Переписка двух Иванов (1935 — 1946). Книга 2

Приступаю:

13-го выступал, поднял «День Рус<ской> Культ<уры>». В 7 ч. был в Соборе молебен (всем Св<ятым> в земле Рос<сийской> просияв<шим>) — в ознаменование «Рус<ской> культ<уры>». Служили: еписк<оп> Сергий, [278] игум<ен> Исаакий [279] и арх. о. Михаил, сын Вас. Мих. Васнецова, [280] б<ывший> астроном (!) и аз грешный слушал за молебном, перед своим «Словом о Пушкине» — проповедь о. Исаакия, где — впервые для меня, с амвона — услыхал я о пис<ателе> Шмелеве который будто бы явл<яется> истинным преемником наших великих творцов родной культуры. Да, получил м<ожно> ск<азать> в кредит — и здо-рово получил, «при свидетелях». Из Собора — в зал, огромный, где 900 человек приняли меня в... громы рукопл<есканий>. И тоже — в кредит? Представила — как «всеми любимого»… расписала! — и — тоже в кред<ит> — громы.

И я говорил 1 ч. 5–10 мин. (В «Посл<едних> Нов<остях>» сегодня — 1 1/2 ч<аса>!) Не знаю. Словом — я к концу «Слова» — был готов, — выжимай. И — победил. Очев<идно> — попал в точку. После моего «слова» — 10–15 сек. — гроб<овая> тишина. Складываю листочки, уже ничего не разумея, но — зная все. И вдруг — гром! да такой, что... Молчание. Вдруг — без единого возгласа, в шуме-громе, поднялись задние ряды, и весь зал выпрямился в громе. Говорят — встали старые эс-эры — все встали, до Владыки. Мейснеры [281] и К° проглотили жабу, но... встали и — приятно улыбались. Ну — и т. д. А говорил я об «истоке» культуры и, каж<ется>, раскрыл, что Пушкин — из того же истока, — наш, и нельзя его сделать вашим. Были слезы, объятия, сумасш<едшие> письма, подношения. Одна девчурка-гимназ<истка> (16 л.) написала в бредовом п<ись>ме — «Зачем Вы посетили нас» — и т. д. Словом — национ<альный> фронт раздвинулся и поглотил «врагов». Какой-то профессор старый, пронзив меня взглядом, изрек: «это — выше (!! — ?) Слова Дост<оевско>го!» Были и другие глупости. А я счастлив одним: наша взяла, и — живет наше! Все «врази» расточились, [282] притихли, сникли... ибо я говорил и утверждал... Пушкиным! Против сего — что скажешь. И Петра обвинил — П<ушкины>м! И показал-ткнул в рыла — завещание — Завет... Пушкина. И получил — кроме всего невещественного, и вещественное: от группы нежных дам и проч. — дорогой несессер и дорож<ный> бювар — с кот<орыми> не знаю что делать. И — такие взгляды, полные обожания, что... поспешил в обитель.

14-го читал свое. Положил на все лопатки — всех. Это признали и «врази». И плакали, и грохотали. Читал 2 часа с перер<ывом>. Из Богом<олья> — «кунай их... ку-най!» Из «Няни» — «про Катичку» — много глав (Москва и как отделала К<атичка> англичанов, с заключением о «золот<ых> словах» — котор<ые> про-пишут, барыня!!!). Затем — из «Лета Госп<одня>» — «Постный рынок» и 4-ое «Верба» (Вес<енний> ветер). Д. [283] был в ударе. Дал — Россию. И — 15-го не мог отказаться — читал для рус<ских> гимн<азистов>, педагогов и публики.

Всего меня за 3 веч<ера> слышало — 1800 душ. Многие не нашли места.

Боялся этой «смутной пражск<ой> эмигр<ации>» — а вот... — сталоть, [284] не даром писалось-отдавалось... — вернулось жизнью.

Сегодня видел «Посл<едние> Нов<ости>». Д<олжны> б<ыли> признать (больш<инство> корресп<ондентов> из Пр<аги>), что — «значит<ельный> успех» — и что «не мог не иметь успеха». Главного не сказал корресп<ондент> (Мейснер): что подкреплено Пушкиным. «Левые» смущены, как Ш<мелев> мог так разделаться с Петром, кот<орый> не «окно» прорубил, а разворотил стену родного дома.

Россию-то он «вздернул на дыбы», но... оказалась Р<оссия> в далек<ом> итоге — «поднятой на дыбу». И — о той страшной цене, которую Р<оссия> заплатила и все еще платит за... Пушкина.

