Переписка двух Иванов (1935 — 1946). Книга 2

280

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <16.VII.1936>

1936 VII 16

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Я получил Ваше долго-жданное письмо с запозданием. Мне переслали его сюда, в Баварию, но почему-то не сразу. К седьмому июля мне удалось, наконец, получить часть заработанных денег, и мы уехали на несколько недель отдохнуть (Gauting bei München, Gartenpromenade 15 bei Durnowo).

Я читал и перечитывал Ваше письмо со слезами на глазах. И, Боже мой, чего бы я не дал, чтобы тогда, в мучительные часы, быть с Вами... Но пространство и время — страшные, неумолимые вещи. И только дух должен и может сказать Вам, до какой степени мы Вас любим и разделяем Ваше горе.

Каждый день, как я мысленно с Вами, я вспоминаю чудесное стихотворение Жуковского, коего шиллеровский «оригинал» не достигает и половины совершенства «перевода». Вы помните «Голос с того света».

«Не узнавай, куда я путь склонила, В какой предел из мира перешла... О друг, я все земное совершила, Я на земле любила и жила. Нашла ли их? Сбылись ли ожиданья? Без страха верь: обмана сердцу нет. Сбылося все. Я в стороне свиданья. И знаю здесь, сколь ваш прекрасен свет. Друг! На земле великое не тщетно. Будь тверд, а здесь тебе не изменят! О, милый, здесь не будет безответно Ничто, ничто — ни мысль, ни вздох, ни взгляд. Не унывай! Минувшее с тобою. Незрима я, но в мире мы одном. Будь верен мне прекрасною душою, Сверши один начатое вдвоем<»>.

Я цитирую на память; может быть что-нибудь не точно. Но лучше, утешительнее, проникновеннее и подлиннее кто скажет?

Мы оба в этом году как-то особенно утомлены. И отдых мой еще не начинался. Сегодня 16-е, а я все погоняю, пишу и не могу распрячься...

Дорогой мой! Если решите ехать в Латвию, то бросьте нам хоть открыточку. Я не думаю, чтобы мы появились в Берлине ранее сентября.

Возрождение? Неужели окончило дни совсем!? Это неизмеримый удар по русскому национальному делу.

Мы оба душевно Вас обнимаем и с светлой горестью думаем об Ольге Александровне. Господи, как чудесны, как духовно благоуханны, как прекрасны и утешительны в своем жертвенном смирении следы, оставленные ею в мире!

Да утешит Вас Господь. Пришлите весточку.

Ваш И. Ильин.

Кто ходит за Вами? Кто бережет и кормит Вас?

1936. VII. 16.

Gauting bei München.

Gartenpromenade 15 bei Durnovo.

РS. Дорогой мой!

Пожалуйста, исправьте безобразные опечатки в статье «Св<ятая> Русь».

Столбец 1. — это не преувеличение

2. — лишний раз «слова»

3. — не приказать — а показать

не благородной — а благодарной

5. к богомыслию

6. верующему

Но потому, что в ней.

7. приближаться

жаждою

богомольи

8. над скворешней

9. после «прелесть его молитвы» — пропущена целая строка о Боге {5}) — восстановить смогу только в Берлине

10. поведанного — вздор — надо справиться!

Что это за перепищики и наборштчики?!

Примечания к Лету Господню:

1) стр. 22 вверху — строка сверху шестая — «от Горкина» — от не нужно — в предложении оно второе «от» — по стилю и смыслу понятно и без него «Тень Горкина».

2) стр. 28 — почему же это атрибут «поокиванья» передался Василию Васильевичу Косому? Это привилегия Горкина — и я предлагаю лишить Косого этой привилегии. То же самое попадается еще на стр. 175 вверху.

3) стр. 57 «боятся, что срежет барки» — барки были уже срезаны на стр. 53 и сл. сл. в предшествующей главе — здесь это сухое напоминание чуть-чуть расхолаживает и зря дразнит. Остаток фельетонной разрозненности.

4) стр. 59. Сверху — о Горкине — Горкин не нуждается в этой рекомендации — мы его все уже знаем — это остаточек фельетонной разрозненности.

5) стр. 66 — а где же медаль у Горкина на шее? Хочется видеть любимца во всей красе!

6) стр. 68 и 76 дважды Христосованье —

а) с гармошками

в) без гармошек

и разгавливанье рабочих — два раза — не координировано в смысле расположения событий и материала, а потому у читателя постепенно распадается строй симфонического последования.

