Переписка двух Иванов (1935 — 1946). Книга 2

10. VI. 36.

Булонь на С<ене>

Дорогой, милый Иван Александрович,

Раз уж я выдвигаюсь — значит, что... будет перемен большой. Так мне на роду писано. 14-й год не выдвигался. А тут еще с зимы стало свербить в моих «подвалах», и я стал, как таракан... по-о-лзу. О сем прочтете в посл<едней> гл<аве> «Пут<ей> Неб<есных>» — там тоже Даринька моя поползла... Сегодня опять стал получать газету правильно, а то приходилось ездить за ней в Елис<ейские> Поля — вон куда-а! И Вы получите. Только один четверг 4-го не выходила.

А я вот к чему, вдогон понедельн<икову> п<ись>му. Был сегодня в казне и узнал, что нансена получу завтра-послезавтра, и пришла еще бумага — об этом же. Ныне отпущаеши. Следуя В<ашему> совету, побывал в ген<еральном> конс<ульстве>. Обнадежили, я все сказал, что мне скоро надо выезжать, дней через 12. Показал, кто я, человек неподозрительный, самостоятельный, прошусь на недельку — друзей повидать, себя показать, по Тиргартену погулять. Ведь зимой 22–23-го мы как очумелые ходили, пришибленные. Теперь тоже немножко как бы онемелые, но с опытом заграничной выдержки, культу-ры, равенства, братства, свобо-ды... — одно удовольствие. Выучился с носовым платком обращаться, а то ведь прямо Ванюха был, а теперь я свободный гражданин вселенной. И думаю: да как же это я только с одним светом в окошке сижу, когда кругом такое просвещение. Надо поехать, статья подходящая и... «слышится в этом нужда настоящая» — цитирую из Некрасова. Вот пальто хочу купить, где подешевле, в Риге, где же. Думаю от Пуары взять, что в Тампль... выворачивают там здорово. Спрашиваю Вас, какие сведения практич<еские> надо иметь, чтобы мне не обессилить себя. Могу ли взять несколько валюты? Увы — только не-сколько. Могу ли туземной, нашей? Еду в Латвию, до осени. Пожалуй, окунями буду там держаться, а в случае неустойки — ахну обратно в нашу теплую Булонь, где теперь чудесное хоровое пение, и мы, так сказать, под высокой рукой плялиталиата. Но высокая рука, см. физику Краевича, «о падении тела», — закон незыблемый. Но... может б<ыть> попробую ухитриться, чтобы меня пригласили в Лондон — читать в доме О<бщест>ва Рус<ских> Северян — есть и такие, дом стоил 4 мил. фр., а вот соберу ли чего в миллионном доме — ? Полечу на ероплане даже, лишь бы читнуть — и защеку. В-вот. Отсюда Вам все понятно. Георгий Евг<еньевич> обнадеживает. Да я не боюсь, я вроде с О<льгой> А<лександровной> — улитки, ссыхаюсь и рассыхаюсь. Только вот лекарства меня разоряют... чуть было не заболел, опять. Не писал Вам, а ка-ак напугался! Стало... позывать, с начала мая... Перекурил, работой передурил. Беру машинку. Скажите, что надо сделать, чтобы мою машинку не обложили при въезде? Ведь это мое орудие перепроизводства. Взять какую-нибудь грамотку, от кого? Посоветуйте, и я спрошу здесь. Ежели скрипач едет со скрипкой на гастроли, неужто пла-тить? Тогда не возьму. Но тогда как же, напрокат? Ладно, устроится. Если будет задержка, пришлю депешу, одно слово — затрудняюсь ехать, т. е. — надо поручиться, что ли, за меня. Но думаю, что затруднений не встретится, я подробно объяснил о себе в генер<альном> конс<ульстве>, что только на 8 дней, проездом, ибо еще к тому же и скидка на жел<езной> дор<оге> делается. И все-таки я же турист, т. е. полезный член общества, а не пенсионер нежелательный, объедать никого не собираюсь. Предполагаю выехать, если не будет задержек, 24-го, самое позднее 26-го. Пожалуйста, Вы много ездили, дайте благие указания практич<еского> свойства. Сколько могу марок взять — какие-то туристич<еские> есть? Ничего я не понимаю, ведь — все сиднем сидел.

