Обряд не выше созерцания; а созерцание не есть физический акт. И тишина моей лампады славит Господа, как умеет.
«Огонек» перед иконой будем теплить по-прежнему. Он решительно тоже от Бога; светит честно; не губит икону копотью; не брызгает пятнами на все окрестности; а Ваш «arrachide» и фитиль тоже выделываются совершенно механически. И спичка трыкает!
<Приписка:> Г<еоргий> Е<вгеньевич> делает все необходимое в Вашем деле. По-видимому вредит инстанция. [260] Я только что сообщил ему о том, что Вами получено до 14. III. Раиса Зем<меринг> носила мне просфорки и злобные клеветы. Надо с ней как можно осторожнее, может быть она душевно невменяема.
299
И. С. Шмелев — И. А. Ильину <8.IV.1937>
8 апр. 1937.
Булонь, С.
Дорогой, му-дрый друг, Иван Александрович,
С таким зарядом Ваше п<ись>мо, от 21 III! Все п<ись>ма В<аши> с зернами, а это — махрово-зернисто. Густое вино, для вкушающих надо применять «кераннюми». [261] О «Пут<ях> Неб<есных>» мудрей и сказать нельзя. Всё постигли. Да, не то «медиумически» писал я, не то... невразумически. Да разве тут хватит уменья и сил, чтобы дать то, что самим «героям» невразумительно! В них, — чудится мне — слепая борьба тлена с... тем, что для них и самих непонятно. Они — как бы <зачеркнуто: Иксом. — Ю. Л.> (Господом, чего я недосказываю) взяты для опыта. Тут как бы чуть приоткрывается то, что «всегда втайне», так, как... — а как? — как бы уж и свершалось — по Вл. Сол<овьеву> — когда входила жизнь в неорганическое, когда сонная греза вечная цветка перелилась в сознание животного, когда и как — сознание это превратилось в... разум двуногого... Тут — в элементарном и неумелом оказательстве [262] моем как бы... безобразные ро-ды... иного человека... но пока не... богочеловека. Но это все я уже — спустя — отыскиваю. И — ничего не сознаю. Что-то мне говорит, что может уясниться в дальнейшем... — ведь целая их жизнь впереди! Роман — ? — только начинает намекаться... Но у меня не станет силы — и не хватит времени — его продолжать и кончить. (Провинц<иальная> жизнь, Оптина, старцы, чу-де-са... и — сколько испытаний). — Я случайно только существую, я — там где-то, и — нигде. Я расколот, я только отголосок бывшего. Ско-лько неисполненного, вившегося по смутности моей, когда вспыхивало что-то — и не затеплилось даже. Это — может быть — там как-то завершится — вдруг, как полная внезапная картина на экране духа, уже готовая, — как чудо — для здешнего меня. Да, своим опытишком бреду, нащупывая, слагаю, коплю, — валерьяню себя, дух истерзанный. Плачу порой. Бегу от себя, — и некуда. О, больно... но пусть больно, должен болеть, истребиться болью-скорбью, — и за-служил, стало быть. Сим — живу. С Вашей тонко-духовной меры — я «очень прост», конечно, чую... я — суевер, язычник, сл<ишком> «в быту», а не в бытии... слишком упрощаю и «реализую» на грош, для приготовит<ельного> человеч<еского> класса. Но что делать! Все это, маленькое и слабенькое, детское такое... — там не может не пониматься, не может не проститься. И потому даже не лепет «козявки» человеческой — оттуда ласковость быть может: «ничего, амёбушка, пищи по-своему... тут меры нет, ни звука вашего, ни срока вашего, ни часа вашего... — тут — все внятно, все века-развека — мгновенье... все дали — все бесконечности ваши — вот!» Не поймешь, понятно, и ничего, потому что перед Здесь — все ваши Умы и Гении — равны... подсознанию микроба, стреканью электрона, сути фотона... но продолжай выть и плакать, стенать, молить... все твое учтено, как и не слышный никому микро-писк