Я не хвалюсь, пишучи все это, а — итожу. Себя в своих же глазах утешаю.

16-го выехал на Подк<арпатскую> Русь. А 17-го, за неимением норм<ального> средства передвижения, въехал в Обитель на случ<айно> подвернувшемся мужичке... на двух досках (верхом), положенных на две пары колес, причем длина дрог арш<инов> 5–7. — И — верст! с чемоданами, по тихой русской дороге, под соловья! Иноки, как грачи, сидели перед отходом ко сну на длинной-дл<инной> скамье перед собором, когда некий парижанин-писатель въехал верхом, болтая ногами задевая землю ими, как жид у Гоголя. Кстати: здесь такие махров<ые> жиды (еврей — это здесь оскорбление!) в таких чулках, шляпах, лапсердаках и пейсах, что вижу «Тар<аса> Бульбу». — Я изнемог. Хочу писать об «Осн<овах> Худож<ества>». Но «Возр<ождение>» что-то несуразное ответило мне. Прилагаю п<ись>мо, кот<орое> прошу вернуть при случае. Напишите же С<емено>ву. А я буду писать ст<атью>. Неужели повторится 29-ый, май, когда я из-за ненапечатания статейки моей о книжке Попова (Офицеры) — ушел на 5 лет. Что они — с ума сошли?! С кем они так поступают. Хотят, чтобы я плюнул на все — и стал писать в «Посл<едних> Нов<остях>»?! К этому меня гонят? «Посл<едние> Нов<ости>» вон дали б<ольшой> фельет<он> о «Путях Неб<есных>» — приличный, признающий, хоть и не вразумит<ельный> ГАдамовича.

Напишите мне сюда. Я м<ожет> б<ыть> останусь до 3–5 июня.

Целую Вас и ручку Наталии Николаевны. Я написал Г. Е. Климову к Пасхе б<ольшое> письмо. Ни ответа, ни привета. Это уже — откровенное небрежение. Не понимаю ничего. Это — после всего-то! Что это значит??!

Ваш Ив. Шмелев.

<Приписка:> Сейчас я написал Дол<инско>му решительно и требую ответа. Решаю окончательно, если «Возр<ождение>» не напечат<ает> моей ст<атьи> о Вашей книге и на моих условиях, — я вступлю в «Посл<едние> Нов<ости>» — и в них я отвечу «Возр<ождению>» — и объясню читателям, почему так вышло.

И. Ш.

306

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <31.V.1937>

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Простите, что молчу долго. Вымотан, удручен, озабочен!! Несмотря на все — пишу главу для книги: о Шмелеве (во как вырабатываю!) — листов на 4 1/2–5. И только что написал «рецензию» о «Няне» для Bereiner Tageblatt. Посему не думайте, что «забыл».

Радовался Вашему завоеванию в Праге. Очень хорошо! Распознали, черти, учуяли! То-то!

Книги мои идут потихоньку. Видели ли Вы клеветон Тхоржевского в Вырождении [285] о якобы «воине» якобы «Божием». Болван — книге повредил. Сам он скучен и ненужен.

Сколь прекрасен Ваш «Свет Вечный», помещенный в Вырождении! Спасибо за посвящение. Какие слова там, какая собранность! Очень хорошо.

До Климова я доберусь и все проверю. Пожалуйста, пришлите мне точную справку, когда и сколько Вы от него получили. Он в великом удручении и растерянности. Его надо щадить. И, пожалуйста, не слушайте тех штучек, которые Вам шепчет в письмах мать Милочки, [286] зовомая мною Гадочка! Это клеветница и подколодная змея. М<ожет> б<ыть> — и душевно больная.

Если вовремя придет виза, то 8 июня говорю в Женеве на «дне» культуры. К июлю думаем уехать куда-нибудь. Пишите!

Мечтаю прочесть Ваше об Осн<овах> Худ<ожества>. — Но стоит ли рвать из-за этого с Вырождением — не знаю. Семь раз примерьте!

Обнимаю Вас.

Ваш И. И.

1937. V. 31.

307

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <14.VI.1937>

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Где Вы? Отдохнули ли Вы после пражского триумфа? Какие у Вас намерения, какие планы?

Подходит годовой день кончины Ольги Александровны, и я каждый день думаю о Вас. Господь да утешит и укрепит Вас! Мысленно езжу вместе с Вами на ее могилу, сажаю и поливаю цветы... И, Боже мой, как мало мы можем помочь друг другу! Как скуден и беспомощен я перед таким горем, такого друга...

