Переписка двух Иванов (1935 — 1946). Книга 2

Директ<ор> Латв<ийского> Тел<еграфного> Аг<ентства> Р. Берзинь во многом облегчает пребывание: бесплатн<ые> визы, поездки, предупредительность, со-братство. Я радуюсь здешнему порядку, труду, культурности. Лат<вийские> писатели — по глазам вижу, по тону, — друзья, почти друзья, с первой встречи! Правда, все доброе ныне как бы скользит по душе, молчит душа, полумертвая... — но — всякая мал<енькая> боль ныне — рана, добавка к ране незаживаемой. Здесь я не найду отдыха, его и никогда не будет, но вертишься, дергаешься — и немеет в душе, закруживается, тупеет боль, к<а>к во сне. Я хочу сказать Вам: к<а>к многим обязан я Вам, Вашему вниманию и чуткости ко мне! Вы, Вы открыли мне здесь доброту, притянули сердца. И еще хочу сказать! Дорожите, дорожите каждым мигом Вашей совместной, Вашей светлой жизни с Наталией Николаевной! Глядите непрестанно в глаза друг другу, цените каждый вздох ласковый, каждое движение сердца! Вот, только слабый отсвет Ее у меня — портрет. Да, Она — во мне, но это такое слабое...

тепла-то Ее, живой Ее нет и не будет... и никогда не будет.

Все во мне остановилось, и все, кажущееся еще живущим, самообман. Лелейте друг друга, от счастья плачьте. А мне радость даже, что березка у Ее креста на Ее могилке — еще жива. И вот, уехал — и далеко могилка. Уехал — обманывая себя, зачем уехал? Выполнить решенное вместе? Из ложного сомнения, страха, что обману людей, устроивших мне (нам!) поездку. Лучше бы там, мотаться между кварт<ирой> временной и вечной.

Я — в пустоте, как пылинка в ветре. Нет, ничего я не высказал Вам, милые, письмом этим. Не выскажешь. Но Вы поймете. К<а>к одинок я! Еще: цените каждый миг Вашей любви, дружбы, неразделимости. Цените — и будьте радостны.

Ив. Шмелев.

<Приписка:> Каж<ется>, я пробуду здесь до 10–15 окт<ября>. Не знаю... ничего не знаю. Без воли я, без планов.

284

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <28.VIII.1936>

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Спасибо Вам за Ваши письма. Я постоянно думаю о Вас сердцем и чуется мне, что Божий Промысел по-прежнему над Вами и ведет Вас.

Не кончается наша жизнь здесь. Уходит туда. И «там» реальнее здешнего. Это «там» — земному глазу не видно. Есть особое внутреннее, нечувственное видение, видение сердца; то самое, которым мы воспринимаем и постигаем все лучи Божии и все Его веяния. Нам не следует хотеть видеть эти лучи и веяния — земными чувствами; это неверно, это была бы галлюцинация. Но мы должны учиться видеть сердцем, — уже здесь, и Господа, и тех светлых, которых Он отозвал к Себе. Из этого видения, которое столь дивно и славно известно Вам в искусстве, — родится единственное и великое утешение; родится созерцание, ради которого можно и должно жить на свете. Чуется мне, что Вам дано и предстоит выработать его в себе еще в большей степени, чем это Вам уже присуще. И для этого уведена Ольга Александровна в тот мир, чтобы Вам это открылось. Но не только для духовного общения с ней, а и для молитвы и для творчества. Но не в экстазе, а в трезвении и покое.

Простите мне, дорогой, что пишу Вам это и так. Но не могу не сообщить Вам о том, что думает о Вас мое сердечное чутье.

А после этого, как ни слабо я это выразил, ни о чем больше писать не хочется.

Господь всегда с Вами. Будьте покойны, утешены и обрадованы.

И не давайте себя очень трепать.

Дружеский привет от нас обоих.