комарика, которому муха оторвала заднюю ножку на Яве миллион лет тому назад. И вот, я, как тульская молодуха неведомая, потерявшая ребеночка, молит Богородицу-Суса, [263] пошли мне его хоть во сне, Ванюшечкю мово... Неужели моленье ее менее услышано, чем возглас важный, с воздаянием рук, латинский восклик — Пия XI? Или — Данте-Петрарки, с придачей Франчески д’Ассизи и даже... молитвы Серафима Саровского?! Там — самую подоплеку берут... и все учтено. Я писал Вам, как Оля явилась мне во сне и сказала, что мне будет трудное, очень. Недавно, в отчаянии, плакал я на молитве и, ложась в постель, помыслил: если ты сегодня... ты же все знаешь... — если увижу тебя... — ты есть! Уже в сонности подумал — нет, не увижу ее... за все эти месяцы 1–2 раза, и то неясно, неопределимо-забыто. И — я ясно ее увидел. И, проснувшись, так легко ощутил, что — там все, все, и она — есть, и помнит меня, и в заботе и любви у ней я. Но — она там о-чень мудра, она все вняла, и там для нее — свои правила. И свои — ступени, и дисциплина. Там мудрость — в великой тайне, молчании. Так жил я в некой легкости недели две-три. Мог работать. Вчера, ложась, — Ивик пришел, спал на ее постельке, рядом. И я, ложась, снова в колебаньях, уже не веря, что получу «отсвет», «знак»… подумал: «тебе все понятно... и моя тоска, и шатанье, растерянность и сомненья... все понятно. Ты любишь меня, так любила... ведь это же не кончилось... твоя любовь была чуткая, тонкая, вся — жертва... я страдаю, что так мало ценил тебя... цветочков редко приносил... не радовал малостями... — малости-то как радуют! — и теперь — уже не могу вернуть утраченного, упущенного... слов ласковых, которых не сказал тебе... о, ты все знаешь... Ты нашла сына, да? ты ждешь меня? ты всегда видишь меня и мое... да? Дай же мне знать, как умеешь, как можно только тебе! ну, сделай...» И я плакал сердцем — и не верил, боялся верить. Ведь — заметьте — когда хочешь знамений... — не получаешь. Хочешь во сне увидеть, о-чень хочешь... — не видишь... И я, утомленный, уснул. И вот, сегодня же, среди ночи, я увидел себя, будто хожу где-то, и что-то мне неловко, чего-то ищу... и стеснительно, и тревожно мне... И вот — вдруг, будто я выхожу на луг... и вижу Оля, одета как на прогулку, и с ней какие-то две дамы... узнал — голландки наши, знакомые... пожилые девы, массивные такие, Рубенсовские... очень они скромные... и Оля моя так ясно глядит в лицо мне — это будто все в жизни, прежней, нет и мысли, что ее нет здесь, что она скончалась... — и в руках у нее... моя плюшевая шляпа! Ее-то я и искал, понял я вдруг, почему мне так не по себе было... и Оля говорит так рассудительно, покойно: «она же у меня, вот она, чего ты ищешь...» — она даже ее разглаживала ручкой, — и отдает ее мне. Мне сразу легко, — во сне-то. Не помню дальше, было что-то еще, — я проснулся, и мысль: «вот! она и там заботится... есть она! это мне — знак от нее, такой ясный, точный. Шляпа... ведь это как бы «покрытие», без чего нельзя, незавершено, неопределено. Это завершающая черточка, — и укрытие, и это «покрытие», успокаивающее меня, — в ее руках, в ее попечении, она заботится, «держит в руке» накрытие, шляпу, мой «покой»». Так мне сердце сказало тотчас же. Оля пришла ко мне, в подсознание вошла, давая свой отвечающий мне знак. Не могла она говорить словами о том... во сне она для меня живая, не умиравшая, земная... и поземному ответствует на мой крик — о том. Это уже вторичный сон, по мольбе... а всегда знато, что сны не бывают «по заказу». Это было исключение, ответ ее сердца