? Нет, а?! Нет, а?!! «Религиозный мыслитель», «мистическая озаренность», «святость быта». Читаешь и не знаешь — зачем это в литературе все можно, все позволено!? Ведь человек брешет сплошную баздрухлопщину, рыздроглупство, переплюйную бесколесицу. Вот уж:

«Ах, душа моя — телега Сани росс-пусс-ки...»

И не стыдно. И печатают. А мне дал эту фигу здешний Иеромонах Иоанн с сияющей улыбкой — говорит — «вот — почитайте» — «святость быта».

Это у холодного язычника; это — у горького бессвятца — Бунина! А?

А про Пушкина Кирюша сообщил такое мыслете:

«Представьте себе теперь человека еще более умного (мои комментарии: какой критерий ума?!), чем Тургенев..., человека, столь же, как он, образованного, обладавшего помимо (ска-жжи-те! По-мми-ммо!) таланта прозаического еще величайшим даром поэтическим — стихотворным (сти-хо-творр-ным!), который только знала Россия, и к тому же человека не скептического (а? не скептического!?), а верующего, обладателя той бесхитростной и простой веры (нашел какого Горкина!!), которая есть величайший дар Бога на Земле — и Вы получите представление о Пушкине (здрассыте, свино-пассы-те!)».

Есть мера банальности на свете?

нечуткости?

пустоболтству?

безвкусию?

религиозному кретинству? — Или нет?

Нет.

Вот тебе и: жидок Киря [58] — ум у него гиря,

а сам Зайцев — поехал навестить китайцев... Писали кот да кошка, дурак Ермошка — а остальное он сам, Россия и Славянство.

Нет, кладу перо — merci, merci, merci — если он критик, то я идиёт!

Бунина сравнил он с Бахом! — ббах! Почему не с Карабахом? — трррах! Уж валял бы одним махом: С Галилеем, и с монахом... Или с доктором Подпахом... Или с доктором Магатом... Пирогатым, творогатым... Все равно — уж крыть — так матом! Быть писателем — так фатом, Пустозвоном, легкобрехом, На смех всем клопам и блохам... Сочинять — так гиперболу, Издавать — так в «Параболу», Гонорар — так дубатолу, Удивлять — так всю Европу, Размышлять — так через ж...у! Тррр... (Pardon, merci!)

Простите, пожалуйста. Я конечно понимаю, что этот экспромт «глупее Тургенева» — но видит Бог, он не глупее зайцевской книги-фиги.

А за сим кончаю — зовут к чаю.

Обнимаю Вас от всей души, люблю Вас, горжусь Вами и утешаюсь Вашей дружбой. Ольге Александровне целую ручки. Наталия Николаевна шлет самые дружеские приветы.

Ваш Придворный естетик и критикутик. Мартобря 9. 1935.

Берлин.

233

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <14.III.1935>

14 III 1935

Boulogne s/Seine

Дорогой, милый-милый Иван Александрович,

Ваше письмо — всегда для меня праздник, редкий праздник! Будто «живой водой» вспрыснет. И целый день ходишь праздничный: в детстве так, когда знаешь, что вечером повезут в театр. Съездил в театр, и опять — дома, скушно, серо, все обыденное... Вот уж два месяца «душа вкушает хладный сон». Пора бы уж и очнуться от этого хлада-глада, навкушалась душа, и зубы скоро начнут стучать, ибо грозит глад. И ничего в волнах не видно. Опять вот «вечерять» собираюсь. Му-тит... непривычен рассовывать билеты. Все кажется — с ручкой хожу. Вот — итоги литерат<урной> деятельности. Да уж что уж... — все там будем, к тому идет. И как на грех — оторопь, боязно сесть писать (когда «надо»). Но мес<яц> не даю в газету. Оторопь... ножками сучу. Другие в таком положении заряжаются, а я — кверху пузом, вкушаю хладный сон. «В закромах ни зерна...» — и двора даже не имеется. Но это все беллетристика. К делу.