Пишу главу о Шмелеве для книги. Параллельно вышла написанная мною «рецензия» на Няню. В Берлинер Тагеблат. Посылаю ее Вам. Пусть кто-нибудь переведет Вам точно. Там взвешено каждое слово. Перевод Кандрейи плох, но не гибелен для книги. Я отозвался сдержанно.

Дорогой! Почему инвалиды не прислали мне газету с моей сказкой?! Смотрел из чужих рук в Женеве, а у меня нет ничего. Моя Пушкинская речь все еще не вышла. Будет ли печататься Ваша? Где? Когда? Очень хочу прочесть.

Душевно Вас обнимаю. Нат<алия> Ник<олаевна> шлет привет.

Ваш ИАИ.

1937. VI. 14.

До конца месяца здесь.

308

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <25.VI.1937>

25. VI. 1937.

Булонь на Сене.

Дорогой друг Иван Александрович,

Вернулся, 12-го июня, истомленный и... довольный. Много видел, много сил положил, узнал тысячи читателей-друзей, ласки и восторгов много получил. Выступал трижды (после трех вечеров в Праге) в Ужгороде, по случаю «Дня рус<ской> культ<уры>». Говорил, читал, вещал в радио, изрекал в усилитель с балкона, перед тысячами народа. Читал в Мукачеве. Читал и в обители пр<е>п. Иова, и говорил. Речей моих, ответных и «учительных» — не счесть. И всюду — клики, единодушие, бодрые лица, любящие глаза. Не ожидал. Ездил в даль Карп<атской> Руси, к Румынии, «на Липшу», в женскую обитель. На автомобилях проехал до тысячи килом<етров>. В обители преп. Иова мало «отдыхал», все — в работе, в разъездах, в беседах с иноками. Что за люди! какая родная природа! — Русью пахнет. И вспоминаю о сем влюбленно. Чудо Господне: как же я все вынес, не ослабел — тогда-то! — а носило меня как юношу, взлетал по лестницам, и говорил без устали. Ведь по 12 делегаций иногда выражали приветствия, и надо было «ответствовать». И всюду слышал: «вы — наш, вы...» и т. д. Можно было бы возгордиться... Но не возгордился, слава Богу. А принял, как «послушание». До смешного было... Какой-то старик-профессор в Праге — не помню фам<илии>, но кто-то ви-дный, — с яростным напором заявил грозно мне: «Да-с... вы можете отмахиваться... но... ваши «Пути Неб<есные>»… это вы-ше, вы... ше... Достоевского!» Господь с ним. Один публиц<ист> в Ужгороде ахнул в местной газетке: «мы — ! — можем сравнить эту «речь» Ш<меле>ва — и это знаменательно, через 57 лет! — только с такой же пламенной речью Д<остоевско>го... тот же огонь и то же ликование и единение слушателей». Провинция. Хотя меня потрясло единодушное признание тысячной аудитории в Праге, — встал — без единого возгласа понудительного — весь зал, даже эс-эры. Не хвалюсь, а лишь удостоверяю: да, меня это подняло, и м<ожет> б<ыть>, потому тогда не знал я устал<ости>. Теперь — расплачиваюсь развальцем. Но не сдаюсь. Странно: все находят, что я «окреп, помолодел, загорел, — хоть в дансинг!» Получил «признания в любви» от иных. Одна девчурка 16 л. засыпает письмами, на кот<орые> я не отвечаю.

Сейчас — читаю «Основы художества». Там не мог собрать мысли. Статья будет, с газетой уладилось, постараюсь дать в ближ<айший> №. Уж простите за промедление: если бы Вы видели, как меня «шпарили»! Леса под обителью очаровали, не мог не пропадать в них с проводником-монахом, — сколько же цветов, и... «любка душистая», фиалочка ночная-луговая, восковка моя... больше 20 лет не видал их! Упился... Месяц прожил в гощеваньи, не скупился на вагон-ли, [287] и посему довез до Парижа лишь 600 фр. А всего «снял» — беднота, понятно, — 3400 корон чеш<ских> или около 2800 фр. Но дорога-то сто-ила, по 2 кл<ассу>, да и «подарки» надо было сделать, цветы и конфеты милым хозяйкам, меня кормившим и лелеявшим. Обители подарил свою новую книжку «Стар<ый> Валаам», и за очерки в их газете не взял: боль-но брать с подвижников... и — ка-ких еще!