на мое взыванье. Милый, Вы говорите — надо внутренним видением, в духе ее восчувствовать! Не умею, не столь духовен, неуточнен я, баба тульская. В бессознательности сна — могу... — Читаю, много, ищу... урываю часы, весь в томленьи, а день дергает, надо заработать, надо готовиться к Праге, надо писать... рассказы..! О, ужасно, когда — надо. Она мне подарила три «случая», да, так ясно. Я приехал 20 марта на могилку. Был яркий день. Распускались тюльпаны, гиацинты, поднимались лилии белые, зелень пока... Ваша роза «Дагмара» оделась листочками, березка наливает почки... лампада теплится... и я у креста ее, окаменевший внутри, бесчувственный на людях. Васильчиков заговаривает, — сына схоронил недавно, 37-<летне>го. Старый человек, живет в Рус<ском> Д<оме>. О «Путях» стал, [264] о метелях... Мне безразлично. И вот, вдруг... рассказывает «случай»… Вы его знаете. Я его дал — «Глас в нощи». Ни-когда почти не беру для писания — «с голосу», всегда — свое, как-то взятое. Но тут не мог. Сразу взял, написал, наполнил, две строки сказал мне Вас<сильчиков>. И вот, еще... и ка-кое..! Но... нельзя пока дать... связано с жизнями, там, в СССР. Но... тут, в этом кратком рассказе — факте — да!!! — уди-ви-тельном факте... такое, что... словом — «Благовестие». Происходит в двух важнейших исторически местах и участником, главным — ! — Святой. Не смею говорить дальше. Или — никому не сказывайте, могут взять и все испортить. Это же мне — так ясно! — от Оли моей — дарок, да... святой дарок. Я знаю. Никогда подобного со мной не случалось. А тут, у ее могилки...! Рассказ будет называться — «Куликово Поле». Это один пункт. На самом К<уликовом> П<оле> зачинается не в 14 в., а... в первые годы больш<евиз>ма. В имении, у Поля, в пустынности. И это — было! Истори-чески, с опред<еленными> лицами. Там было имение Олсуф<ьевых>. И этот Олс<уфьев> — Юрий — его знают многие здесь, был собиратель стар<инных> реликвий. Осень — ? — под вечер, лесной объездчик бывший, бывшего графа Олс<уфьева>, бывш<его> имения его, теперь — «совх<оза>» — соверш<ал> объезд... конь внезапно — остан<авливается> — что такое? Смотрит — светится чуть на грязи, — слезает... — Крест! Стар<инный>. Объездчик подним<ается>, рассматривает,> князю бы...! лю-битель... могилы копал... далеко князь, — у Препод<обного>, говор<ят>, ютится... Домик купили, живут в заводинке, тихо; пристроился к этим делам... там музе-и... святое там в музеи, и мощи, говор<ят>, косточки под стеклом, для показа... — (безб<ожникам>) — хранитель князь... Послать? На почте пропадет, замотают... верного человека... где они, верные! Спрячу дома... и то боязно... замотают... И — «ты что это, голубчик, глядишь?» — со стороны, кто-то. Подход<ит>… старичок, приятный, прохожий с сумочкой, с клюшкой... Объясняет — так и так... Это я Вам так развиваю, рассказ очень сухой и схематич<ный>, обывательский, Вас<ильчиков> мне сказывал. — Словом, — да я туда и иду, к Угоднику... доверишь — найду хозяина тв<оего,> вручу. Доверил! У Препод<обного>. Посад. К ночи. Домик. Ставни. Жуть. Часто налеты, обыски. Кн<язь> с женой — Глебовой бывшей — усталый, пьет чай или... с ними племянница Вас<ильчикова>, родственница их. Трое. Тишина. Спать надо. Стук! стук! — кто..?! страх. Тут стучат редко, только они разве. Загляд. Старичок... — Что угодно? — К вам... с Кул<икова> поля... с ваш<ей> вотчины... передать вам надо... Сомнения. Не подвох ли? С вотчины? Словом, впускают. Предлагают чайку... отказ. Выклад. — Крест. Вот, от в<ашего> чел<овека> — рассказ. Изумление, радостное. Старич<ок> назыв<ает>: «благовестие вам». Оставл<яют> ночев<ать> — колебания — да у меня тут свои есть... да я... Остается. Ночь, Утро. Будят. У-шел! Не попрощ<авшись>! Что такое...? Глядят — все заперто, все крючки и ставни, и двери. Вот. На столе — Крест. Все. Легенда? Вас<ильчиков> увер<ял>, что приезжали родные и говорили ему лично. Третьи лица. Сам писать об таком не может племяннице, — замотать могут. Хранитель ведь музея или помощник. Правда, теперь они уехали в др<угое> место, но... мог<ут> замотать. И я связан. Но не написать не смею. Сохранится. Такое! Там — К<уликово> П<оле>, одоление ига тат<арского> — Преп<одобный> Сергий! — и — Обитель Угодника! Благовестие. Ведь тут сама жизнь творит легенду. Пусть довершено — пропал старичок, это чудо нам не вместить, реалистам, рацион<алистам>. Но... иконы обновляются? или — ложь и бред? А... камень (перст) стал жить? не чудо это?! камень долез до... Пушкина, Канта, Моцарта, до — Будды, Сократа, — Христа! Или — все ложь? Что же не — чудо? А я вот принимаю чудо — как естество! ибо теперь мы воставшим мертвым не поверим, как сказано. На наших глазах нам дается, а мы — откидываем! (о девочке 7 л.) Так вот, мне был дар, от Оли моей. Иначе не разумею. И еще — третий дар, там же — «Нездешняя» — все в один и тот же день, там. И — бу-дут. Она мне все скажет, на что будет Воля, под кот<о>рой, в которой она существует. Она мне даст знать — мой отход. И я жду. Я должен готовиться... я же не готов. Мне милость дается — готовиться. Познавать, сознавать, вызреть. М<ожет> б<ыть> за ее молитвы дается. И я — ищу... А всю-то жизнь — мимо шел, мимо... и ее отбивал... не успел, ударило нас... Сережечку утратили. Теперь я ее утратил. Но я не хочу утратить совсем, хочу быть достойным ее... по ее воле быть, дотащиться до порога сего бытия тусклого и немого, в сравнении с иным... Плэрома-то... — там, а тут отоночки [265] тощие, шелушочка с ореха, а еще и скорлупы не видать, а до Зерна... — ! — Никому не сказывайте.
Получил вчера Ваши «Основы художества», еще не приступил, весь в смуте дней, дерганий, — у меня минуты нет... рвусь читать. Но Ваше читать надо — помолившись, свято, не кусочками, заглянул — ско-лько всего! Это — единственное, это святое о святом. Буду впивать в себя, дышать, наполняться. Издано очень прилично, только попадаются опечатки. Видел глазком. Ваша ст<атья> в «Возр<ождении>» [266] — превосходна, ярка, сжата, насыщена, — так только Вы можете. Жаль, что не дали о Пушкине в «Возр<ождении>». — Спешу, столько мне дела, и кормить себя надо. С этого хотел нач<ать> — а вот, кончаю: Союз Инв<алидов> просит — дайте к годов<ому>, майск<ому> № — хотя бы «мысли», хоть строк 60 — Вам это легко, у Вас непочатые россыпи... ободрите, скажите, толкните. Ведь за В<аше> имя — увид<ят> в газ<ете> — лишние сотни №№ купят. Не чуждайтесь. Помогите. В пр<ошлом> году не дали. Больно это. Кому же тогда — давать?! Ведете, зовете, учите... — не обходите, дело вопиет, инвалиды страждут. Очень просим, мне поручено добыть. Обнимаю Вас, милые мои, Господь с Вами. Хотел написать, как Оля принимала ласку ко мне... этого и сказать нельзя. Всегда скромная, ни словечка обо мне, за меня, никогда не погордилась моим успехом, на людях-то, ни-когда... укорял ее... смотри, как дел<ают> другие жены... Как она мне хорошо и с достоинством отвечала! О, смертел<ьная> скорбь без нее. Господи, помоги. Теплю лампадки, облегчает свет мою тьму — живое теплится. И я в этом. Обнимаю. Спасибо за книгу. Прага требует, не хоч<ется> ехать.