Спасибо Вам, Промысел Вы Божий, спасибочко. Лучше и составить нельзя, как Вы наметили: «Пеньки», «Старуха», «Свечка», «Свет Разума», «Блаженные», «Сила», «Жел<езный> Дед»… Может быть еще — «В ударном порядке»? Тут — хозяйственный разгром и оплевание труда, священного в хозяйств<енной> деят<ельности> человека, плачь — и равнодушная природа красою вечною сияет. Я люблю этот очерк, слезы лил — писал. Но трудный ритм — ударный, тревожный, и в этой спешке — скорбный. Для перевода — великая трудность. Тут — бесы хозяйствуют, над душой измываются, загнали хозяина... Все убито, до расстрела жеребенка на глазах матки — все зацеплено, в ударном порядке. Надо бы: да ведают «хозяева», что их ожидает. Как притча. Подумать, что от сего спасена — пока — Европа. Не в равной степени, и не вся. Адр<ес> Б<артель>са я не знаю и как его имячко святое-издательское. При случае — напишу.

Жажду «Религ<иозный> см<ысл> философии». [59] Кирилла 3<айцева> я не могу читать, вопче: скверный фиксатуар (5 к<опеек> баночка), в оклейке сусальной с розовым (через 2 минуты после помазки воняет ки-сло, с дохлятиной). Этот акафист написал, свез к Бунину ну и... издалось. Вы его сплюснули вдрызг (не верится — так о Пушкине!) Ужли?! Да, Гор-кин! воистину. А Ваша «эпиграмма»-экспромт — не в бровь, а... в кровь! Кипит в Вас ключом, а я радуюсь: знаю, работаете хорошо, в удовольствие. Хочу одолеть судьбу (или, вернее, применить), — посему мой след<ующий> заход кончается цыфирью... 991 (а зачем — первые?) Ну, для полноты скажу: 164991. По дружбе принимаю Вас в 1/10 (без всяк<их> обязат<ельств> — для Вас!) (сам — тоже 1/10), а остальное — сбор всех частей. Апофеоз — 26 III. И еще есть у меня «свистик» на лошадок на 17 IV. Участвую в 1/4, в кот<орую> вписал Ваше имячко, в уме, поп-Алам. Хотя все это — что удочку в ванну закидывать, но...! Выиграла же моя старушка на адр<есный> билет 40 т<ысяч>! Ничего другого не остается.

Мне горько, что бедн<ая> Саndereіа под угрозой лишения заработка. Она достойна лучшего. Я очень прошу Бартельса: если перевод, по Вашему мнению, слабоват (ее переводить, вообще, нельзя) и он не отважится издавать, пусть вернет С<аndereіа>, но не передает, почему. Я не могу. Пока пусть она устраивает. Иначе я сон утрачу. Я знаю, как она меня любит, — и сколько она потрудилась над моими книгами. Я ей нед<ели> 3 напис<ал> — не могу принять ее жертвы (она отказыв<алась> от перев<ода> и возвращала мне свободу), и она уступила: «ну, хорошо... я буду еще, скажем 1/2 года хлопотать». Дорогой друг, я не смею, не смею: я не в силах буду тогда хоть строчку написать ей. Пока подождем, что время скажет. Долж<ен> предупредить Вас: она переводила с основной рукописи (я для печати посжал последние 2/3). А 1) 1/3 — почти тождественна.

Спешу ответить Вам. Поцелуйте за нас добрую Наталию Николаевну, молюсь об ее здравии. И о Вас молюсь, — ох, слабый я, маловер я. Ив оправился. Много у нас семейств<енных> трудностей, — их доставл<яет> мать Ива, сумасбродка, со своим пьяницей и хамом-сожителем (вроде кучера в 10 пд (весу!), хама, очевидно, самозванца, назыв<ает> себя полковн<иком> и инжен<ером> (не знает сложения!), но безграмотного, и еще — хуже...). Мы его не пускаем. Отсюда — нытье, упреки. Но я не выношу хамов, дураков, пьяниц и — хуже. 3/4 всего обрушив<ается> — на душу и сердце, и здор<овье> О<льги> А<лександровны>. Ужасно. На днях его свезли за избиения на улице — в сумасш<едший> дом, но она его — таки выдрала! Ну, и порядки! Боимся за Ивика, — как бы не убил его или не отравил газом, ибо «кучер» или сумасш<ий> или... игр<ает> под сумасш<едшего>, чтобы создать себе alibi при случае... Темна вода. И этот хам б<ыл> сделан (мать Ивика) — редактором журн<ала> (бывш<его>) Огоньки. Ну, и баба. Ну, и ду-ра-истеричка! И сколько же она, играючи, кровки из нас повыпила! М<ожет> б<ыть> не желая того. А я дверь на цепи держу, да не ворвутся! Прямо, тип Горь<ко>ва. Громадина дикий сам. Огромный крючник с Поволжья. Значит, такого бабе надо. И со службы выгнали, и баба безо всего! Вот. А чест<ных> людей — indesirables! [60] Ох, целую.

