Эон. Исследования о символике самости

…И будет начало включать в себя продолжение, и начиная с этого года будет организовано самое большое гонение на Христианскую Церковь, подобного которому не было в Африке[208], и будет оно продолжаться до года тысяча семьсот девяносто второго, который будет считаться обновлением века… В это время и в этих странах адская сила выставит против Церкви Иисуса Христа силу врагов его закона. Эта сила будет вторым Антихристом и станет преследовать эту Церковь и ее истинного викария с помощью временных королей, которые из-за своего невежества поддадутся соблазну речей, разящих сильнее, чем меч в руках неразумного… Преследование людей Церкви возьмет свое начало в могуществе Северных Королей, объединившихся с Восточными. И эти гонения будут продолжаться одиннадцать лет или немного меньше, и затем главный Северный Король будет повержен[209].

152 Однако Нострадамус считает, что «Южный правитель» переживет Северного Короля на три года. Он предвидит возвращение язычества («Святая святых, разрушенная язычниками»), сожжение Библии и ужасающую кровавую бойню: «Великие потрясения, подобных коим не случалось со времен основания Церкви христианской». Все «латинские страны» пострадают от них.

153 Существуют определенные исторические предпосылки, которые могли подвигнуть Нострадамуса назвать 1792 год началом нового эона. Например, кардинал Петр д’Альи, опираясь на Альбумасара, пишет в своей «Сoncordantia»[210] о восьмом coniunctio maxima, которое, согласно расчетам, следует ожидать в 1693 г.:

И после этого в 1789 году свершатся десять полных оборотов Сатурна, и случатся они после указанного соединения в течение 97 лет или около того… В таком случае скажем, что если мир до тех пор устоит, о чем ведомо только Богу, то произойдут тогда в мире великие и чудесные изменения и преобразования, особенно в том, что касается законов и религиозных сект, ибо указанное соединение и обращения Сатурна совпадут с обращением вспять верхнего круга, то есть восьмой сферы, а из этого и прочих подобных предпосылок мы узнаем об изменениях в сектах… Отсюда можно заключить, что это время, когда явится Антихрист со своим законом и своими проклятыми сектами, кои в высшей степени противны и враждебны закону Христову; ибо, будучи людьми, мы не в силах точно определить момент его прихода… Однако, невзирая на смутное утверждение, что явится он приблизительно в это время, по астрономическим признакам можно выдвинуть весьма правдоподобную гипотезу на сей счет. Если астрономы говорят, что примерно в это время случится изменение сект, тогда, согласно им, вслед за Магометом придет некто могущественный, кто установит злой и магический закон. Если так, мы можем полагать, что после секты Магомета придет не что иное, как закон Антихриста[211].

154 В связи с вычислением 1693 года Петр д’Альи цитирует Альбумасара, согласно которому первое coniunctio maxima Сатурна и Юпитера произошло anno mundi 3200. К этому году Альбумасар прибавил 960 лет, что дает 1693 г. н. э. как год восьмого coniunctio maxima[212]. В части III своей книги, в главе 17, Петр д’Альи оспаривает данную точку зрения и называет ее «ложной дедукцией». В своем трактате против «superstitiosos astronomos» (1410) он утверждает, что христианская религия не должна подчиняться астрологическим законам. В частности, он намекает на Роджера Бэкона, возродившего теорию, согласно которой христианство находится под влиянием планеты Меркурий. Петр д’Альи полагал, что астрологическим влияниям подвержены только суеверия и еретические мнения – особенно приход Антихриста[213].

155 Мы, вероятно, будем правы, если предположим, что эти расчеты были известны Нострадамусу, предложившему исправить 1789 год на 1792-й. Обе даты наводят на размышления, и наше знание последующих событий подтверждает, что события тех времен стали значимыми предшественниками эволюции, очевидной в наши дни. Воцарение «Déesse Raison» фактически предвосхитило собой антихристианскую тенденцию, которая с тех пор только нарастала.

156 «Обновление века» может означать новый эон и примечательным образом совпадает с новой системой летоисчисления – революционным календарем, введенным 22 сентября 1792 года и носившим выраженный антихристианский характер[214]. То, что втайне зрело давно, стало явственным; во Французской революции современники видели энантиодромию, которая началась в эпоху Возрождения и шла параллельно астрологическому символу Рыб. С астрологической точки зрения это время представлялось крайне значимым по целому ряду причин. Прежде всего прецессия достигла хвоста второй рыбы[215]. Затем, в 1791 году, Сатурн находился в , огненном знаке. Кроме того, традиция воспользовалась теорией максимальных соединений[216] и рассматривала год восьмого coniunctio maxima (1693) как исходную точку в расчетах на будущее[217]. Этот критический год совместился с другой традицией, основанной на периодах десяти обращений Сатурна, каждый из которых составляет триста лет. Петр д’Альи цитирует Альбумасара, который пишет в своих «Magnae coniunctiones»: «Они говорили, что перемены произойдут, когда завершатся десять полных обращений Сатурна, и что перемещение Сатурна более всего соответствует подвижным знакам» (, , , )[218]. Согласно Петру д’Альи, один период обращения Сатурна закончился в 11 г. до нашей эры; он связывает это с пришествием Христа. Другой период завершился в 289 году нашей эры; это он соотносит с манихейством. 589 год предрекает ислам, 1189-й – важнейший понтификат папы Иннокентия III, 1489-й – церковный раскол, а 1789-й сигнализирует приход Антихриста. Остальное может восполнить фантазия, ибо архетип давно уже был готов и ждал лишь подходящего момента для своей реализации. Что узурпатор с Севера захватит власть[219], легко понять, если учесть, что Антихрист – нечто инфернальное, дьявол или сын дьявола, и, следовательно, Тифон или Сет, чье огненное обиталище находится на Севере. Власть Тифона триадична, ибо у него есть два союзника – один на Востоке и один на Юге. Эта власть соответствует «низшей триаде»[220].

157 Будучи медиком и астрологом, Нострадамус был, разумеется, знаком с представлением о Севере как области дьявола, неверующих и вообще всего злого. Эта идея, как замечает святой Евхерий Лионский (ум. в 450 г.)[221], восходит к Иер., 1:14 («И сказал мне Господь: от севера откроется бедствие на всех обитателей сей земли»[222]), а также к другим местам, например Исаия, 14:12:

Как упал ты с неба, денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы. А говорил в сердце своем: «Взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему[223]».