Познал, что есть «от правды» что-то, что-то... во всей той ласке-признании, какой Вы меня, друг милый, одаряли. Вижу — сказались все же неведомые для людей многие годы труда моего, «самоусекновения», ограничений, ночных бдений... Это мне сказали прямо, — признанием. Только трудно и смутительно было слышать, когда тут же приплетали имя Б<уни>на и делали «сопоставления», почти публично. Этого не надо бы. Каждый из нас свое поет и своим поит. А что от нас «останется» — не современникам знать-судить.

Гора писем, и я погибаю. Не ответить — обидеть, ответить — погибать. А надо работать. Но тут — самое важное...

В дороге душа заматывалась, вернулся — опять неизбывная тоска. Помянули годовщину по святой моей Оле, все поднялось, и тут-то сказалось, что — не избывно все, что одинок я страшно, и жить так дальше — сил нет. Не могу удержать квартиру, как старался год этот... все — сам. Не хватит ни времени, ни сил. И дорога мне квартира, и трудна. Тянет меня в обитель, к обители. Там будет за мной уход. Там я — чувствую — могу писать более крупные работы, продолжать «Пути»… Здесь я лишь урывками мог писать «рассказы». Здесь я сам себе покупал провизию, сам стряпал, сам убирал квартиру, все сам... Этого никто не учтет, ско-лько я сил клал. Часто, возвращаясь домой, вспоминал, — а, ведь, я голодный, и ни-чего у меня нет, надо что-то купить, варить... — нет сил дальше так. Я изорвался. Иногда и стирал, наспех, забыв вовремя отдать прачке. И — 6000 фр. в год за кварт<иру> с налогом. В Ладомирове могу жить на эту сумму весь год, и будет уход. И я решаюсь порвать с Парижем. Там у меня будет весь день — мой. Да, многого там нет, ни электрич<ества>, ни удобств, ванны. Но есть ба-ня. И — воздух. И — свет. Но самое страшное — расставаться с могилкой... Ну, буду навещать раз-два в году. Кто меня знает хорошо, — Карташев — советует: да, лучше, поезжайте. Внутр<енний> голос говорит — да. Посоветуйте! Подумайте с Наталией Николаевной. Она — мудрая, чуткая. Мне хотят там помочь выстроить домик, братия будет помогать мне в хоз<яйcтве>, кормить режимно, наск<олько> возм<ожно>. Там я жил-кормился 17 дней, и ни разу не почувств<овал> ухудшения. Но там — четыре времени года! Там — зи-ма! весна!! Там я буду вставать в 6 ч., ложиться в 10. Есть доктор, рядом, русский. Есть, рядом, почта, телеграф, телефон. Девки и парни ходят с песнями по дороге. Встречные говорят: «слава Исусу Христу». Там — Русь. Здесь мне надо 1500 фр. в мес<яц>, там — 600–700. А печататься и оттуда могу. Но сохраню время на работу, а не на пустые разговоры с посетителями. И не надо ни метро, ни автоб<усов>. А захотел — поехал по Руси, летом, и главное — всегда над тобой небо, и всегда Храм открыт, и перед тобой — люди подвижники, «во-имя». Скажите! Все равно, от квартиры я на днях откажусь, надо вперед, за 3 мес<яца>, отказаться. И буду хлопотать о визе. Все равно — надо ломать жизнь, — перед недалеким концом всего. Тяжело, очень. Посоветуйте, милые. Хотя я и решил уже оставить квартиру. Пока, м<ожет> б<ыть>, если замедлится мой отъезд — а хотел бы уехать в полов<ине> сентября, до зимы, до дождей и холодов, — перебуду у Карташева. Скажу Вам прямо: я мог бы вынести и расход на квартиру, эти 6 т<ысяч> фр., но надо, чтобы мне готовили, убирали, а <я> отвык от услуг, надо привыкать, сообраз<но> со временем, да и такой расход — а это составит не меньше 400–500 фр. в месяц, мне уже не по средствам. Я должен буду рваться, стараться печатать стремительно, а это — разрушение для духа. Там же я всегда на свежем воздухе, слышу колокола, пение братии, вижу, как сменяются времена года. Шуба у меня есть. Да ведь когда-нибудь надо же будет ломать обиход... долго не вынесу такой запряжки. Лучше уж — говор<ит> Карт<ашев> — когда есть еще остаток сил. Жаль квартиры, все связано с Олечкой, моей светлой, все, до гвоздика... и один я, в пустоте, кварт<ира> для меня велика, три комнаты, кухня, ванна, коридор длинный... Ивик навещает дважды в неделю, только. Всегда я тут один. Посоветуйте, милые.