1936. VIII. 28

Ваш И. А. Ильин

До 5 сент<ября>: Gauting bei München. Bei Durnovo.

После — в Берлин.

285

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <1.IХ.1936>

<Открытка>

11 ч. ночи, 1 сент<ября> 36.

Милые, дивно хорошо! Чего я не повидал! Здесь — Она, ка-ак я Ее внял, как ни-когда! [234] Все, все взрыла. И сладко, и больно, до слез. И она (Олечка) со мной в этой сладкой боли. Будто сон спутались эпохи. Были в доме древнем (300 л.), были на ярмарке — вековой, и сердце взмывало.

— Слушали рус<ские> песни — сапожников-балалаечников. Служили панихиду в ночном соборе древнем. Господи, я осязал Русь. И как же она вошла в меня! Завтра — Изборск. Целую.

Ив. Шмелев.

Дорогие и любимые! Вон где мы! Не писал, не мог. На даче, не было своего угла, не мог уйти в одиночество. 7-го будем уже в городе, — так хочется Вам о многом написать. Ваш Ш.

<Приписка:> Мы — двое, со мной славный Георг<ий> Евген<ьевич>.

286

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <17.IХ.1936>

4/17 сент. 1936

Pulkv. Brieža iela, 4. dz. 2. Riga.

Милый — и неуловимый, увы! —

Иван Александрович,

Я подытожен, выпит, изнеможен, — влоск. После трех дней в Печерах и проч. — 4 дня в пути (в Рюрицу — проч.) заболел и в t° меня 300 килом<етров> швыряло в автомоб<иле> и дошвырнуло досюда. 3 дня, с понед<ельника>, лежал, ослабел. Сегодня только норм<альная> t° утром, но силы мои слабы-слабы, не чаю, когда доеду до Парижа. А еще публ<ичное> чт<ение> 29-го, и что-то еще.

Нет, не рассчитал сил. Конечно, ни о как<ом> там заработке и думать нечего, ибо я не умею выколачивать, умею лишь себя выколачивать. Сейчас решил не ехать в Либаву, (за 50 лат!) — боюсь слечь. О впечатл<ениях> будет рассказ в Берлине, если доберусь. Много, всего. Сейчас в голове ботвинья, с мусором. Решил — если Бог соизволит — выехать из Риги 3-го часа в 2. Хочу свидеться с Вами, — м<ожет> б<ыть> это будет последнее (3-ье в жизни) свидание. Душ<евная> потреб<ность> услышать Вас, родной, дорогой, единственный. Все концы, каж<ется>, приближаются. Испугался, что свалюсь в Риге... Остановлюсь в Берлине. Если помогут мне добрые люди устроить литер<атурный> веч<ер> и сколько-ниб<удь> заработать (только бы оплатить эти 7 дней жизни (нужные мне для встречи с Вами (для прощания с Вами)). Я буду хлопотать об остановке на 7 дней. Тогда получу скидку с билета. Остановиться хочу, чтобы не стеснять Ал<ександра> Авд<еевича> в пансионе, но не знаю — где удобней. Посоветуйте. Прошу о сем и Ал<ександра> Авд<еевича>. Меня придавила тоска. Не чаю, когда выплачусь на могилке. Без Оли мне нет жизни. Все равно, сную, кручусь эти месяцы — без дыхания, без мысли, бесчувственно. Никчемный и пустой. Теперь вижу ясно — нет жизни, не хочу, нет сил. Поездка моя — бессмысленная, и я заканчиваю эту бессмысленность. Единств<енным> оправданием моего верченья будет встреча с Вами, если будет. Вы меня этого не лишите. Поцелую Вас и Наталию Николаевну — и домой, в пустоту мою, в покинутость. Там я буду ближе к Ней и, чтобы скоро-скоро — м<ожет> б<ыть> — найти ее или — провалиться в ничто, кончить трагикомедию. С меня довольно. Уплатил сполна за житие — ко-му? (и — во имя чего?!) Не знаю. Дотого замучен, что не знаю, ничего не знаю. Каков же итог! Самому стыдно — перед всем написанным мной. Таю в себе, с болью. Кто украл веру, смысл, — равновесие хотя бы? Бездна хаоса — во Всем — открылась мне... и я еще занимаюсь такими делами — в Берлин заехать!! Но, очев<идно>, это надо. Или — к<ак> б<удто> надо. Притворюсь, что это к<ак> б<удто> о-чень надо. Пожалуйста, ответьте мне поскорей. Если не будет Вас в Берл<ине> в мой проезд, я просто не остановлюсь, а — сквозняком в Париж. С милым Ал<ександром> Авд<еевичем> я свиделся. Меня гонит скорей, скорей — в St. Genevieve, скорей в комнаты, где Оля моя страдала. Ибо она не эти годы только томилась. Не могу, весь разбит, не могу писать. Досвиданья или — прощайте. Поцелуйте, милый, Нат<алию> Ник<олаевну>. [235] Я забыл, не послал привета ко дню Ангела ее, 26-го (8 сент.) — к<ак> р<аз> был в верчении дорожном. Много читал (gratis [236]) для увеселения публики. Не заработал ни сантима. Но отдам студ<енческой> корпор<ации> книгу — и расквитаюсь за верчение. Целую.