Кажется, все. Если можно устроить чтение — похлопочите, если нельзя — то м<ожет> б<ыть> мне лучше и не заезжать? Боюсь прогореть. Да так хочется заехать! Все равно, потрачусь, как-нибудь обернусь с латв<ийским> житьем. Буду писать в «Возр<ождение>», чего-нибудь заработаю. Боязно ехать: сейчас О<льга> А<лександровна> вернулась от доктора Серова: в разрез с Аитовым [213] он нашел склероз аорты или сосудов около аорты, очевидно, они расширены и давят на нервы, оттого боли в груди, при ходьбе. И я страшусь, Господи, да что это я надумал выдвигаться? Хотя м<ожет> б<ыть> О<льга> А<лександровна> на воздухе, без работы, отдохнет... Она никогда не отдыхала, бедная моя. М<ожет> б<ыть> в Берл<ине> посовет<уемся> с доктором важным для О<льги> А<лександровны>? Целую-ем [214] Вас обоих.

Ваш Иван Помнящий.

274

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <16.VI.1936>

Дорогой Иван Сергеевич!

Наконец-то весть от Вас. Слава Богу! Г<еоргий> [215] написал уже Вам. Подтверждаю и добавляю.

1) «Машинку с собою» — не таможнюют. Разве совсем новая, не употребленная. Но таковой нет. Будьте покойны. {3}

2) Валюты можете взять с собою — не немецкой — сколько хотите. Однако: чтобы иметь право не только ввезти ее, но и вывезти — надо ее предъявить на границе опрашивающему чиновнику. Он даст квитанцию: ввез столько-то, такой-то валюты. По ней же при выезде из страны можно столько же (или меньше) вывезти. Это просто.

3) Марок немецких можно ввезти серебром (Hartgeld) [216] по 30 марок на человека. И предъявить их. Делать это ненужно. Вы за них переплатите. Если хотите в дороге от Аахена до Берлина иметь тело немецких денег для спокойствия, то купите марок десять. Вы ведь можете в кр<айнем> случае на любой станции любому ж<елезно->д<орожному> кондуктору сказать: «ich habe nur ausländisches Geld». [217] Но это все фантазии.

4) Туристические марки покупаются в Париже у Cook (Opera) или American Express — но в виде Тревелер-чека, по коему Вы можете в Берлине брать у Cook’а или American’-а реальные марки, но не более 50 марок в день. Куда Вам столько?

Если Вы купите 10 серебром и возьмете чек на 50 марок, то и за глаза. Тут будет выступление; тут есть два друга, могущие ссудить в любой момент. Не покупайте лишнего.

5) Вы поедете третьим классом? Тогда спросите в рейзебюро [218] — какой поезд имеет от Кельна третий класс спальный. И закажите два спальных места третьего класса; оплатите их там. Вечером, приехав в Кельн, придя к поезду, отыщите красный вагон Митропа (Mitropa) [219] (прошу без игривых звуковых ассоциаций!) и предъявите Ваш квиток. Немедленно корректнейший проводник отведет Вам Ваше купе. Но спросите себе, покупая билет, два нижних места; третье место, верхнее под потолком, будет душное и жаркое. Оно хорошо только зимой. Устроившись в купе, немедленно отведите проводника в сторону и скажите ему: «viel Reisende? Nein? Wir möchten allein bleiben — ich bin krank». [220] Если он начнет не соглашаться (много едущих!), умолкните и примиритесь. А если он начнет лукаво мигать и успокаивать, дайте ему одну марку. И Вы приедете сюда выспавшимися королями. Прекрасные тюфяки, чистое белье, подушка, полотенце.

Эти спальные добавки стоят по 8 марок с человека, но в смысле нервов, отдыха etc. окупаются 200%.

6) При пребывании здесь семь дней Вы получите колоссальную скидку на жел<елезно->дор<ожный> билет — скидка 60% цены.

Километр здесь стоит в III классе 4 пфеннига. От Аахена до Тильзита сквозь 1443 километра. Это 57 марок 72 пф. за билет. 2 билета 115.44; и вот вместо 115 марок билеты III кл<асса> через всю Германию будут стоить (оба) 45 марок. Из-за одного этого стоит здесь побыть.