Ваш Ив. Шмелев.

234

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <28.III.1935>

<Открытка>

28. III. 35.

Дорогой, милый наш Иван Александрович, тону в бездне мелк<их> общ<ественных> дел, благотвор<ительных> воззваний, приглашений — «читать в пользу... юбилеев!» — дергают! Заказы на рас-ска-зы к Пасхе! («на кул<ичи> и пасхи»!), рассылка книги и письма, письмо, присыл икон и митрополичьих благословений. Надо отвечать, трат<ить> посл<едние> деньжи — на марки. А т<у>т меня взяло рассказом, — нет времени спокойно вдуматься. Фу-у... Как я В<ам> благодар<ен> за «философию»! Впиваюсь, упиваюсь, глуб<окой> ночью. И такая жажда перечитать все, все нужное! До 20 неотвеч<енных> писем! Рассказ об исцелении (в Карпат<ской> Руси) — принес слезы рад<ости> и благодарн<ости>. Ваш оч<ерк> о «Клевете» — слышал — вызвал б<ольшой> интерес, к<а>к с одн<ой> стор<оны> «зеркало», где вид<имы> свои ужимки, с друг<ой> — как подкрепл<ение> позиции борящ<ихся> со злом. Ведь у нас об обществ<енной> психологии — кот наплакал. Продолжите, дорогой! Я — с трепетом всегда читаю-вбираю Ваше: по просьбе Ред<акционной> Ком<иссии> «Рус<ского> Инв<алида>» — ко Дню Инвалида, 9–22 V, день Св. Николая, обр<ащаюсь> к Вам: дайте Ваш бриллиант — хотя сам<ую> корот<кую> ст<атью> — в спец<иальный> № (6000 экз. по всему свету!), о том, что связ<ано> с любовью к героям, с обездоленн<остью> инвалида, забываемого, с Родиной... с жертвенностью... Вы знаете. Ваше слово — и вес, и блеск, и — повеление. Сколько у Вас — верных, влюбленных! На дн<ях> одна иконописица говорила со слезами — не пропуст<ила> ни одн<ой> В<ашей> лекции в Берл<ине> (в пр<ошлые> вр<емена>) и здесь, в Пар<иже> (в ее крови — кровь Анибала, предки Пушк<ина>) — светлая русск<ая> душа, ученица по древн<ей> иконописи — Сафронова (уч<еника> Фролова). Да, срок присыла — 10 апр. Пошлите по адр<есу> на имя Ник<олая> Ник<олаевича> Алексеева (г<е>н<е>р<ал>) 13, rue Pascal, Paris V-e. Я поручился, что «достану». Хотя бы 75–100 стр<ок>. Приглашаются — помочь — влить бодрость, полож<ение> невыносимое.

Отзовитесь хоть бы осколочком алмазным. Хотя бы «думами»-афоризмами в связи с инвалидами, с неблагодарностью и забвением. Позор. Ка-ак они влачатся... — Богу одному ведомо. Вчера певцы-казаки давали конц<ерт> для них. Было пол-но. Но это какая боль!! — без родины. — Кандр<ейя> тревожно пишет — затреб<овали> «Няню» в Nib<elungen>-V<erlag>. А у меня душа сжалась. Чтобы не слететь с кварт<иры>, надо работать обеими руками, а я устаю... гонор<ары — гроши. И этот вторник не порадовал — ми-мо!

Не знаю, куплю ли на 9 апр. Постараюсь, м<ожет> б<ыть> сегодня, хотя бы 1/10 — пополам. [61] Надо приветствовать Патр<иарха> Варнаву. [62] — Целуем Вас, милые, обоих. Господь с Вами. Мне подарили глубок<ое> кож<аное> кресло, и я теперь «плаваю» в мягкости. — Глубокий отдых — к глуб<окой> ночи!

Ваш всегда и присно Ив. Шмелев.