Ив. Шмелев.

Георгий Евгеньевич очень добрый, очень. Трогательно добр.

<Приписка:> Страх у меня, что не выеду, свалюсь. Но... посл<едние> силы соберу. Увидите — скелет.

287

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <19.IХ.1936>

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Очень огорчены и расстроены Вашим письмом от 17 сент<ября>. И зачем это надо было в эту проклятую режицу ехать. «Режица — кто поедет, зарежется». Эх, не уберегли Вас; слава Богу, что в Либаву не едете! Бог с ними совсем.

Ради Бога, берегите себя! До 10 октября я не двинусь из Берлина, буду ждать Вас и видаться с Вами. Постараюсь подготовить здесь для Вас все, как надо. О чтении переговорю с Боголеповым теперь же. Как только наверное определится день отъезда и срок пребывания здесь, так бросьте открытку.

Всею душою с Вами. Всех утомляющих гоните вон!

Прилагаемое письмо передайте Георгию Евгеньевичу.

1936. IX. 19.

Ваш И.

288

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <25.IX.936>

<Открытка>

25. 9. 36. Рига.

Дорогой, милый Иван Александрович,

Выезжаю 3-го — в 2 ч. д<ня>. Написал проф. А. А. Боголепову о 6 окт<ября> — да. Благодарю. Был бы безмерно счастлив, если бы Вы, могучий, ввели меня к слушателям, и я послушал бы Вас, — но не о себе, а просто — о русск<ой> литературе. Если бы Вы назначили свой доклад — по как<ому>-л<ибо> важному вопросу. Я думаю остановиться на неделю. Буду сидеть, смотреть на Вас, слушать. Здесь, в Р<иге> — поразительная молодежь, девушки — чудо! И это все Ваши ученики — о Вас говор<ят> к<а>к о Пророке и Учителе. Как ждут Вас! Обнимаю Вас обоих, милые. Я — жив, взвинчен. Еще 3 выступления, а сколько было. Старообрядцы удивительны. Много нов<ых> друзей. Бездна читателей. Не ожидал. Это все Вы, Вы, Вы!!!

Все, сл<ава> Богу, хорошо. Все оч<ень> трогательны. Билеты на вечер — хорошо! Всего было! Сл<ава> Богу жив, взвинчен.