Бенедиктинский монах Рабан Мавр (ум. в 856 г.) утверждает, что «северный ветер есть жестокие гонения» и «фигура давнего врага»[224]. Северный ветер, добавляет он, означает дьявола, как следует из книги Иова, 26:7: «Он распростер север над пустотою, повесил землю ни на чем»[225]. Рабан толкует это следующим образом: «Бог позволяет дьяволу править умами тех, кто лишен его благодати»[226]. Святой Августин говорит: «Кто этот северный ветер, если не тот, кто сказал: “Я воздвигну престол мой на севере и уподоблюсь Всевышнему?” Дьявол правил нечестивыми и овладел народами», и так далее[227].

158 Викторинец Гарнерий утверждал, что «зловредный дух» называли Аквилоном, северным ветром. Его холод означает «холодность грешников»[228]. Адам Скот воображал, что на севере находится ужасная драконья голова, из которой исходит все зло. Из ее пасти и ноздрей вырывается дым тройственной природы[229], «тройное неведение: добра и зла, истинного и ложного, подобающего и неподобающего»[230]. «Это – тот дым, – говорит Адам Скот, – который пророк Иезекииль в своем видении Бога наблюдал идущим с севера»[231], «дым», о котором говорит Исаия[232]. Набожный автор не задумывается о том, насколько примечательно, что божественное видение пророка было принесено на крыльях северного ветра, окутанное дьявольским дымом тройного неведения. Нет дыма без огня. Посему «великое облако» «было окружено сиянием, и огонь постоянно вырывался из него, а посреди огня как бы сверкала бронза»[233]. Северный ветер исходит из области огня и, несмотря на свою холодность, есть «ventus urens» (cжигающий ветер), как называет его Григорий Великий, ссылаясь на Иова, 27:21[234]. Этот ветер – зловредный дух, «разжигающий пламя вожделения в сердцах» и подстрекающий все живое ко греху. «Дыханием злого побуждения к земным удовольствиям сжигает он сердца неправедных». Как говорит Иеремия, 1:13, «вижу поддуваемый ветром котел, и лицо его со стороны севера». В этих цитатах из Григория мы слышим слабый отзвук древнего представления об огне на севере, которое еще живо у Иезекииля, чье огненное облако является с севера, откуда «откроется бедствие на всех обитателей сей земли»[235].

159 При таких обстоятельствах едва ли следует удивляться, что Нострадамус, предрекая приход Антихриста, предостерегает об узурпаторе с севера. Еще до Реформации Антихрист был популярной фигурой в фольклоре, о чем свидетельствуют многочисленные издания «Entkrist»[236] второй половины XV века[237]. Это вполне понятно в свете грядущих в то время духовных событий: вот-вот должна была начаться Реформация. Лютера встретили как Антихриста; вполне возможно, что Нострадамус называет Антихриста, который должен появиться после 1792 года, «вторым Антихристом» именно потому, что первый Антихрист уже явился в обличье немецкого реформатора, или гораздо раньше – в лице Нерона или Магомета[238]. В этой связи необходимо отметить, какой огромный капитал сколотили нацисты на идее, что Гитлер продолжал и завершал дело Реформации, доведенное Лютером лишь до половины.

160 Таким образом, на основании имевшихся астрологических данных и их возможных интерпретаций Нострадамусу было нетрудно предсказать неизбежную энантиодромию христианского эона; сделав такое предсказание, он занял прочное место в ее антихристианской фазе и послужил ее рупором.

161 После данного экскурса вернемся к интересующей нас символике рыбы.

VIII. Историческое значение символа Рыбы

162 Как мы знаем, пастух и ягненок играют едва ли не бóльшую роль в христианской аллегории, чем «pisciculi Christianorum»; Гермес Криофор («несущий барана») стал прототипом «доброго пастыря», бога-покровителя стада. Другой прототип пастуха – Орфей[239]. Данный аспект Поймена положил начало одноименной фигуре в мистериальных культах, популяризированной в «Пастыре» Гермы (II век). Подобно «весьма великой рыбе», упомянутой в эпитафии Аверкия[240], пастух, вероятно, связан с Аттисом как в пространстве, так и во времени. Райценштайн даже допускает, что «Пастырь» Гермы создан на основе трактата «Поймандр», имеющего сугубо языческое происхождение[241]. Символика пастуха, овна и ягненка совпадает с уходящим эоном Овна. В I веке нашей эры эоны накладываются друг на друга, и два самых важных мистериальных божества этого периода, Аттис и Христос, оба характеризуются как пастыри, овны и рыбы. Райценштайн настолько тщательно разработал символику Поймена, что мне нечего добавить в этом отношении. Иначе обстоит дело с символом рыбы. В данном случае не только источники более обширны, но и сама природа этого символа, в частности его двойственность, вызывает определенные психологические вопросы, которые я хотел бы рассмотреть более подробно.

163 Как и у всякого героя, детство Христа было полно опасностей (избиение младенцев, бегство в Египет). Астрологическое «толкование» этих событий можно найти в Откр., 12:1: «Жена, облаченная в солнце; под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд». Она испытывает родовые муки; ее преследует дракон. Она родит младенца мужского пола, «которому надлежит пасти все народы жезлом железным». Эта история содержит в себе отголоски многочисленных родственных мотивов – восточных и западных: например, мотив Лето и Пифона; мотив Афродиты и ее сына, которые, спасаясь от преследователей, прыгнули в Евфрат и превратились в рыб[242]; мотив египетских Гора и Исиды. Сирийские греки отождествляли Деркето-Атаргатис и ее сына Ихтиса с созвездием Рыб[243].

164 Богиню-мать – к таковым относится и увенчанная звездами дева Апокалипсиса – обычно представляют девственницей (, virgo). Рождественская весть , («Дева родила, свет прибывает») языческая. Рассказывая о так называемом Корионе в Александрии, Епифаний[244] сообщает, что в ночь Богоявления (с 5 на 6 января) язычники устраивали большое празднество:

Здесь целую ночь проводят в бдении, какими-то песнями со свирелями воспевают идола, и по совершении всенощного торжества после пения петухов сходят со светильниками в какое-то священное подземелье, и выносят оттуда некоего голого деревянного истукана, сидящего на носилках с раззолоченной печатью креста на челе и еще с двумя другими такими же печатями на обеих руках, и с двумя другими даже на двух коленах, а всего с пятью печатями, оттиснутыми из золота. Этого истукана обносят семь раз вокруг середины храма со свирелями, тимпанами и песнопениями и после этого ликования уносят истукана опять в подземное место. На вопрос же, что это за таинство, отвечают словами: «Сего дня в сей самый час Кора, что значит дева, родила век».