Благодарю сердечно за блестящую Вашу статью о «Няне» в «Берлинер Тагеблат». Мне перевел ее князь Волконский-сосед, [288] не раз восклицавший — «как тонко! как это чудесно, оригинально и метко сказано!» Вы нашли свои слова. И эта «домашняя Сивилла» — великолепно! Нельзя лучше. Крепко признателен Вам, милый друг. Писали мне, что была еще очень хорошая рецензия в «Альгемайне Цейт<унг>». Не знаю, знает ли Кандрейя о Вашей статье, напишу ей.

Итак, до свидания, — в статье в «Возр<ождении>», — если осилю. Эти два-три дня отдам всецело на это. И то как запоздал. Уж простите: весь был в расходе.

О Г. Е. Климове. Ничего не понимаю. На мои письма ответа нет! Я написал ему к Пасхе, приветствовал его, спрашивал о моей книге, материал был еще в ноябре послан. Ответа не получил! Что случилось?! София Тер<ентьевна> мне писала из Варшавы, на Страстной. Только. От матушки его получил и к Пасхе, и на днях. А от него — ни слова. Всего с ноября я получил от него переводом через «Сег<одня>» четыре раза по сто лат, т. е. всего 412, 412, 412 и 417 фр. За ним, моих ден<ег> остается 433 лата 85 эст<онских> кр<он>, около 2300 фр. Я очень теперь нужд<аюсь> в деньгах. Но не это важно: что сталось, почему такая перемена ко мне?! Не объясню. Молчание становится уже обидным, горьким. После такого чуткого внимания — и так! Заглохла моя книга. Пусть уж все пропадает, только бы мне матерьял не замотали. Земмеринг зовет в Ригу. Она ни при чем тут, я ей ни словечка не говор<ил> о Климове, только написал — что не отвечает почему-то на письма, болеет?

Речь о Пушкине погожу печатать: м<ожет> б<ыть> позовут в Белград. Странно, что не был в Белграде, — не зовут. А сам не хочу себя навязывать. А сказал бы им о Пушкине! И — верю — приняли бы. Читают меня теперь очень много. Все больше — узнают. Как много Вы, Вы сделали для приятия моего писания.

Целую Вас обоих, друзья мои. Как прошло в Женеве? Напишите. Почему-то в Возр<ождении> не было. Ослы! До сего дня идут приветы из Чехии, Карп<атской> Руси. Много было и в «Сегодня». Даже «Посл<едние> Нов<ости>» в корресп<онденциях> (дважды) д<олжны> б<ыли> признать «значит<ельный> успех». Еще бы.

Я счастл<ив> не только за себя — а главное — за родное.

Ваш Ив. Шмелев.

<Приписка:> Сегодня в Ил<люстрированной> Рос<сии> статья об «Основ<ах> худ<ожества>» М. К. — М. Карамз<иной>? № Илл<юстрированной> Рос<сии> 26-й, 26 июня 1937. Прилагаю.

309

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <4.VIII.1937>

<Открытка>

4. VIII. 1937.

Дорогой Иван Александрович, сердце кракнуло-таки: слег я. Вот-вот, — в минувший четверг, — готовился отойти... уже тонул в волнах бесчувствия, — пока отсрочка. Все это — итог этих 14 страшных и непосильных месяцев. Последнее путешествие меня и выпило, и взвинтило. Теперь — срыв. Серд<ечная> слабость (расшир<ение> верхн<ей> части — желуд<очка>) и полное нервное истощение. За этот ужасн<ый> год я переработал сердцем. А ско-лько всего протащено через него за эти годы! Есть — с чего свалиться. Все собирался писать о В<ашей> кн<иге>. Но «несознаваемое» изнеможение отводило. Наконец, я за-ста-вил себя, напис<ал> ст<атью> «Книга о вечном» (напечат<ана> в Возр<ождении> от 23 июля). Уж не взыщите — что смог — сказал. И — свалился. Был все эти месяцы — один. Ныне — не было ни гроша, да вдр<уг> алтын! — дежурят 2 сестрицы милос<ердия> (дн<ем> и ночью) и навещает доктор. Велят еще лежать. Уже 8 дней лежу. Встану — слабость. Зовут в Милан на кон<ец> октября — Пушк<инский> день. М<ожет> б<ыть> удастся поехать. Умирать не страшно, а... томяще горько, когда не готов. А у меня еще не все закончено. Надо закон<чить> «Пути» и Л<ето> Госп<одне> — и все. За Пушк<ина> — спасибо. [289] Прекрасно. Вот, теперь снова читаю. Ведь лежу все 24 часа. Целую обоих Вас. Вы так и не ответили на мое письмо-запрос. Ну, я уже решил все.