289

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <30.IХ.1936>

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Пишу Вам последнее перед нашим свиданием. Вашу открыточку получил, спасибо. Пансион Вам найден. Вы будете очень близко от Авдеича, на Bayarischer Platz. Будет чисто, уютно, со всем комфортом (горячая и хол<одная> вода, телефон в комнате). Пансион русский, люди мне хорошо знакомые. Хозяйка русская, Ваша «почитательница»; при первом же Вашем желании берется готовить по Вашим рецептам (кот<орые> ей уже известны) все нужное. К тому же делу приставлены три мои скаутки, хорошие девочки, мои ученицы. Цена дешевая: за комнату с прислугой и завтраком 3.75. Еда — по себестоимости. Это все очень хорошо. Дама русская, замужем за русским эмигрантом. Взрослый сын — студент, скаут.

Мы уговорились с А<лександром> А<вдеевичем>, что он Вас встретит на вокзале, прямо в авто, и к Вам, в пансион. А я обнаружусь уже прямо к Вам. Причем, Вы только скажите Авдеичу, ляжете ли спать по приезде и сколько проспите. Или еще лучше: после 8 ч. утра позвоните прямо ко мне из Вашей комнаты. Н.9.56–79. (ха, девять). И мы все решим.

Кушать Вы можете, след<овательно>, где захотите. И я думаю, что самое удобное — это определять с утра — «сегодня» — завтракаю дома, обедаю там-то, чай там-то, ужин дома — или mutatis mutandis. [237]

Счастлив, что Рига Вас любит и чествует.

Обнимаю Вас.

Ваш ИАИ.

1936. IХ. 30 вечером

Прилагаемое письмо передайте, пожалуйста, Георгию Евгеньевичу.

290

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <15.Х.1936>

15. X. 36.

2, Boul. и т. д. [238]

Милые, чудесные, далекие мои Наталия Николаевна, Иван Александрович,

Ваша роза «Дагмара» посажена в понедельник 12-го X — перед Крестом. Оля за Вас молится, она нежна к Вам. Доехал вполне хорошо, встретили меня. Вошел — и боль, острая, вошла в меня — и не уйдет. Мне очень трудно. 2 мес<яца> вертелся, к<а>к во сне был, — проснулся. Париж — невмоготу, Вы поймете. Все в квартире болью-скорбью напитано, и я — в этом. И так будет всегда. И приходит на сердце — уехать на окраину и взять с собой милый прах родной моей. Не знаю, что будет. Не могу мысли собрать. Метался эти дни, отдал оксидировать фонарик, вызолотить крестик. На той неделе поставлю Крест постоянный, с образком, дощечкой дат и имени Усопшей и с фонариком-лампадой. Убивает хозяйство, не справляюсь с квартирой, а жить не могу с чужими. Мог бы только — у Климовых или нашли бы мне комнату у близких душе людей. Одиночество нестерпимо. — Как я ценю ласку, которой окружили меня и в Риге, и в Берлине! Спасибо, друзья, спасибо Вам, нежные. Я был приподнят там, — тут — упал, весь, раздавлен. Здесь я ничего не могу писать, письма едва-едва могу. Дочего я дойду — не разумею. Как я был тихо счастлив, когда сидел у Вас и слушал Вас, как я чувствовал светлый покой, лившийся на меня, в душу мою, от тихой, светлой Наталии Николаевны. Какая у Вас милая, умная тишина! Художественная атмосфера — трудовая, согревающая душу! Тут, у меня — пустота, неуют душевный, оброшенность. [239] Бездонность разделяет нас — Ее и меня, непроходимость. Скучен мир этот, пуст до ужаса. Простите, больно делаю Вам. Не буду.

Благодарю за заботы, ласку, дружбу, за все, за все, родные. Как мало я Вас слышал, как мало спрашивал! Как бы хотел быть близко от Вас! Успокаивающая шла от Вас сила на мою душу. Милым девушкам — привет мой, скажите им, что оч<ень> трудно заставить себя писать. Благодарю.

Столько хлопот терзает, стольким надо написать, послать то, се, — не соображусь. Мольба к Вам, друг И<ван> Александрович>! Кроме Вас — некому дать новому поколению «Историю русской культуры». Ныне это самое важное для него — и это, конечно, подвиг. Вы, и только Вы предназначены к сему. Не отклоняйте: для сего Вы жили, творили, учили, — надо свести все, завершить здание Ваше — наше — российской души и мысли.