7) Вечер Ваш устраивает Союз журналистов (Председатель А. А. Боголепов). {4} Вчера у них было заседание правления. Бурно радуются, что я передал им. Я дал им директивы: расходов, чтобы минимум; продажа билетов — главное с рук; в виду позднего летнего времени напрячь все связи для организационной работы; опростать чистый доход в пользу автора:

Намечен для вечера день 29 июня, понедельник (в воскресенье народ попрет за город). В тяжелые дни мы не верим. Если Вы этот день принимаете, то ответьте обычным письмом. Если нет — то телеграфируйте без подписи одно число: Trente, un, deux. [221]

Этот авион прилетит к Вам завтра утром; 17-го в среду. Если к 5 часам дня не будет телеграммы, то 29-е будет считаться закрепленным числом.

8) Немедленно напишите мне, какая у Вас диета, точно и строго. Всем, кто захочет угощать Вас обедом, будет строго объявлено, чего нельзя. Незапрещенное будет считаться позволенным. В разговор с пансионом эти данные будут строго включены. Пансион постараюсь устроить русский — с гарантией хорошего тона и абсолютным вниманием к каждому желанию. Я бы считал более правильным обедать дома (для отдыха после обеда, а ужинать не дома). Попробую так обусловить с хозяйкой. Приглашающим будет сказано, что вечер длится до 10 1/2, а потом спать. Если Вы захотите пересидеть это время — Ваша власть; а чтобы задерживать не задерживали.

Из Риги мне пишут — все в порядке. Пансион, любовная, бережная встреча, рыболовство etc. Когда познакомитесь с Георгием Евгеньевичем Климовым — увидите себя в руках у умеющего беззаветно любить человека, полюбившего Вас заочно, цельно, по-русски, за Ваш дух. Вы потом просто и дружески говорите ему обо всем — хотелось бы то-то, нельзя ли так-то? Поймите, что у него в городской квартире Ваше письмо на стене висит обрамленное! Все Академическое Общество, возглавляемое им и Романом Мартыновичем Зиле [222] — это гнездо друзей, очень окрепшее за последний год по всей линии. Словом, ббудь-п-койны-с! Сделают все возможное. А невозможное — тоже сделают! В прошлом году за сентябрь-ноябрь я их уже научил тому, что невозможное осуществимо. Теперь они этому поверили. Расспросите Георгия, как мы вели борьбу — за мою визу, за мои лекции. И чем все это кончилось. Словом — ббудь-п-койны-с!

До свидания, дорогой! Я и тут принимаю все возможные меры. Увидимся — наговоримся!

Ну вот и все.

1936. VI. 16

Ваш душою и духом И.

275

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <20.VI.1936>

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

1) После моего авиона известий от Вас не было. Зал на 29 снят, билеты печатаются. Распоряжения даны по всей линии. Очень надеюсь, что все пройдет хорошо.

2) Пожалуйста известите меня лаконично, что у Вас все идет гладко и что билеты взяты Вами на такое-то число. С тревогой жду этого известия. Само собой разумеется, что мы встретим Вас на перроне вокзала.

3) Если есть какая-нибудь возможность, то умолятельски умоляю Вас — загребите в Возрождении сию гонорарную сумму и привезите ее сюда, отметив на границе, как я Вам писал. Само собой разумеется, что я немедленно обращу ее здесь в немецкие марки. На мне долг, который очень тяготит меня, ибо кредитор — хам.

Жду, жду, жду вестей. В июле напишу в Возр<ождение> о Няне. [223]

Обнимаю.

20/VI/1936

Ваш ИАИ.

<Приписка:> Одновременно написал о том же Семенову, прося его содействия.

<Приложение:> В контору газеты Возрождение

Милостивые Государи!

Письмом от 4 мая Вы известили меня, что мне причитается гонорар в сумме 285.25 франков и что эта сумма одновременно переводится мне почтой. С тех <пор> прошло семь недель, и я не получил ничего. Ваш представитель здесь проф. А. А. Боголепов уже доводил об этом до Вашего сведения по моей просьбе.

Ныне покорнейше прошу Вас выплатить эту сумму Вашему сотруднику Ивану Сергеевичу Шмелеву, который передаст Вам настоящее мое письмо. Это письмо в его руках прошу рассматривать как доверенность от меня на получение этих денег. Подпись его в расписке о получении мною признается и подтверждается заранее.