165 Епифаний подчеркивает, что речь идет не о христианской секте, но об идолопоклонниках, тем самым иллюстрируя идею, что даже язычники невольно свидетельствуют в пользу истинности христианства.

166 Дева как зодиакальный знак несет либо пшеничный сноп, либо ребенка. Некоторые связывают ее с «женой» Апокалипсиса[245]. В любом случае, эта женщина имеет определенное отношение к пророчеству о рождении Мессии в конце времен. Поскольку считается, что автор Апокалипсиса принадлежал к христианам, возникает вопрос: с кем соотносится женщина, интерпретируемая как мать Мессии или Христа? И с кем соотносится сын этой женщины, который (в дословном переводе с греческого) будет «пасти () язычников зелом железным»?

167 Поскольку данный отрывок содержит аллюзию, с одной стороны, на мессианское пророчество Исаии, 66:7[246], а с другой – на гнев Яхве (Псалом, 2:9[247]), он, казалось бы, должен относиться к будущему второму рождению Мессии. Однако в сфере христианства подобная идея невозможна. Касательно описания «агнца» в Откр., 5:6 Болл[248] пишет: «Эта крайне странная фигура с семью рогами и семью глазами никак не может быть объяснена с точки зрения христианства». К тому же «агнец» отличается некоторыми весьма неожиданными свойствами: это воинственный агнец, победитель (Откр., 17:14). Сильные мира сего будут прятаться от его гнева (Откр., 6:15). Он уподоблен «льву от колена Иудина» (Откр., 5:5). Этот агнец, напоминающий о Псалме, 2:9 («Ты поразишь их жезлом железным; сокрушишь их, как сосуд горшечника»), производит впечатление скорее демонического овна[249], но вовсе не агнца, покорно идущего на заклание. Агнец Апокалипсиса принадлежит, несомненно, к категории рогатых чудовищ, упоминаемых в этих пророчествах. Таким образом, возникают сомнения, не оказала ли на автора Апокалипсиса влияние некая идея, являющаяся антитезой Христу, возможно психологическая фигура тени, «umbra Jesu», которая в конце времен соединяется с торжествующим Христом посредством нового рождения. Эта гипотеза может объяснить не только повторение мифа о рождении, но и тот любопытный факт, что такое важное эсхатологическое ожидание, как приход Антихриста, в Апокалипсисе практически не упоминается. Семирогий овен олицетворяет собой все то, чем не является Иисус[250]. Он – настоящая фигура тени, однако его нельзя описать как Антихриста, творение Сатаны. Хотя чудовищный, воинствующий агнец – фигура тени в том смысле, что он – антипод агнца, принесенного в жертву, он не настолько непримирим с Христом, как Антихрист. Следовательно, удвоение фигуры Христа не может быть прослежено к расколу между Христом и Антихристом; скорее оно обусловлено антиримскими настроениями иудео-христиан, прибегнувших к своему богу мести и его воинственному Мессии. Автор Апокалипсиса, возможно, был знаком с иудейскими воззрениями, известными нам из поздней традиции. В «Берешит Рабба» Моисея га-Даршана говорится, что Илия встретил в Вифлееме молодую женщину, сидевшую у двери своего дома; рядом с ней на земле лежал новорожденный младенец, забрызганный кровью. Женщина объяснила, что ее сын родился в дурной час, когда был разрушен храм. Илия уговорил ее позаботиться о ребенке. Вернувшись в Вифлеем пять недель спустя, он спросил ее о сыне. «Он не ходит, не видит, не говорит, не слышит, но лежит здесь, подобно камню», – ответила женщина. Внезапно с четырех углов земли подул ветер, подхватил младенца и бросил в море. Илия принялся сетовать, что отныне ничто уже не спасет Израиль, но bath kol (голос) сказал ему:

Это не так. Он будет оставаться в великом море четыреста лет и еще восемьдесят лет – в поднимающемся дыме детей Корея[251], и еще восемьдесят лет – под вратами Рима; остальное же время он будет скитаться по великим городам, пока не настанет конец времен[252].

168 В этой истории говорится о Мессии, который, хотя и родился в Вифлееме, перенесен божественным вмешательством в потусторонний мир (море = бессознательное). С самого детства он находится под такой угрозой, что едва способен выжить. Легенда свидетельствует о необычайной слабости мессианского элемента в иудаизме и опасностях, поджидающих его, что объясняет отсрочку прихода Мессии. Он остается скрытым 560 лет, и лишь по прошествии этого времени начинается его миссионерство. Данная интерлюдия не так далека от 530 лет, упомянутых в талмудическом пророчестве (см. абз. 133), чтобы мы не могли их сравнить, при условии, разумеется, что мы полагаем эту легенду относящейся к Христу. В бескрайнем море иудейских воззрений взаимные контакты такого рода весьма вероятны. Так, смертельная угроза для Мессии и его насильственная смерть представляют собой мотив, повторяющийся и в других источниках. Более поздняя, преимущественно каббалистическая традиция повествует о двух Мессиях – Мессии бен-Иосифе и Мессии бен-Давиде. Их сравнивают с Моисеем и Аароном, а также с двумя сернами на основании Песни Песней Соломона, 4:5: «Два сосца твои – как двойни молодой серны»[253]. Мессия бен-Иосиф, согласно Второзаконию (33:17) – «первородный телец», а Мессия бен-Давид едет верхом на осле[254]. Мессия бен-Иосиф – первый, Мессия бен-Давид – второй[255]. Мессия бен-Иосиф должен умереть, дабы «кровью своей искупить детей Яхве»[256]. Он падет в битве против Гога и Магога, и Армилус убьет его. Армилус – анти-Мессия, которого Сатана породил из куска мрамора[257]. Он, в свою очередь, будет убит Мессией бен-Давидом. После этого бен-Давид спустит с небес новый Иерусалим и вернет к жизни бен-Иосифа[258]. В более поздней традиции бен-Иосиф играет странную роль. Табари, комментатор Корана, упоминает, что Антихрист станет царем иудеев[259], а в «Mashmi’a Yeshu’ah» Абарбанеля Мессия бен-Иосиф и есть Антихрист. Таким образом, он не только характеризуется как страдающий Мессия в противоположность Мессии-победителю, но и мыслится как его антагонист[260].