Ваш Ив. Шмелев.

310

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <27.VIII.1937> [290]

Только что получил Вашу открыточку по почте, от которой я был в Эстонии долго оторван. Очень огорчен и встревожен Вашим сердечным припадком. Вам надо беречь себя! Отлежаться и не перенапрягаться! Гоните вон миланцев — эти использовыватели поистине малого стоят. Колония там маленькая, говорить не к кому, а поберечь Шмелева — им в голову не придет.

Очень досадно, что моя ответная открытка на июньский запрос Ваш не дошла к Вам. Я советовал Вам поступить по влечению сердца. Думаю, что не следует жить отшельником в обременительной квартире. Думаю, что если монастырь Вам удобен, то надо там взять и свить себе гнездо! И «дописывать» свое по вдохновению. Как жаль, что Вы не пишете, как именно Вы «решили все». Все это тревожит нас.

Мы с июля в Эстонии. Сейчас в Изборске, числа 8-го сент<ября> тронемся в обратный путь — пароходом. Пишите на Берлин: сюда перешлют. Или на: Estonia. Vana Irboska. Prof. Iljin.

Душевно Вас обнимаю и жду весточку.

27. VIII. 1937.

Ваш ИАИ.

Пришлите Ваш адрес!

311

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <17.IХ.1937>

17. IX. 1937.

Вилла Ля Маравиглия, Шеман дэ

Горбио, Мантон, альп. Маритим.

Дорогой Иван Александрович,

Занесло меня на этот обезьяний «подбородок» — «ментон», Ментона! — и все мне здесь отвратно, и дивлюсь, с чего это Тютчев когда-то жалобно восклицал, как о потерянном рае — «О, это море!.. эта Ницца!… Как это все меня тревожит... Жизнь, как подстреленная птица, Подняться хочет и не может...»[291] Да, вся эта Ривьера — обезьяна, в сравн<ении> с Крымом. Проездом в ночных огнях видел капища: Ниццу, Монте-Карло... Не ведаю, как сюда попал. И — за-чем?! Приехали с Ивиком — 12-го, и вот третий день льет дождь, марево, — го-рево. Гнусный предбанник какой-то, липкое тело, дыхать нечем, и даже плюнуть некуда. Если бы не последний грош, — пошел бы в рулетку, рядом, и ссссорвал бы ее, чтобы меня потом на руках, бережно, перенесли в трэн-блэ [292] и доставили бы на недельку в Рим, Флоренцию... там бы я взглянул на «вековое» и... — домой. Но перехожу к действительности.