С совершенным уважением

1936. VI. 20.

Профессор Иван Александрович Ильин

Берлин. Berlin Sodener Str. 36. III

276

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <21.VI.1936>

21. VI. 36

Булонь на С<ене>

Родной, милый Иван Александрович,

Оба Ваши «по воздуху» получил, первое — как по сухопутью, на 3-й д<ень>. Все сделаю, постараюсь, если не удастся спешно, все равно я привезу! — а после получу. Благодарю Вас за все, что сделали и делаете для меня, у меня нет слов, а внутри. Сегодня О<льге> А<лександровне> хуже, вернулась с улицы, не могла дойти до рынка, — бо-ли, боли в груди. Два доктора противоречат, сегодня буд<ет> 3-й. Но это все кустари, надо ее показать знатоку. Вот, напрягши все силы, довезу ее до Берлина. Поездка моя, при этих невзгодах, ломается. Мне теперь не до Латвии, не до монастырей... — ведь у меня все в О<льге> А<лександровне>. Она меня всю жизнь нянчила, я посл<еднее> время бился, не хотел позволять ей работать, но... что поделаешь, когда это еще больше ее волнует! Не знаю, что будет. Вчера не было болей, мы ожили чуть, а сегодня... И я мечтал, что она в Латвии может три мес<яца> отдохнуть, ни-чего не делать... — дышать. А теперь и дышать больно, над сердцем точка, и от нее в руку, левую, в спину, — она говор<ит> — д<олжно> б<ыть> ревмат<изм>. Все так говорят, больные грудн<ой> ангиной. Давление крови — около 16. Есть же средства лечения?! Чего бы ни стоило, я добьюсь диагноза у специалистов и возможного лечения. Здесь не медики, а черт их... Правда, франц<узским> спец<иалистам> не показывалась она, сопротивлялась. Че-го мне стоило упросить ее поехать к Аитову, который... соверш<енно> ошибся, заявив, что сердце и все здорово, и дал лекарство, которое сейчас же другой докт<ор> — с ужасом отменил. Нашел, что арт<ерио>-склер<оз>, прописал иод... и только! Собак нынче лечат внимательней. У меня голова отваливается, много надо еще сделать. Виза из Латв<ии> пришла по телеграфу. В герм<анском> конс<ульстве> сказали — не задержим, завтра еду. Приедем, — во всяк<ом> случае, я должен хоть один приехать, хоть на два дня, чтобы не сорвать вечера, Бог с ним. Так все сложилось, как испытание. 14 л<ет> не выдвигались. Выдвинуться задумали — на, тебе! Вернулась Оля с воздуха, пока я бегал на рынок и к доктору, она уже отдышалась, о-пять — у печки, боли, говорит, кончились, только слабость. Уложить себя не дозволяет, а доказывает что — расстроится. А надо еще ехать — пальто ей купить, не в чем в люди показаться... все-таки — парижа-не, ч<е>рт возьми! И теперь для нас, с неврастенией нашей лихой, всякое дело — страх и гора великая. А я-то думал хоть отдых короткий заработать на двоих, и люди так нежно отозвались. И Вы, и милый Климов, и Земмеринг, [224] и Рихард Берзинь... [225] многие.

Перерыв... Был докт<ор> Чекунов. Всё боли. Нашел, что несомн<енно> признаки гр<удной> ж<а>б<ы>, дал особый иод, германский, дал еще «тринитрит», от болей. Говор<ит>, что это мож<ет> годами длиться. Но у ней уж и то го-ды... и все хуже. После доктора — уже нестерпимые боли. Я дал ей шарик «тринитрита», насилу приняла, сжевала... — через 6–7 мин. боли постеп<енно> кончились. Теперь, прошло часа три, — нет бол<ей>. Я уж ей объявил — пошлю телегр<амму> И<вану> А<лександровичу> — ведь нельзя ехать, ну, что мы в чужих краях, да боли будут — это ад. Нет, нельзя так, мы должны поехать! Ну, что я сделаю... а волновать страшусь. По мне — ни-куда бы не поехал, умолял бы простить меня за эту хлопотню впустую. Она говорит: а здесь-то... все то же, жара, духота, работа... и тебе надо вздохнуть. А я так устал, а эти дни надо везде бегать, покупать, да заблудишься в дороге, без языка, да не на тот поезд попадешь... а если опять припадок болей...! Еду, как на голгофу. И сам-то — как на комариных ножках. Ни-чего не знаю, кааак доберемся, что с нами станется. Если в Берл<ине> будет плохо, взяв совет у доктора-специалиста, вернусь домой. Пусть все пропадает, все эти траты, — так уж на роду написано — мытариться. Виноват перед Вами. — «Возр<ождение>» сегодня не появилось — ? Д<олжно> б<ыть> нажимают, не знаю толком, что «П<оследние> Новости>» вышли. Очев<идно>, рабочие не хот<ят> набирать. Чья-то работа тут. До-жимают. Завтра м<ожет> б<ыть> удастся зайти в газету.