169 Как показывают эти традиции, упомянутая выше слабость мессианского элемента состоит в расколе, который в итоге превращается в полную поляризованность. Данная тенденция предвосхищена в персидской религиозной литературе, в дохристианской идее энантиодромии великих временных периодов и уменьшения благости. В «Бахман-яште» четвертый, железный век характеризуется «злым владычеством демонов с растрепанными волосами из расы Гнева»[261]. С другой стороны, расщепление Мессии на два есть выражение внутреннего беспокойства касательно характера Яхве, чьи несправедливость и ненадежность должны были шокировать всякого мыслящего верующего со времен Иова[262]. Иов формулирует вопрос весьма недвусмысленным образом, и христианство дает на него равно недвусмысленный ответ. Иудейский мистицизм, напротив, пошел другим путем – его постулаты и рассуждения парят над глубинами, которые так старались скрыть христианские мыслители. Я не хотел бы обсуждать здесь эту тему подробно, однако приведу в качестве примера историю, рассказанную Ибн Эзрой. В Испании, повествует он, жил некий великий мудрец, который якобы не мог прочитать восемьдесят девятый псалом, ибо он навевал на него бесконечную печаль. Речь идет о следующих стихах:

«…Милости же Моей не отниму от него,и не изменю истины Моей.Не нарушу завета Моего,и не переменю того, что вышло из уст Моих.Однажды Я поклялся святостью Моею:солгу ли Давиду? Семя его пребудет вечно,и престол его, как солнце, предо Мною,Вовек будет тверд, как луна,и верный свидетель на небесах».Но ныне Ты отринул и презрел,прогневался на помазанника Твоего.Пренебрег завет с рабом Твоим,поверг на землю венец его.Разрушил все ограды его,превратил в развалины крепости его[263].

170 Эта та же проблема, что и в книге Иова. Как высшая ценность и главная доминанта в психической иерархии, образ Бога непосредственно соотносится с самостью или идентичен ей, и все, что происходит с образом Бога, оказывает на нее влияние. Любая неуверенность относительно образа Бога вызывает глубокое беспокойство в самости, в результате чего вопрос, в силу своей болезненности, обычно игнорируется. Однако это вовсе не означает, что он остается без ответа в бессознательном. Более того, на него отвечают такие взгляды и убеждения, как материализм, атеизм и аналогичные субституты, распространяющиеся подобно эпидемиям. Они возникают там, где человек тщетно ждет ответа. Суррогатный продукт вытесняет вопрос в бессознательное и нарушает непрерывность исторической традиции – характерный признак цивилизации. Результат – путаница и смятение. Христианство настаивало на благости Бога как любящего Отца и сделало все возможное, чтобы лишить зло существования. Раннехристианское пророчество касательно Антихриста, а также определенные идеи поздней иудейской теологии могли бы подсказать нам, что христианское решение проблемы Иова забывает упомянуть королларий, о зловещей реальности которого наглядно свидетельствует расщепление нашего мира: за разрушением образа Бога следует уничтожение человеческой личности. Материалистический атеизм с его утопическими химерами образует религию всех тех рационалистических движений, которые делегируют свободу личности массам и тем самым ликвидируют ее. Сторонники христианства тратят силы на простое сохранение того, что снизошло к ним, даже не думая о том, чтобы соорудить пристройку к своему дому и сделать его просторнее. В долгосрочной перспективе стагнация в таких делах грозит летальным исходом.

171 Как (весьма правдоподобно) предположил Буссе, двойственность апокалиптического Христа есть следствие иудейско-гностических воззрений, отзвук которых слышен в упомянутых выше традициях. Выраженная озабоченность гностиков проблемой зла разительно контрастирует с категорическим отказом его признавать со стороны Отцов Церкви и показывает нам, что данный вопрос вышел на первый план уже в начале III века. В данной связи мы можем вспомнить идею, озвученную Валентином[264]: Христос был «порожден с какою-то тенью», но затем «отсек от себя эту тень»[265]. Валентин жил приблизительно в первой половине II в. н. э., а Апокалипсис, вероятно, был составлен около 90 г. н. э., при императоре Домициане. Подобно другим гностикам, Валентин в своем мышлении вывел Евангелия на новый уровень; по этой причине мне отнюдь не кажется невозможным, что под «тенью» он подразумевал яхвистический закон, при котором родился Христос. К таким взглядам его вполне могли подтолкнуть Апокалипсис и другие места в Новом Завете, не говоря уже о более или менее современных ему представлениях о демиурге и первой осмерице, состоящей из света и тени[266]. Не установлено, носили ли сомнения Оригена касательно окончательной судьбы дьявола новаторский характер[267]; в любом случае они доказывают, что возможность воссоединения дьявола с Богом стала предметом обсуждения уже очень рано. Так и должно было быть, если христианская философия не хотела прийти к выраженному дуализму. Не следует забывать, что теория privatio boni не исключает вечности ада и осуждения на вечные муки. Человечность Бога также есть выражение дуализма, как показывают споры между монофизитами и диофизитами в ранней Церкви. Помимо религиозной значимости решения в пользу полного объединения двух природ, я бы хотел вскользь упомянуть следующий примечательный психологический аспект монофизитской догмы: говоря психологическим языком, если Христос как человек соответствует эго, а как Бог – самости, то он является одновременно и эго, и самостью, частью и целым. Эмпирически сознание никогда не сможет постичь целое, но, вероятно, целое бессознательно присутствует в эго. Это эквивалентно наивысшему возможному состоянию (полноты или совершенства).

172 Я столь подробно остановился на дуалистических аспектах фигуры Христа, поскольку он, через символику рыбы, был ассимилирован в мир идей, которые кажутся весьма далекими от Евангелий, – мира языческого происхождения, до такой степени насыщенного астрологическими верованиями, которую сегодня мы не в состоянии даже представить. Христос родился в начале эона Рыб. Отнюдь не исключено, что некоторые образованные христиане знали о coniunctio maxima Юпитера и Сатурна в знаке Рыб в 7 году до н. э. – ведь были же, согласно Евангелиям, образованные халдеи, которые в самом деле нашли место рождения Христа. Однако Рыбы представляют собой двойной знак.