Ваш Ив. Шмелев.
300
И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <19.IV.1937>
Дорогой Иван Сергеевич!
Спасибо Вам за чудесное письмо! Читал его много раз. «Чудо» (так называемое) я приемлю с легкостью и простотою. И не потому, что отметаю его чудесность, а потому, что испытываю его чудесность как духовную естественность. Это так же, как помогающая, спасающая молитва. Это так же, как реальность Бога и иных из Его «способа быть» излучающихся сил. Может быть, икона где-нибудь и не обновилась. Но, что она может сама обновиться, в этом мое созерцание ни малейшего преткновения не испытывает. Мне потому было так грустно, что Вы тоскуете и сомневаетесь в бытии Ольги Александровны и в возможности общения с нею. Только видеть ее телесным глазом нельзя и не надо хотеть этого. А способы общения с Вами она сама найдет. И не надо томиться так; это ее мучает.
Посылаю Вашим и моим Инвалидам легенду о Праведном Народе. [267] Простите, что не пишу больше. Не могу.
Когда прочтете Основы Художества — напишите. Я вышлю Вам следующую книжку мою: или «Пушкина», или Путь Духовного Обновления. Корректуру «Пушкина» жду со дня на день.
Когда тронетесь из Парижа — дайте знать, куда посылать-то?
Наталия Николаевна шлет приветы, а я обнимаю Вас.
1937. IV. 19
Ваш И.
<Приложение:>
Ваше Превосходительство!
Разрешите мне вручить Вам для Инвалида прилагаемое произведение моего пера. Мне писал об этом Иван Сергеевич Шмелев, и я с радостью отзываюсь на его просьбу. Очень надеюсь, что эта «идеологически-стратегическая» легенда послужит и нашим героям Инвалидам и нашему, увы, все еще страдающему главному Инвалиду — Родине.
Крепко жму Вашу руку. Господь да поможет нам всем.
Ваш И. А. Ильин
1937. IV. 19.
Berlin-Wilmersdorf
Sodener Str. 36.
301
И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <23.IV.1937>
<Открытка>
1937 IV 23
Дорогой Иван Сергеевич! Христос Воскресе!
Шлю Вам привет и обнимаю. 14 апр<еля> послал Вам письмо со вложением для инвалидов. Надеюсь, дошло. Когда Вы снимаетесь с места? Если не скоро еще, то пошлю Вам еще одну книгу. Отзовитесь открыточкой.
Ваш ИАИ.
Пишу главу о Шмелеве, Господи, благослови! Книга — осенью!
<Адрес И. С. Шмелева:>
Mr. Iwane Chmélof
2. Bd. de la Republique
Boulogne (Seine)
France. Frankreich.
302
И. С. Шмелев — И. А. Ильину <30.IV.1937>
30. IV. 37 Вел<икий> Пяток
Христос Воскресе! — милые Наталия Николаевна и Иван Александрович,
Примите мой дарок посильный — «Свет Вечный». Там опеч<атка>: конечно, — «безответность», а не «безответственность».
Мне грустно. Спешу на Подворье. Погребение Христа. Буду и у Заутрени там, а утром — в St. Genevieve, у Олечки. Целую.