После изнурительного пути по Чехосл<овакии>, Карп<атской> Руси и проч., где мне пришлось 12 раз всячески выступать, вплоть до микро, громкоговорит<елей> и речи к народу с балкона — ! — в Ужгороде, я прибыл в Булонь свою, затомленный. С месяц я не мог строки написать, — претило, переутомлен б<ыл> весь. Но заставил себя, через силу написал об «Осн<овах> Худож<ества>», напечатано в «Возр<ождении>» от 23 июля. И — точка. Вы или не читали, или Вам не понравилось мое слово. Вы не упомянули в письмеце В<ашем>. Простите, я уже был без сил. Начались стеснения в груди, и 29 июля утром — припадок. Хорошо, что Ивика предупредил накануне. Мне вливали камфару 12 раз... кровян<ое> давл<ение> упало до — 7. М<ожет> б<ыть> меня и... отравили? Дня за три перед тем меня посетил один «советский», против воли моей прорвался ко мне — какой-то дальний свойственник сестры, назначенный на выставку, инженер. Привез мне письмо от сестры из М<осквы>. Кто его знает? Простых б<ольшеви>ки не посыл<ают> на выставку. М<ожет> б<ыть> и влил чего во ч<то>-ниб<удь>, когда я отлучился из кухни. Странно: сра-зу такой припадок. Ну, выходили меня, две сестры милос<ердия> дежурили 12 суток. Стоило это мне..! И когда стал оправляться, пришло приглаш<ение> из Милана. Я безоглядно решил — да, еду. Тут случился мой переезд, бросил-таки квартиру и перебрался — перевезли меня, — к Карташевым. 31 авг. Я не мог поднять связку книг. Вторичный припадок слабости. Подумал: отдышусь на юге, а там — в Милан. И, взяв Ивика, на автокаре, с доктором Серовым, кот<орый> ехал к семье на юг, добрался до Ментоны — 12 сент<ября>. Теперь — три дня ливни — не знаю, куда мне... Боюсь ехать в Ит<алию>. Бррр... сырость, парит, мерзость. И — боюсь потерять посл<едние> силы. Все-таки силы прибыло, пью всякую дрянь, какую-то лошадиную лимфу... и — недоумеваю. Посл<едние> деньги уплывут... И вот, смотрите. У Г. Е. Климова остались мои так<им> страшным трудом заработанные деньги: 832. 96 в латах и 85 эст. крон. Он мне с октября пр<ошлого> г<ода> выслал всего 400 лат. Посл<едняя> получка была в нач<але> апреля. С тех пор он не отвеч<ает> на письма, где я даже не упоминаю об эт<их> деньг<ах>!!! Его жена пишет: д<олжно> б<ыть> потому избег<ает> отвечать, что не может послать Вам деньги, но, конечно, это урегулируется. Как Вам нравится?! Он был моим импресарио, я платил — деньги все были у него, ассигн<ованные> корпорациями-то — 600 лт. им за пансион, Клим<ов> ездил всюду за мой счет, я с одного вечера в Зале Черног<оловых> получил больше тысячи лат, да еще 200 с Союза Рус<ских> организац<ий>. Итого со студенч<ескими> — 1800 лат! Где же мой заработок? Выходит — я приезжал и всего себя отдал, чтобы... Климов мне не отвечал на п<ись>ма, чтобы показывать меня, как ученого слона, и заработал на мне?! Я предлагал студентам отдать их 600 лат. Они решит<ельно> отклонили. Правда, я им кое-что дал, выпили меня. Но я все же решил «уплатить» и дал им новую книгу издавать, чтобы они покрыли свою ассигновку. Послал в ноябре матер<иал> для «Чертова Балагана». И вот, от Кл<имова> не получ<ил> даже строчки, что матер<иал> получен. Долго спустя, мне написала девица студ<ентка> Берхгольц, что матер<иал> получен, они рады, но... неизвестно когда изд<адут> книгу. Что — это?! Это — плата за все, что я там дал. Мне стыдно все сказать Климову. Но ведь эти оставшиеся — теперь на франки — не менее, — больше! — 3000 фр., — как бы мне пригодились, как я на них рассчитывал! Это ведь два мес<яца> жизни. А Вы говорите — не ездите в Милан! Но ведь я затратился на поездку на юг, а там мне хоть дорогу до Парижа по 2 кл<ассу> оплатят, да дадут стоимость дороги от Парижа до Милана по 2 кл<ассу>, да на содержание в Милане. Теперь этим не могу швыряться. До Милана отсюда недалеко. Скоро один останусь, Ивик едет в лицей, к 1 окт<ября>. Помогите мне как-ниб<удь> устроиться с Климов<ым>. Хоть бы мне по 100 лат высылали. Ведь у них одна мебель в квартире стоит больше всех моих возможностей на годы! Нехорошо, гадко вышло. Ведь это с нищего суму снять. Да, Клим<ов> запутался, пусть... но после всех слов его, уверений в любви... как же это... стыдно вышло! Дал мне расписку в Риге. Боялся я обменять на фунты и везти. Но лучше бы я взял у него и отдал в «Сегодня». Выслали бы они непременно. А тут, свой, русский, обожатель писателей и мыслителей, и — так! Даже на письма не отв<ечает>. Русский морск<ой> офицер... Мне стыдно. Осталось за ним 432 лт. 96 с. и 85 эст. крон. А я 4 мес<яца> не работаю, без сил. Мне и С<офии> Тер<ентьевне> совестно писать. После такой «всеобщ<ей> любви» в Риге — и так..! Сняли рубаху, и с кого!.. Ведь я через силу, чтобы выполнить слово, без души поехал. И... такое обращение!