173 В полночь накануне Рождества, когда (по старому летоисчислению) солнце вступает в знак Козерога, Дева восходит на восточном горизонте; вскоре за ней следует Змей, который держит Офиух, «Змееносец». Данное астрологическое совпадение видится мне весьма достойным упоминания, равно как и представление о том, что две рыбы олицетворяют мать и сына. Последняя идея имеет особое значение: отношение «мать – сын» предполагает, что две рыбы изначально были одной. В самом деле, вавилонская и индийская астрология знает лишь одну рыбу[268]. Позднее эта мать, очевидно, родила сына, который, как и она, был рыбой. То же произошло с финикийской Деркето-Атаргатис, которая, будучи наполовину рыбой, родила сына по имени Ихтис. Возможно, «знамение Ионы пророка»[269] восходит к более древней традиции о героическом плавании по ночному морю и победе над смертью. Герой был проглочен рыбой («китом-драконом»), а затем возродился[270]. Искупительное имя Йехошуа[271] (Иегошуа, Иешуа, Иисус, греч. Iesous) связано с рыбой: Йехошуа (Йуша) – сын Нуна, а Нун означает «рыба». Йуша ибн Нун (Йехошуа бин-Нун) из легенды о Хидре связан с рыбой, которая предназначалась в пищу, но была оживлена каплей воды из источника жизни[272].

174 Мифологические Великие Матери обычно опасны для своих сыновей. Джеремиас упоминает изображение рыб на светильнике эпохи раннего христианства, где одна рыба поедает другую[273]. Название самой яркой звезды созвездия Южной Рыбы – Фомальгаут, «рыбий рот» – можно истолковать в этом смысле подобно тому, как в символике рыбы всевозможные формы поглощающей concupiscentia приписываются рыбам, считающимся «амбициозными, сладострастными, прожорливыми, развратными» – короче говоря, эмблемой мирского тщеславия и земных наслаждений («voluptas terrena»)[274]. Этими дурными свойствами они прежде всего обязаны связи с богиней материнства и любви Иштар, Астартой, Атаргатис или Афродитой. Как планета Венера она проходит «exaltatio» в зодиакальном знаке Рыб. Таким образом, и в астрологической традиции, и в истории символов рыбы всегда отличались этими позорными качествами[275], но, с другой стороны, претендовали на особое, более высокое значение. Такие притязания, по крайней мере в астрологии, основаны на том факте, что любой человек, родившийся под знаком Рыб, может стать рыбаком или мореплавателем и в этом качестве ловить рыбу или властвовать над морем. Последнее есть эхо первобытного тотемистического тождества охотника и его добычи. Вавилонский культурный герой Оаннес сам был рыбой, а христианский Ихтис – «ловец человеков» par excellence. В символическом смысле он – крючок или приманка на удочке Бога, с помощью которой он вылавливает Левиафана, то есть смерть или дьявола[276]. В иудейской традиции Левиафан – своего рода евхаристическая пища, уготованная для праведных в Раю. После смерти они облачаются в костюмы рыб[277]. Христос не только рыболов, но и рыба, поедаемая «евхаристически»[278]. Августин говорит в своей «Исповеди»: «[земля] вкушает рыбу, поднятую из глубин на трапезу, которую “приготовил Ты пред лицом верующих”; она была поднята из глубин, чтобы напитать сухую землю»[279]. Святой Августин имеет в виду рыбную трапезу учеников в Эммаусе (Лк., 24:43). В легенде о Товии мы встречаем «исцеляющую рыбу»: ангел Рафаил помогает ему поймать рыбу, которая вот-вот готова поглотить его, и показывает, как сделать из сердца и печени рыбы волшебный «дым», защищающий от злых духов, а также излечить ее желчью слепоту отца (Книга Товита, 6:1 и далее).

175 Святой Петр Дамиани (ум. в 1072 г.) описывает монахов как рыб, поскольку все набожные люди – маленькие рыбки, прыгающие в сети Великого Рыболова[280]. В эпитафии Пектория (начало IV века) верующие названы «божественными потомками небесной рыбы»[281].

176 Рыба Ману – спаситель[282], отождествляемый в легенде с Вишну, который принял облик маленькой золотой рыбки. Он умоляет Ману взять его домой, ибо боится быть съеденным водяными чудовищами[283]. Затем он чудесным образом вырастает и в конце спасает Ману от великого потопа[284]. На двенадцатый день первого месяца индийского года в чашу с водой помещают золотую рыбку и обращаются к ней с такими словами: «Как ты, о Боже, в облике рыбы спас Веды в подземном мире, так спаси и меня, о Кешава![285]» Де Губернатис и другие исследователи пытались вывести христианскую рыбу из Индии[286]. Индийское влияние отнюдь не исключено, ибо связи с Индией существовали еще до Христа, и различные духовные влияния с Востока ощущались уже в раннем христианстве, как нам известно из сообщений Ипполита и Епифания. Тем не менее нет никаких веских оснований усматривать источник символа рыбы в Индии: западная символика рыбы настолько богата и в то же время настолько архаична, что можно с полной уверенностью считать ее автохтонной.

177 Поскольку Рыбы представляют мать и сына, мифологическая трагедия ранней смерти сына и его воскресения содержится в них имплицитно. Как двенадцатый знак Зодиака Рыбы означают конец астрологического года и начало нового. Эта характеристика совпадает с притязаниями христианства быть началом и концом всего, а также с эсхатологическим ожиданием конца света и наступления Божьего царства[287]. Таким образом, астрологические характеристики рыбы содержат неотъемлемые составляющие христианского мифа: во‐первых, крест; во‐вторых, моральный конфликт и его расщепление на фигуры Христа и Антихриста; в‐третьих, мотив сына девственницы; в‐четвертых, классическую трагедию матери и сына; в‐пятых, опасность при рождении; в‐шестых, мотив спасителя и носителя исцеления. Следовательно, не будет неуместным соотносить обозначение Христа как рыбы с началом нового эона. Если данная связь существовала еще в древности, она, очевидно, должна была иметь вид молчаливого допущения, либо намеренно храниться в тайне; насколько мне известно, в древней литературе нет никаких свидетельств того, что христианская символика рыбы выведена из зодиака. Более того, вплоть до II века н. э. астрологические свидетельства не позволяют каузально вывести антитезу Христос/Антихрист из полярности Рыб, поскольку это, как показывает материал, процитированный нами выше, не подчеркивалось в качестве сколько-нибудь существенного. Наконец, как справедливо замечает Дельгер, Ихтис всегда мыслился только как одна рыба, хотя здесь мы должны заметить, что в астрологической интерпретации Христос есть только одна из рыб, тогда как роль второй отведена Антихристу. Вкратце, нет никаких оснований полагать, что зодион Рыб мог послужить прототипом Ихтис.