Боюсь, что придется пересаживаться в пути, из — Ваш<его> письма вижу, что надо где-то «подходить к друг<ому> поезду», для спанья. А это нам зарез. Мы потеряемся. И не до спанья нам. И ка-ак я буду читать... это казнь! Я весь разбит. Если не случится ничего, д<олжны> выехать самое позднее — субботу. Но найду ли билеты? Простите: я совс<ем> расстроен, нет сил писать. Обнимаю. Поцелуйте от нас горевых Н<аталию> Н<иколаевну>.

Ваш Ив. Шмелев.

А как я мечтал о лете и об отдыхе для О<льги> А<лександровны>! Пора кончаться обоим.

<Приписка:> Какая еда моя! Яйцо свежее всм<ятку>, молоко кипяч<еное> — мясо grille, только, сметана, творог, овсянка на молоке, ничего с прожар<енным> маслом, яд! Ни копч<еного>, ни соли... совсем! Ни вина, ни кофе, бискоты, мягк<ий> хлеб запрещен. Вар<еное> картоф<ельное> пюре.

277

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <22.VI.1936>

<Телеграмма>

22. 06. 36.

EPOUSE GRAVEMENT MALADE IMPOSSIBLE PARTIR CHMELEFF [226] =

<Адрес И. А. Ильина:>

ILYIN 36 SODENERSTRASS BERLIN =

<Открытка>

22. 06. 36.

Дорогие, не могу не известить Вас.

Оля умерла сегодня в 1 1/2 ч. дня, после приступа сердца (грудной жабы).

Помолитесь за нее. Мне больно, но я постараюсь додержаться до конца.

Ваш Ив. Шмелев.

278

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <24.VI.1936>

24 июня 1936

Милый и дорогой друг!

Мы оба сражены вестью о кончине Ольги Александровны. Господи, мы все в руке Твоей! Каждым мигом, каждым дыханием, каждым намерением нашим! Милый мой! Мы всей душой с Вами. Делим Ваше горе и Ваши слезы. Обнимаем Вас. Молимся за Вас. Да пошлет Вам Господь силы и веры, ведения и видения Своего в эти часы земной, не духовной, но сколь же горькой, сиротеющей разлуки!

С самого мига, как прочел Ваши строки, потрясенный дух мой залит слезами.

Ваши в любви, братстве и горе

Н. Ильина И. А. Ильин. [227]

Не заботьтесь о здешней лекции. Мы все уладили и отменили. Ради Господа, не оставляйте нас без известий! Деньги из Возрождения только что пришли, простите, не беспокойтесь!

279

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <3.VII.1936>

3. VII. 36.

Boulogne /Seine

Дорогой, милый Иван Александрович,

Дорогая Наталия Николаевна,

Нет у меня сил писать все, это первое письмо Вам пишу. М<ожет> б<ыть> Бог даст — свидимся, и я расскажу Вам все, — всего не напишешь.