Ив. Шмелев.
<Приписка:> «Осн<овы> худ<ожества>» — блеск и свет. Читаю урывками, весь в заботах.
<Адрес И. А. Ильина:>
Herm Professor Dr. — I. Ilyin
Sodener Str. 36 III
Berlin — Wilmersdorf
Allemagne
303
И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <2.V.1937>
Милый и дорогой Иван Сергеевич!
Спасибо Вам за чудесный рассказ «Свет Вечный» в пасхальном номере Возрождения и в особенности за посвящение. [268] Рассказ ставит и ведет весь номер; все остальное приходится ему по щиколотку. Я читал его вслух. У обоих были слезы на глазах. И какие слова, какие молнии! А то — как клинья!
Одновременно посылаю Вам вторую книгу мою: «Путь духовного Обновления». Там м<ожет> б<ыть> Вы найдете кое-что из того, что Вы от меня требовали в течение последнего года.
Очень усердно прошу Вас: переговорите с Семеновым и устройте рецензии на книги в Возрождении. Я предвижу, что на «Основы художества» начнет бумаго-марать Худосеич и насвистоплюет и нафардыкадычит такого, что хватит на двенадцать тыщ отходников (по бочке привезли...). Или поручит Пудельштамму... [269] Ой, вай!
У меня в этой книге много чего вложено, в порядке служения; ис-следователь-ского. А популярная форма — такое уж время. Да и популярность сгущается к 8 и 9 главе... Пути эти мои, ей-Богу, не банальные. И за этой книгой уже пишется новая: «Шмелев. Бунин. Ремизов. Мережковский». А кому поручить — не знаю?!…
Эта книга послана издательством в Возрождение (для отзыва). В газете о ней не упоминалось.
Кому поручить написать о второй книге — тоже не знаю. Может быть Тхоржевский [270] возьмется? Категорически отвожу от обеих книг брандохлыста, пупоеда и ломохрапа Сазановича, чтоб ему галушкой с поганками подавиться!
Дорогой мой! Дружески прошу, поколдуйте! Придумайте и полномочно поговорите с Семенчуком. [271]
Если бы Шмелев обещал мне нелично написать об «Основах художества» — то я бы успокоился. И главное — сам бы остался неподкупен. Но это «покажется»:
Ильин Шмелеву — трикирием,
Шмелев Ильину — дикирием [272] —
выйдет какой-то карловацкий синод:
все сами себя пожаловали
в блаженные и приснопамятные...
Ну, словом: поручаю сие дело Вам для умозрения и зреломыслия.
Надеюсь, что инвалидная вещь моя дошла до Вас своевременно.
А третьего дня послал Вам пасхальную открытку.
Обнимаю Вас.
Ваш душевно и перострочительно Иоанн (имя ему).
1937. мая 2. Пасха
Издательство послало и в Иллюстрированную Россию экземпляр «Основ художества». И что там будет? Ой же!
304
И. С. Шмелев — И. А. Ильину <5.V.1937>
5. V. 37.
Милый друг, дорогой Иван Александрович,
Я сейчас же написал в «Возр<ождение>», что прошу предоставить мне возможность написать об «Основах художества». [273] Меня нимало не смущает, что Вы писали обо мне, не лично буду я писать о том, чему сам служил и еще пытаюсь делать. Я сейчас наотлете, хотя ни денег на бил<ет>, ни визы еще нет, 5-ое мая, а ехать надо сам<ое> позднее 11-го, т<ак> к<ак> «День Культ<уры>», где говорю (и о-дин!) 13-го, а 14-го читаю свое. Писать о книге буду уже в обители пр<е>п. Иова, и если все будет благополучно, надеюсь послать статью в 20-х числ<ах> мая. Мою статью читатели (да и пис<атели->критики) прочтут с большим вниманием, что и важно. А уж как напишу (навыка-то нет) — не ведаю. Но напишу б<ольшую> статью, выскажусь об искусстве, что Бог на душу положит.