178 В сравнении с этим языческая символика рыбы сыграла гораздо большую роль[288]. Наиболее важным в этом отношении представляется иудейский материал, собранный Шефтеловицем. Иудейская «чаша благословения»[289] иногда украшалась изображениями рыб: рыбы служили пищей блаженных в Раю. Чашу клали покойнику в могилу, как погребальный дар[290]. Рыбы получили широкое распространение в качестве надгробных символов. Христианская рыба главным образом встречается именно в такой связи. Набожные израильтяне, живущие в «воде учения», уподобляются рыбам. В период около 100 г. н. э. эта аналогия была самоочевидной[291]. Также рыба обладала и мессианским значением[292]. Согласно сирийскому Апокалипсису Баруха, Левиафан восстанет из моря с приходом Мессии[293]. Вероятно, он и есть «весьма великая рыба» из эпитафии Аверкия, соответствующая «рыбе из источника», упоминавшаяся в религиозных спорах при династии Сасанидов (V век). Источник подразумевает вавилонскую Геру, однако на христианском языке он означает Марию, к которой и в ортодоксальных, и в гностических кругах («Деяния Фомы») обращались , «источник». Так, в гимне Синезия (ок. 350 г.) мы читаем: (Ты – источник источников, начало начал, корень корней, монада монад[294].) Считалось, что источник Геры содержит одну рыбу ( ), которая ловится на «крючок божий» и «кормит весь мир плотью своею»[295]. В беотийской вазовой росписи «повелительница зверей»[296] изображается с рыбой между ног или внутри тела[297], что предположительно указывает на то, что рыба – ее сын. Хотя в дебатах при правлении Сасанидов легенда о Марии была перенесена на Геру, «рыба из источника» не соответствует христианскому символу, ибо в христианской символогии распятие представляет собой крючок или наживку, с помощью которых Бог ловит Левиафана[298] – либо смерть, либо дьявола («того древнего змея»), но не Мессию. В иудейской традиции, с другой стороны, pharmakon athanasias – плоть Левиафана, «мессианская рыба», как утверждает Шефтеловиц. В Талмуде («Санхедрин»), говорится, что Мессия «не явится, пока больной не возжелает рыбы, которую нигде нельзя найти»[299]. Согласно Апокалипсису Баруха, и Бегемот, и Левиафан[300] – евхаристическая пища. На это всегда старались не обращать внимания. Как я уже объяснял в другой своей работе[301], два доисторических чудовища Яхве, кажется, представляют собой пару противоположностей: одно из них, несомненно, сухопутное, второе – водное.

179 С давних времен не только у евреев, но и на всем Ближнем Востоке рождение выдающегося человека отождествлялось с восходом звезды. Так, Валаам прорицает (Числ., 24:17): «Вижу Его, но ныне еще нет; зрю Его, но не близко. Восходит звезда от Иакова…»

180 Надежда на Мессию всегда связана с появлением звезды. Согласно книге «Зоар», рыба, проглотившая Иону, умерла, но через три дня ожила и изрыгнула его. «Через рыбу мы найдем исцеление для всего мира»[302]. Данный текст относится к средневековью, но происходит из надежного источника. Упоминаемая в эпитафии Аверкия «Рыба из источника, весьма великая[303], чистая», по мнению Шефтеловица[304], есть не что иное, как Левиафан. Левиафан считался не только самой большой, но и чистой рыбой – идея, которую ученый подкрепляет соответствующими цитатами из талмудической литературы. В данной связи необходимо упомянуть «одну и единственную рыбу» (), о которой записано в «Happenings in Persia»[305].

IX. Амбивалентность символа Рыбы

181 Согласно сирийскому Апокалипсису Варуха (29:1 и далее), эпоха, предшествующая приходу Мессии, состоит из двенадцати частей, и Мессия появится в последней из них. Деление на двенадцать указывает на зодиак, двенадцатым знаком которого являются Рыбы. Тогда Левиафан восстанет из моря. «Два великих морских чудовища, коих сотворил я на пятый день творения и сохранял до того времени, станут тогда пищей для всех, кто остался»[306]. Поскольку Бегемот явно не морское животное, но, как сказано в мидраше, «пасется на тысяче гор»[307], два «морских чудовища», должно быть, представляют собой удвоение Левиафана. Левиафан действительно разделен по половому признаку, ибо существует самец и самка[308]. Похожее удвоение присутствует и у Исаии (27:1): «В тот день поразит Господь мечем Своим тяжелым, и большим и крепким, Левиафана, змея прямо бегущего, и Левиафана, змея изгибающегося, и убьет чудовище морское». В средневековой алхимии такое удвоение положило начало идее о двух змеях, борющихся друг с другом, – крылатом и бескрылом[309]. В Книге Иова, где Левиафан упоминается исключительно в единственном числе, лежащая в основе полярность проявляется в противопоставлении ему Бегемота. В своей поэме Меир бен-Исаак описывает битву Левиафана и Бегемота в конце времен, в ходе которой оба чудища смертельно ранят друг друга. Затем Яхве разрезает их на части и подает в качестве пищи для праведных[310]. Вероятно, эта идея связана с древнеиудейской Пасхой, которую справляли в месяц Адар – месяц рыбы. Несмотря на явное удвоение Левиафана в более поздних текстах, вполне вероятно, что первоначально существовал только один Левиафан, о чем свидетельствуют древние угаритские тексты из Рас-Шамры (ок. 2000 г. до н. э.). Виролло предлагает следующий их перевод:

Quand tu frapperas Ltn, le serpent brhTu achèveras le serpent ‘qltn,Le puissant aux sept têtes.

182 Далее он пишет: «Примечательно, что этими же прилагательными – brh и ‘qltn – характеризуется в тексте Исаии, 27:1 особо опасная разновидность змея, которую мы называем Левиафаном, по-еврейски – Liviatan»[311]. К этому же периоду относятся изображения битвы Баала со змеем Ltn[312]; здесь конфликт разворачивается между богом и чудовищем, а не между двумя чудовищами, как в более поздние времена.

183 На примере Левиафана мы видим, что великая «рыба» постепенно расщепляется на две противоположные половины, хотя вначале сама представляла противоположность высшего Бога и, следовательно, его тень, воплощение его злой стороны[313].