Я очень устал и не помышляю сейчас писать. Вам пишу — через силу. Отдал продать часы свои золот<ые>, с цепью, память матери. Зачем мне часы? Некому оставлять. Если бы они, рижане, знали, в каком положении я! И без сил, и без денег. Ну, как-ниб<удь> доберусь куда-то... до С-т Женев<ьев>. Место оплачено уже, в одной могилке с Олей. Так и Ивику наказал. В Европ. европеише ревю — Берл<ин> — отзыв о «Няне». Бунин взорвется, там и о нем есть упоминание, и о его лауреатстве... — посл<едняя> книжка, только что вышла. Мой швейц<арский> издат<ель> Хубер отпечатал рекламн<ые> плакаты для рассылки, и среди них — Ваш, Ваша статья, из Берл<инер> Тагебл<ат>. Внушительно получилось, ибо все отзывы, а их было больше 50 — хвалебные. Но... за 1000 экз. я получил еще два года тому. Выходит 2-е изд. «Няни»… мне дадут — «Возр<ождение>» — 600 фр., т. е. 50 мрк. М<ожет> б<ыть> напрягусь здесь и напишу для «Возр<ождения>» рассказ. За 450 фр. Здесь — плохо. Дали — у аристократ<ок> старушек — комнатку в одно окно, тесно с Ивиком, и плачу в день за двоих — 50 фр. А кормят... хор<ошего> кусочка мясца не вижу. Не умеют, что ли... Говор<ят>, здесь нельзя достать хор<ошего> мяса. Это в Ментоне-то, где масса англичан! Все бульонкой кормят, с жилами, вареной, а мне это вредно, бульонка-то. На кашках сижу, да на полусырых бобах. Поеду к старику Тейтелю в Ниццу, посоветуюсь. М<ожет> б<ыть> перееду туда. Где-ниб<удь> приткнусь, до Милана. Денег еще со мной есть, хватит дожить до получки от Сербов — (600 фр.) и из «Возр<ождения>». Но все оч<ень> горько. Скучаю без могилки. Не нахожу места. И страшно написать в Ригу тревожащимся друзьям (Земмеринг и др.). Не смею и намекнуть о Климове. Тогда его совсем «пронесут». Но как все обидно. Ведь все силы им отдал. Теперь вот получаю... Целую Вас, милые. Нат<алию> Ник<олаевну> — с прош<едшим> Анг<елом>. Целую руку.

Ваш Ив. Шмелев.

Ответьте.

312

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <24.ХII.1937>

Дорогой Иван Сергеевич!

Потеряли мы друг друга из вида. Из вида, но не из духа и не из сердца. Сначала расчистим прошлое.

1. Ваш фельетон об Основах Художества тогда же дошел до меня и меня очень тронул. Я немедленно послал Вам несколько слов теплой благодарности, но по-видимому письмо это не дошло до Вас. А то, в котором я не упомянул о статье, Вы очевидно получили. Еще раз спасибо Вам за память и за внимание!

2. Когда пришло ко мне Ваше письмо из Ниццы, Роман Мартынович [293] был тут. Я рассказал ему письмо Ваше. Мы затревожились, ибо знали, что Г. Е. Климов при смерти и неизвестно, оправится ли... Мы обсудили дело, решили, приняли меры, и я немедленно послал Антону Владимировичу [294] извещение, что, откуда, от кого и кому. Как могло случиться, что Вы еще два месяца оставались в неуверенности, я понять не могу и очень этим огорчаюсь!

3. В делах Ваших с Г<еоргием> Е<вгеньевичем> я разбираюсь совершенно недостаточно, но и судить ни о чем не берусь. Знаю только, что он послал гораздо больше брошюр, чем сколько Вы получили. Не берусь судить, заслужил ли он Ваш гнев, которым было полно Ваше письмо. Но если заслужил, то Вы его наказали жестоко, отдав его на съедение Раисе Зем<меринг>. Она, конечно, начала звонить по всему городу, подняла на ноги всех его недругов и причинила ему много горя и тревоги. Ведь дело не в том, что «недослал», а в том, что вообще взялся и посылал. Это грозило ему, еле держащемуся на ногах после операции, полной катастрофой. А она, женщина злая и мстительная, ханжа и клеветница, старалась вовсю... Таким образом вышло нечто вроде «страшной мести». И чем это все кончится, доселе неизвестно... —

Шлю Вам мой братский привет к Новому году и желаю Вам пуд здоровья, два пуда бодрости и самого легкого, певучего вдохновения. Не писал Вам давно только потому, что был завален спешной работой, разъезжал и чувствовал себя вконец переутомленным. Просто не выгребал. Не успевал отвечать даже на набатные запросы. Теперь полегче стало, и я надеюсь с начала января опять засесть за «Шмелева».

Глава вступительная готова, Бунин отработан, Шмелев только наполовину (это будет не менее 4 печ<атных> листов), а Ремизов и Мережковский — в черновике. К апрелю надеюсь сдать в печать, с тем, чтобы летом книга набиралась, а осенью вышла в свет.

Не знаю еще, как назвать ее... Надеюсь, она удовлетворит Вас.