7) стр. 69 вверху — срв. 65 — два яичка от отца — золотое и фарфоровое — это так и надо?

8) стр. 77 — вверху — «старший приказчик» — Вас<иль> Вас<илич> — помилуйте, да мы его наизусть знаем, что же Вы нас опять знакомите?

9) 107. Опять два ознакомления с Горкиным — да он у нас давно уж запазушный, родной!

10) Рождество — тон, о коем Вы писали, иной — огорчает, шокирует; это писано на века — не надо нас ставить на точку зрения милого эмигрантика — это не симфонично в смысле структуры художеств<енного> акта.

verte [230]

11) стр. 139 — не Вухохоль, а Выхухоль — опечатка.

281

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <31.VII.1936>

<Открытка>

1 1/2 ночи на 31-ое — VII

Boulogne/S.

Дорогие, завтра 40-ой день. Все слилось, я в пустоте, кручусь, ищу опоры. Оля со мной, я это к<ак> б<удто> слышу. Живу — ?! В пустоте. Но она — при мне. Только — для чего это длится? Ведь — один, здесь-то. Пробую попасть в Латвию. Остановлюсь на 2 дня у Горного. Вас не увижу. М<ожет> б<ыть> что-то найду — в монастырях, в людях — что-то говорит — поезжай. М<ожет> б<ыть> Оля говорит мне? Без — нее-то! Мне страшно, мне больно. Друзья — немногие — не покидают. Часто вижу притчу о милосердн<ом> Самарянине! Да!! Все еще — учим жизнь. Для чего я остался? Все, все — ненужно. — Ваше письмо, какие слова Жук<овского>?!! Не знал. Один, в пустой квартире. Это мне кара послана. Все испей! Пью. Требую — зачем, за что все э-то?! Нет сил писать п<ись>ма. А как же продолжать все незавершенное. Господи, за что?! Ведь ни-кого. Соберусь с духом и все сожгу. Не-кому, не для кого. Ив пробыл со мной неделю, с неделю уехал к отцу в Прагу. Кидаюсь от книги к книге — ничего не нахожу. Вот, к Клим<ову> приедет Теодорович, [231] с ним увижусь. Монастыри увижу. Ищу старца. Найду ли?

Прощайте, целую Вас обоих, милые. Господи, скорей бы за ней. Одно утешение: могилка для двоих. Завтра еду к ней.

Ваш Ив. Шмелев.

<Приписка:> Мне не легче. Полное опустошение, тупость, отчаяние. Вчера — выл, зверем выл в пустой квартире. Молитва облегчает, как-то отупляет. Вера — я силой ее тяну, — не поднимает душу. Все — рухнуло. Страшно за читателей моих, не смею, а то бы... — самовольно ушел. В этом — ужас: привязал себя, сам! Не смею!..

Выеду, каж<ется>, числа 6–7-го III. [232]

<Адрес И. С. Шмелева:>

Mr. Iwane Chmelof

2. Bd. De la Republique

Boulogne (Seine)

Frankreich. France.

<Адрес И. А. Ильина:>

Herr Professor Dr. I. Ilyin,

Gauting bei Munchen.

Gartenpromenade, 15

bei Herrn Durnowo.

Allemagne

282

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <13.VIII.1936>

13. VIII. 36.

Inčukalns и т. д.