184 С расщеплением чудовища на новые противоположности его изначальная оппозиция Богу отступает на задний план; отныне чудовище пребывает в конфликте либо с самим собой, либо с эквивалентным ему чудовищем (например, Левиафан и Бегемот). Это избавляет Бога от внутреннего конфликта, который теперь реализуется вне его, в форме двух враждебных друг другу братьев-чудовищ. В более поздней иудейской традиции Левиафан, который сражался с Яхве у Исаии, демонстрирует явную тенденцию к «очищению» и превращению в «евхаристическую» пищу, о чем наглядно свидетельствует собранный Шефтеловицем материал. В результате, если мы захотим вывести символ Ихтис из этого источника, то Христос-рыба займет место Левиафана, тогда как чудовищные животные приобретут качества простых атрибутов смерти и дьявола.

185 Подобное расщепление соответствует удвоению тени, которое часто наблюдается в сновидениях и при котором две половины предстают как разные или даже антагонистические фигуры. Это происходит, когда сознательная эго-личность не содержит все те содержания и компоненты, которые могла бы содержать. В таких случаях часть личности остается отщепленной и обычно смешивается с бессознательной тенью; вместе они образуют двойную и нередко антагонистическую личность. Если применить данный опыт из области практической психологии к обсуждаемому мифологическому материалу, мы обнаружим, что чудовищный антагонист Бога порождает двойника именно потому, что образ Бога неполон и не содержит всего, что логически содержать должен. Если Левиафан – рыбоподобное существо, примитивное, холоднокровное, обитающее в океанских глубинах, то Бегемот – теплокровное четвероногое, предположительно напоминающее быка и обитающее в горах (по крайней мере, в поздней традиции). Таким образом, он относится к Левиафану как высшее существо к низшему, подобно тому, как соотносятся крылатый и бескрылый драконы в алхимии. Все крылатые существа «летучи», то есть пары и газы, иными словами пневма. Как у Августина Христос есть рыба, «поднятая из глубин»[314], так и в Третьей Книге Ездры (13:2 и далее) «муж» вышел из моря, подобно ветру. О его появлении возвестили орел и лев – териоморфные символы, сильно напугавшие пророка (аналогичным образом Бегемот вселял в Иова главным образом ужас). Рыба, поднятая из глубин, имеет тайную связь с Левиафаном: это – приманка, с помощью которой ловят Левиафана. Рыба, вероятно, представляет собой удвоение великой рыбы и олицетворяет ее пневматический аспект. Очевидно, что подобный аспект присущ и Левиафану, ибо он, как и Ихтис, является евхаристической пищей[315]. То, что данное удвоение репрезентирует акт осознания, ясно из книги Иова (26:12), где говорится, что Яхве сразил Рахава «разумом Своим» (tebūnā). Рахав, морское чудище, родственен Тиамат, которую Мардук рассек, наполнив ее Имхуллу, северным ветром[316]. Слово tebūnā происходит от bin, «разделять, расщеплять, расчленять», иначе говоря, разграничивать, что составляет сущность осознания[317]. В этом смысле Левиафан и Бегемот репрезентируют стадии развития сознания, в рамках которых происходит их ассимиляция и гуманизация. Через фазу теплокровного четвероногого рыба превращается в человеческое существо; поскольку Мессия в христианстве стал второй ипостасью Троицы, отщепившаяся от рыбы человеческая фигура содержит в себе намек на воплощение Бога[318]. Таким образом, то, чего ранее не хватало в образе Бога, – это человеческий элемент.

186 Роль рыбы в иудейской традиции, вероятно, связана с сиро-финикийским культом Атаргатис. В ее храмах имелись пруды со священными рыбами, прикасаться к которым не дозволялось никому[319]. Кроме того, в храмах устраивали ритуальные рыбные трапезы. «Этот культ и эти обычаи, возникшие в Сирии, в христианские времена вполне могли породить символику Ихтис», – пишет Кюмон[320]. В Ликии поклонялись божественной рыбе Орфос или Диорфос – сыну Митры и «священного камня», Кибелы[321]. Этот бог представляет собой вариацию упомянутых выше семитских рыб-богов, таких как Оаннес, вавилонский Нун, Дагон и Адонис, которого греки называли Ихтис. В Карфагене рыбу приносили в жертву Танит, а в Вавилоне – Эа и Нине. Следы культа рыбы можно найти и в Египте. Египетским жрецам запрещалось есть рыбу, поскольку рыба считалась столь же нечистой, как и море Тифона. «Все воздерживаются от морской рыбы», – замечает Плутарх. Согласно Клименту Александрийскому, жители Сиены, Элефантины и Оксиринха поклонялись рыбе. Плутарх[322] сообщает об обычае есть жареную рыбу перед дверьми дома на девятый день первого месяца. Дельгер полагает, что именно этот обычай подготовил почву для евхаристической рыбы в христианстве[323].

187 Амбивалентное отношение к рыбе свидетельствует о двойственности ее природы. С одной стороны, она представляется нечистой и выступает эмблемой ненависти, а с другой – является объектом поклонения. Не исключено, что ее рассматривали в качестве символа души, если судить по изображению на одном из саркофагов позднего эллинизма. Мумия лежит на носилках в форме льва; под носилками стоят четыре сосуда (канопы), на крышках которых изображены четыре сына Гора. Три из них имеют головы животных, четвертый – голову человека. Над мумией парит рыба[324] вместо обычной птицы-души. Судя по рисунку, эта рыба – оксиринх, или усач, один из трех наиболее отвратительных видов рыб, который, как считалось, съел фаллос Осириса после того, как тот был расчленен Тифоном (Сетом)[325]. Усачи были посвящены Тифону, представляющему «ту часть души, которая страстна, импульсивна, иррациональна и свирепа»[326]. В силу своей прожорливости в Средние века рыбы рассматривались как аллегория осужденных на вечные муки[327]. В данной связи особо примечательна роль рыбы как египетского символа души. Ту же амбивалентность можно усмотреть в фигуре Тифона/Сета. В более поздние времена его почитали как бога смерти, разрушения и пустыни, коварного и вероломного противника своего брата Осириса. Однако в более ранний период он был тесно связан с Гором и считался другом и помощником мертвых. В одном из Текстов Пирамид он и Херу-ур («Гор старший») помогают Осирису подняться на небо. Пол небес представляет собой железную плиту, которая местами настолько близка к вершинам гор, что можно подняться на небо с помощью лестницы. Четыре угла железной плиты покоятся на четырех столпах, соответствующих четырем сторонам света. В тексте, обнаруженном в пирамиде Пепи I, восхваляется «лестница богов-близнецов», а текст в пирамиде Унаса гласит: «Унас ступает по Лестнице, которую его отец Ра сделал для него, и Гор и Сет берут Унаса за руку и ведут его в Туат»[328]. Другие тексты обнаруживают вражду между Херу-уром и Сетом, ибо один из них – бог дня, а другой – бог ночи. Иероглиф, обозначающий Сета, имеет в качестве детерминатива либо знак камня, либо изображение неустановленного животного с длинными ушами. Найдены рисунки, на которых головы Херу-ура и Сета растут из одного тела; на этом основании мы можем заключить, что они репрезентируют тождество противоположностей. Бадж пишет: «Атрибуты Херу-ура несколько изменились в раннединастический период, однако всегда были противоположны атрибутам Сета, рассматриваем ли мы двух этих богов как персонификации двух сил природы, то есть Света и Тьмы, Дня и Ночи, или же как Космос и Хаос, Жизнь и Смерть, Добро и Зло»[329].