Болезнь Олечки давно сказывалась, и я во всем виноват: давно надо было, со всей настойчивостью, отнять у ней работу по хозяйству, свозить ее к лучшему доктору, профессору, а не довольствоваться нашими кустарями, кот<орые> забыли свое ремесло, ничему не учились здесь. Еще 3-и года тому Олечка жаловалась, что у ней — на воздухе! — сжимает грудь, боль над сердцем. Обычные доктора — в том числе и франц<узский> д<окто>р в Capbreton’е, — не придали значения — возм<ожно>, что это от гланд (ожог от смазыв<ания> горла крепк<им> иодом!) — пройдет. Наш друг, др. Серов, говорил в пр<ошлом> году (и просвечивал!), что есть небольшое расширение аорты, что надо иодистое лечение. Принимала иоды, но бронхит часто прерывал это лечение. Я, захваченный работой, — будь она проклята! — только порывался и бессильно умолял лечиться, отдавать белье прачке, отдыхать днем... Она не позволяла мне даже посуду мыть, и я делал это украдкой, — правда, редко. Наконец мес<яца> 4–5 тому, боли стали повторяться и дома. Собираясь за границу, я настоял поехать к докт. Аитову (его хвалили). Олечка и тут сопротивлялась, но я уже сговорился с dr., и 8-го июля мы поехали. И что же сказал этот докт<ор>! — а он им<еет> все права франц<узского> врача, получил свое образов<ание> в Париже! — Никакого артериосклероза, а ему был показан рисунок расширен<ной> аорты! — никакой грудной жабы, давление — 16, «сердце молодой женщины 35–40 л.»! Никакого иодист<ого> лечения не требуется, ехать можно... это, просто, «нервные спазмы» — и дал средство против спазм. Жена не хотела принимать этого ср<едства>. Я настаивал. Два дня принимала — и стало хуже. Через 2 дня (10 VI) я обратился к Серову. Тот решительно отменил и сказал, что сам позвонит Аитову. Нашел, что сердце слабовато, повез Олечку в рус<скую> клинику, опять просвечивал и нашел, что и в пр<ошлом> году: т. е., явления артер<ио>-склер<отического> ослабл<ения> мускулов сердца, но... угрожающего нет, надо иодистое лечение (Олечка опять уже недели три принимала иод), а для укрепления сердца... ка-пли валер<иановые> + ландышев<ые> и что-то еще (Сиротининский рецепт) — слов<ом>, пустяки дал. Никто из них не прописал хотя бы trinitrine, для расшир<ения> сосудов.

Стали собираться к отъезду. Но я страшился. Я умолял Олечку меньше работать, но она не могла... продолжала. Я, проклятый, весь был в работе и хлопотах отъезда: «там отдохнем». 18-го был у нас в гостях др. Серов с семьей и арт. Кайдановская, приехали около 10 веч. и сидели до 12! И доктор это позволил себе, зная сердце Олечки! Она угощала, хлопотала. В пятницу 19-го — были боли, приходящие, давал ей капли и уже уговаривал пока отложить отъезд. (Я Вам писал, к<а>к Олечка устала). Я умолял ее не ходить на базар, (сколько раз я умолял!) я просил дать мне эту работу, это же для меня только прогулка. Она меня оберегала; она все на себя взвалила! В субботу 20-го она пошла на базар, я поехал в герм<анское> конс<ульство>, поспешил встретить ее у базара, нашел, отнял у нее сумку. В это день она совс<ем> не чув<ствовала> болей. Я нашел сам<ый> лучший иод<истый> препарат, рекоменд<ованный> швейц<арскими> и франц<узскими> профессорами (higiodine dr. Martinet) на малаге, и сам вместе с ней принимал. Она себя изматывала работой по дому (чистота!), стряпней и — стиркой! Она таяла, а я... попускал. Я не смел, боялся настаивать: это ее только расстраивало. И я в отчаянии махал рукой и — окунался в работу, забывался. Ждал — вот уедем — и отдохнет она 4 мес. И страшился. Раза два за эти 2 года она говорила мне: «Я тебе не доставлю мучений, хлопот, ухода за мной: я буду недолго болеть, и умру сразу». И еще, месяца за 2 до конца: «я чувствую, что скоро умру». Я плакал, только. В себе плакал. Много сил положила она и на Ива, — обшивала его, готовила пищу (ибо для меня особ<ая> пища, режим), сама ела мало, скудно. Я просил ее — да посиди, поешь спокойно, ляг после еды, хоть на час... Нет, она с утра до 5 ч. дня — на ногах. Посидит часок с газетой в креслице в кухне — и снова, до 12 ч. ночи! А я... писал... — В воскрес<енье> 21-го с утра ушла на базар. Ив д<олжен> б<ыл> через 1/2 ч. пойти к ней, чтобы нести покупки. Через 1/2 ч. она вернулась... с пустой сумкой! Дорогой схватил приступ болей и до слюны. Она посидела в лавке, и... и тут не села в tram, [228] а пришла пешком... Я поехал за доктором... Чекуновым (будь он проклят!). В 2 ч. был Чек<унов>. Нашел: давл<ение> 15, признаки гр<удной> жабы, артер-склероза. Дал горошину trinitrine’а. Через 10 м. боли утихли. Обещал завтра (22-го) приехать, оставил 3 пилюльки trinitr<ine’а>. В 5 ч. я дал ей одну. Боли опять прошли. Весь остаток дня — не было. Олечка напис<ала> письмо племяннице и отправила его с Ив, кот<орый> уход<ил> домой к матери. Писала: вот, отдохну 3 мес. в Латвии, и вернусь прежней тёть-Олечкой. Легли хорошо, без болей, в 1-ом часу (!). Я умолял ее, на коленях, лаская и плача, чтобы она разрешила телеграф<ировать> Вам об отмене чтения. Говорил — погодим 3–4 нед<ели>, полечись, полежи, и тогда, когда боли пройдут, поедем, иначе я не могу, я не поеду, это — безумие. Она, наконец, сдалась: ну, завтра посмотрим. Ночь спала хорошо. Встала в 8 ч. Боли. Съела пилюлю. Я побежал за Чек<уновым>. Тут начин<ается> преступление. Я потерял голову. Чекунов, чтобы погасить боли, впрыснул Олечке 2 раза «пантонон» (это что-то от морфия). Я не знал, что это. С одного впрыскив<ания> она не задремала. Он — 2-ой раз! И — на 2 1/2 часа уехал, велев вызвать сес<тру> мил<осердия>. И, кажется, (темное дело) наказал ей еще... впрыснуть! Она увер<яет,> что не впрыснула, а впрысн<ула> камфору. — Я помчался за лекарствами. В 12 ч. дня — были вызв<аны> плем<янница> и друзья — у Ол<ечки> стали холодеть руки и ноги, страшн<ый> хол<одный> пот. За 1/2 ч. она говор<ит> племя<нни>це: Ваня ничего еще не ел, накормите его, а то он опять заболеет. И еще: мне дышать не трудно, но после впрыскиваний мне стало хуже, я как одурманенная.. Была рвота. Надо сказать, что она не выносила наркотиков. От Даверова порошка — еще в молодости — с ней был обморок, и я насилу привел в чувство. Dr. не спросил, как она выносит морфий. Я не знал, пантонон — что-то от морфия. Она впала в бесчувствие. Прикладывали бутылки... сестра мил<осердия> растерялась... доктора, скорей доктора... Найденный фр<анцузский> доктор сказал — умерла. Чекун<ов> явился через час после кончины. Сказал — закупорка серд<ечного> сос<уда>. Он ее убил. Так я чувствую. Сердце уснуло. Сердце не выдержало. Ее можно было спасти...