От Климова никак<их> вестей. Вчера я кратко писал ему — нет сил все высказать, послать привет рижанам. Сколько там любили меня! как внимали, как нежно брали! Это все будто по внушению Родной моей, Оли моей. Я знаю, что был под ее охраной, уходом. Жду от нее — ответа, укрепы, — разрешения, благословения терпеть — недолго. Все во мне Ею ставилось, все, все, все... — и теперь — нечем дышать. Как страшно, к<а>к жестоко — переживать любимую, вечную! Нет, я стожильный, я еще живу, терплю. Не могу уйти, покрыть себя и память Ее позором, замазать все, что писал, сбежать. Но если бы болезнь смертная, скорая! Нет, хочу умереть хотя бы под отсветом Родины. И меня тянет на окраину. Но один не могу. Ведь эти 2 мес<яца> меня в родную стихию опустили, почти — и вырвали, и бросили — в пустоту.

Если бы Она была со мной — осталась бы она, решили бы переехать, знаю. — Ивик сегодня у меня, но он — не мой — и — далекий. Хороший, да, но ему не так понятно. Если бы Сережа был!

Говорили Вы — надо жить! Нечем, изжито все. Мне стыдно, что я еще ем, сплю. Простите за все это уныние. Меня Господь покинул. Я зову Олю — нет ее, близко нет. Не может? Не знаю. Если бы была тут — было бы легко.

Целую, милые, простите.

Ив. Шмелев.

<Приписка:> Утром (16-го) перечитал письмо — нечего прибавить. Одно: не могу в Париже, страшно давит, адская пустота, что Вы скажете — уехать, перевезти Олю — туда?! Оставить в этой пустоте не могу, не хочу!

291

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <18.ХI.1936>

<Открытка>

18. XI. 36

Дорогой Иван Александрович, едва заставил себя написать Вам — нет воли, охоты, все делаю через великое усилие, нет повода быть, а о «жить» и говорить не могу. Тоска смертная, живу — обманываю себя, кручусь, да еще люди дергают, — все что-то не доделано (смотрите и что напис<ано> опрокинуто [240]). Такие часы-дни бывают — вот он, ад-то на земле. И молитва редко-редко дает облегчение. Я Вам писал б<ольшое> письмо, по приезде, ждал — ответите. Но понимаю — заняты Вы, как никто.

Вот, надо мне в Ригу, книжку какую-то дать, составить, расквитаться. «Пути» Возр<ождение> зацепило, не смогу отбить, мал<енькое> изменение внесли в договор, будут платить не с 401, а с 301 экз. Сегодня пришла нем<ецко>-швейц<арская> «Няня», — никак не отозвался, будто и не мое, ненужное. Изжит я, насыщен, satis! [241] — Да, вот о чем. Пожалуйста, пришлите мне те листы с наметками и оттиски, кот<орые> я оставил Вам: Панорама, Туман, Зеркальце и проч., из Илл<юстрированной> Рос<сии> также. М<ожет> б<ыть> что составлю для Риги, — заставлю себя, надо выполнить обещание. Работать нет воли. Деть себя не знаю куда. Милый, не забывайте, один, совс<ем> один на земле. И Олечку не вижу во сне, недостоин я видеть ее — д<олжно> б<ыть>. Поцелуйте Нат<алию> Ник<олаевну>. Роза В<аша> посажена на мог<иле>. Лампада.

Ваш И. Ш.

<Приписка:> Поду-мать! И уход, был при няне-друге, а вот брошен на пустыре, будто младенец, брошен в холод и ночь.

Обнимаю Вас, милые! Ив. Шмелев.

<Адрес И. А. Ильина:>

Herrn Professor Dr. — I. Ilyin