Очень плохо сплю эти дни, у-стал, очень устал. Сколько я работал!.. Все на мне, все сам, до — полов. Вот сейчас надо что-то купить, что-то сготовить... — нет минуты во дне — одуматься. К своей работе пригрузил все то огромное, что несла всю свою жизнь Оля моя. Теперь — знаю, что несла она. Пока — вываживаю, тащу. И как я мог еще писать! «Свет вечный» — провел через 3–4 правки, — и ка-ких! И в посл<еднюю> минуту (осенило!) — написал — Вам! Это вышло внезапно, по шепоту в сердце мое.
Разве я не известил? Легенда Ваша оч<ень> хороша, читателям — удовольствие, для газеты — расцветка. Спасибо. Я уже говорил с генералами, чтобы напечатали повидней. Дал и я кое-что — «Война» — переработку одного рассказа 16-го года «На большой дороге». Дал и А. Карташев. — На Пасху (1-ый д<ень>) был с 9 ч. у<тра> в St. Genev<ieve>, после заутрени и обедни на Серг<иевом> Подв<орье> — не спал ночь, — и прошел Праздник — в тихом-грустном мерцании, первый Св. День без Нее. Но... меня ласкают читатели: розы принесены, по заказу из Риги, творожья Пасха, — тоже от читат<елей>! (в Париже) — и «гнездо» краш<еных> яиц и куличик — от читателя и друга. Я за 3 дня до Св. Д<ня> сказал в сердце: ни-чего не буду сам делать. 41 год Оля моя ласкала меня святой заботой. А теперь — как надо — так и будет. И шепот во мне бу-дет! И — было, есть, и все — экстренно, нежданно. Розы у Нее, у ее портретов, под лампадкой. А на могилку, — вся она в бел<ых> цветах, — я принес пунцовых — неск<олько> тюльпанов.
Целую Вас обоих. Христос Воскресе!
Ваш сердцем Ив. Шмелев.
305
И. С. Шмелев — И. А. Ильину <20.V.1937> [274]
7/20. V. 1937., 9 ч. веч<ера>
Обитель пр<е>п. Иова.
Дорогой друг, милый Иван Александрович,
17 мая, в 7 ч. веч<ера> въехал в Подкарпатскую глушь, в Обитель великих трудников «во-Имя», — и въехал так, как никогда и никуда еще не выезжал: после победы в Праге — и победы громкой, — въехал верхом на... дрогах, на которых возят бревна, доски и — вот — русского писателя. Но о сем — ниже.
Отчет мудрецу Иоанну от трудника Ивана, нашедшего недельное пристанище у «нищих духом», зацепившихся за Русь Подкарпатскую. Чудеса! Где это я? Говорят здесь будто и по-русски, да не совсем. Бабы — как бабы, только вроде балетчиц, голоногие в сотне юбок, а платочки на головах — «хохолком». И русская кукушка, и обитель с колоколами, и монахи... правда — «стиль модерн», здорово хватившие войны и проч. И — ласточки в верезге [275] округ колокольни, и лампады... и приносит мне в келью (ке-льи [276]) трапезу о. Григорий, 30-л<етний> юноша, вечный облик русского инока, но... «искатель», о. Савва — тоже... смиренный инок, о. Иов — офицер лейб-гвардии Его И<мператорского> В<еличества> — а поглядишь — 100%-й инок глухих обителей российских. Сон какой-то... Недавно вернулся я из храма, где братия после трапезы (6 ч. в<ечера>) — пела «Пасху» — стихиры заутрени, а потом все, с настоят<елем> о. Серафимом [277] — пошли поливать сады-огороды (засуха!), только что кончили. Ну, путаются мысли... ибо чудеса. 3-й день отдыхаю я здесь после пражского «испытания».