Я не могу писать. Тут надо говорить, часы. И я все расскажу вам. Я б<ыл> к<а>к окаменевший. Потом... много, много. Я добился, чтобы не запечатывали до среды, утра. Молился, целовал ее. Смотрел, запоминал. Просил — в перв<ый> же день — снять портрет уснувшей. Она была — чудесна. В гробу, в венчике, в лилиях, она была — царица. Все это сказали. Читали псалтырь. Читал и я над ней — и всю ночь глядел и целовал хол<одный> лобик. Не могу. Ее хоронили за городом, в St. Genev<ieve> de Bois [229] Четыре раза я был там. Завтра иду. Горят лампадки. Я не могу бросить кварт<иру>. Все — ее. Не трону. До — конца дней, что сил будет. Сколько мне надо сказать Вам! Сколько было знаменательного! чудесного! Она — святая. Это знают — все. Откройте к Римл. XIV гл. 7–18 ст. Это читается 17–30 VI на 9-ый. Так мне ответилось. И на это обр<атил> вним<ание> — священник на могиле, на панихиде. Я плакал эти дни, я каменел. И теперь я — несу. Этого нельзя написать. Когда увидимся, я поплачу и скажу все, все Вам. Не знаю, что буд<ет> дальше. Пис<ать> не могу. Жить... не знаю, как я б<уду> жить. Я несу. Она со мной. Всегда. Навсегда. До конца. Пусто, каменею. Иногда — осияет светом, я чувствую — она. Но не снится, пока. Жду. Помолитесь. Нет сил дальше писать. Все ее, что было на ней — на моей подушке. Со мной. Целую.

Ив. Шмелев.

<Приписка:> Поеду ли — и куда — и когда — не знаю. Климову не писал. Известите его открыткой. Пока при мне Ивик. Он очень хорош. Но скоро должен ехать в Прагу к отцу.

<Приписка:> Не забывайте меня, напишите мне. «Левые» отнеслись ко мне братски трогательно, а наши... ну, Господь с ними.