Дорогой Иван Александрович,

Святая моя Оля довела меня сюда, — да, я это знаю. Я чувствовал это все эти недели, когда безвольно преодолел все трудности сборов, визы, хождений, мытарств, движений, препон, бессонных ночей. Как во сне — Берлин, Горный, ласка, — как товар везли меня, и вот я здесь, в лесах Латвии, у друзей, в холе, ласковости... Но зачем мне все это — теперь?! Не знаю. Скучно, больно мне быть вдали от ее могилки. Там я метался от квартиры на кладбище, захаживал, заглушал себя. Здесь... — будто под Серпуховом, у Владычного Моря, когда мы жили, юные в 1898 году — 38 лет тому! — на даче, Сереже было 2 1/2 года. Так похоже — и так больно. Тогда все было полно, — здесь так пусто. Тогда — вся жизнь впереди. Здесь — все ушло, все. Нет цели, нет воли жить. Работа — не могу думать, — для чего, кого? Я опустошен, и во мне все рассыпалось. Я теряю Бога. Ищу опоры, упора — нет его. Я — в пространстве, в бесцельности. Что буду делать — не знаю. Сегодня 53-й день — все то же. Я не могу поверить, что ее уже нет, что она так и не вернется. Я заматывал себя обманными, призрачными беганьями. Здесь — тишина, и я — на месте, и не могу заматываться. На самообмане долго не удержишься. Есть, чтобы опять есть завтра... — что это? Бессмыслие. Как, как мне найти веру и цель? Не знаю, и все, что я писал, опустело для меня. М<ожет> б<ыть> съезжу в Печ<ерский> мон<астырь>. Но всюду визы, всюду деньги, напряжение воли, а я — бессилен. Не знаю. Климовы — чудесны, нежны. И все ласковые, трогательные. Но теперь, без Оли, мне это в тягость, в укор, в боль. Она имела все права на это, она и только она. Где, где Она, моя вечная Оля? Иногда я ее чувствую. Но я ни разу (!) не видел Ее во сне! Почему? Мне Фондам<инс>кий [233] говорил (он потерял любимую жену), что он 1/2 года не видал, а теперь видит почти кажд<ую> ночь. Я — в тоске. — У Горного был 2 дня, здесь с вечера 10-го. Поеду ли в Печоры — не знаю. Хочу домой, к ее могилке. Я все устроил, она — в цветах. Много было «знаков», и порой мне чувствовалось, что она со мной... Вы замолкли, а как нужен был мне Ваш голос! И знаете, в эти недели я часто видел притчу о милос<ердном> Самарянине. Меня утешали чужие, да, чужие, многие. Вы утешали меня, да — и Вы чувствовали себя в этом — бессильным. Да чем же, да как же в отдалении можно утешить? Чужие меня тщились утешить взглядом, слезами. Да, М. Вишняк — плакал со мной. И Фондам<инский> — плакал. А Сем<енов> и Гук<асов> даже не почтили память Светлой моей. Но... не от таких же — почитание памяти. Но — сухость, жесткость наших национ<альных> — даже в беспамятстве моем — мне кололи сердце. Как я — дальше — не знаю. Зачем я здесь — не знаю. Я автоматич<ески> к<ак> б<удто> завершаю задуманное когда-то с Ней вместе. К<ак> б<удто> так надо. Погляжу, что дальше. Если бы не опасение, что зачеркну все мое, соблазню многих добрых, моих читателей — я бы... все кончил, ушел. Этого я не смею. Этим я оскорбил, надругался бы над Ней, над моей Олей, которая отдала всю жизнь — на это, на мое... самообманыванье?

Вы все поймете. Обнимаю Вас, целую Вас и добрую Наталию Николаевну. Здесь — воистину благоговение перед Вами обоими, — культ — благоговение.

Ив. Шмелев.

<Приписка:> Я — в ветре пушинка.

283

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <27.VIII.1936>

27. 8. 36 (четверг)

Inčukalns, у Климовых

Дорогие, милые, родные,

Наталия Николаевна и Иван Александрович,

Что забыли? Здоровы ли Вы? Нет часа, когда бы не вспоминали мы все здесь о Вас, — и особенно грустно мне, что какой-то... рок? — не хочет как бы, и всячески мешает встрече и даже обмену письменному. Мне здесь хорошо, поскольку мож<ет> б<ыть> «хорошо» человеку без опоры, без души, ибо вынута из меня душа. Все режет укором, болью, всякая ласковость, всякое слово приветное. Нет Ее — единственной, незаменимой, вечной. Каждый глоток укор: без Оли! Почти родная природа, горестное воспоминание и боль, и укор: не уберег, не удумал! За все эти 20 лет отдыха не дал. И вот — отнята, ушла, и улыбка горести так и осталась на ее истомленном лице, — и ты один, один, до конца — скорей бы! И вот, особенно горько, — и как бы укор и укол: в прошл<ом> году, когда была Она, — мне родная как будто Югославия не смогла устроить поездку-отдых. А теперь — маленькая — и не славянская Латвия — дарит вниманием, радушны и просты ее писатели и лица официальные (не говорю уже о читателях, о своих) братски облегчают пребывание. Что же это значит? Нет пророка во отечестве своем?! И как же часто с горечью — и радостн<ым> содроганием — вспом<инаю> притчу о милосердн<ом> Самарянине.

Здесь все трогательны, природа, люди. Неужели будет разочарование? «Возр<ождение>» показало мне себя, — вот тебе за твое, «национальное»! А те, кто был хладен ко мне, когда меня еще не ударило, ныне — (и какая им от сего выгода!) чутки и ласковы.