188 Эта пара богов олицетворяет латентные противоположности, содержащиеся в верховном божестве Осирисе, так же как Бегемот и Левиафан – противоположности, содержащиеся в Яхве. Важно, что противоположности вынуждены действовать совместно, когда речь заходит о том, чтобы помочь единому богу Осирису достичь небесной четверицы (кватерности). Эта кватерность персонифицируется четырьмя сыновьями Гора – Амсет, Хапи, Дуамутеф и Квебехсенуф, – которые живут «за бедром северного неба», то есть за бедром Сета, обитающего в созвездии Большой Медведицы. Четверо сыновей Гора являются врагами Сета, но, с другой стороны, тесно с ним связаны. Они – аналогия четырех столпов, поддерживающих четырехугольную небесную плиту. Учитывая, что трое из сыновей часто изображаются с головами животных, а один – с головой человека, мы можем указать на видения Иезекииля, из фигур херувимов которого выводят известные символы евангелистов (три животных, один ангел). В Иез., 1:22 сказано: «Над головами животных [херувимов] было подобие свода, как вид изумительного кристалла, простертого сверху над головами их», и далее (1:26): «А над сводом, который над головами их, было подобие престола по виду как бы из камня сапфира; а над подобием престола было как бы подобие человека вверху на нем».

189 Ввиду тесных связей между Израилем и Египтом взаимное переплетение символов вполне возможно[330]. Примечательно, однако, что в арабской традиции область вокруг небесного полюса представляется в форме рыбы. Казвини утверждает: «Полюс можно увидеть. Вокруг него расположены более мелкие Benat na’sh[331] и темные звезды, которые вместе образуют изображение рыбы; посреди него и есть Полюс»[332]. Это означает, что Полюс – область Сета, а также обиталище четырех сыновей Гора – содержался, так сказать, в теле рыбы. Согласно вавилонской традиции, Ану восседает на северном небе; Мардук как верховный бог, творец и правитель мира, и есть Полюс. В «Enuma Elish» говорится: «Он, устанавливающий пути звезд небесных, будет, как овец, пасти всех богов вместе»[333].

190 В северной точке эклиптики находится область огня (чистилище и вход на небеса Ану). По этой причине северный угол храма, построенного вокруг башни в Ниппуре, назывался kibla (направление, ориентир). Аналогичным образом сабеи и мандеи во время молитвы поворачиваются к северу[334]. В данной связи следует упомянуть и митраистскую литургию: в заключительном видении появляется Митра, «держащий золотое плечо молодого быка. Это – созвездие Медведицы, которое движет и поворачивает небо». Текст содержит упоминания о многочисленных огненных атрибутах этого бога, который явно появляется с севера[335].

191 Эти вавилонские представления о значимости севера помогают нам понять причины, по которым видение Бога Иезекииля пришло оттуда, хотя именно на севере зарождается всякое зло. Совпадение противоположностей вполне нормально для примитивной концепции Бога, ибо Бог, не будучи объектом размышлений, просто воспринимается как данность. Тем не менее на уровне сознательных раздумий совпадение противоположностей становится серьезной проблемой, которую мы всеми средствами стараемся обойти. Вот почему положение дьявола в христианской догматике настолько неудовлетворительно. Когда в наших коллективных представлениях, в доминантах нашей сознательной ориентации имеются подобные провалы, можно с полной уверенностью предполагать существование дополнительных или, точнее, компенсаторных процессов в бессознательном. Такие компенсирующие идеи можно обнаружить в алхимии. Едва ли следует полагать, будто идеи такого рода оставались целиком бессознательными для адептов алхимии: последние всегда стремились к более или менее сознательному восстановлению примитивного образа Бога. Таким образом, они оказались способны выдвинуть такие шокирующие парадоксы, как сияние Божественной любви посреди адского огня[336], представленной не чем иным, как христианской концепцией Бога в новой, но вместе с тем необходимой связи со всем, что обозначает ад. Прежде всего следует упомянуть Якоба Беме, который, находясь под одинаково сильным влиянием алхимии и каббалы, предложил парадоксальный образ Бога, в котором добрый и дурной аспекты присущи одному и тому же божественному существу, причем способ их сочетания сопоставим с воззрениями Климента Римского.

192 Древняя история дает нам двойственную картину области севера: это местопребывание и высших богов, и их противника; туда люди обращают свои молитвы и оттуда же дует злая пневма, Аквилон, «под именем коего надлежит разуметь злого духа»[337]; наконец, север – пуп земли и в то же время ад. Бернард Клервоский обращается к Люциферу с такими словами: «И ты стремишься к северу? Чем больше ты спешить ввысь, тем скорее склонишься к закату»[338]. «Северного короля» у Нострадамуса следует толковать именно в свете данного отрывка. Вместе с тем, из слов св. Бернарда очевидно, что вершины власти, к коим стремится Люцифер, по-прежнему ассоциируются с севером[339].

X. Рыба в алхимии

1. Медуза

193 Врач и астролог Мишель Нострадамус, несомненно, был знаком с алхимией, поскольку именно врачи главным образом практиковали это искусство. Знал ли он, что рыба – символ тайной субстанции и lapis, доподлинно не известно, однако вполне вероятно, что он читал классические алхимические труды. Одним из наиболее авторитетных является трактат «Turba philosophorum», переведенный с арабского языка на латынь уже в XI–XII веках. Примерно в это же время или немного позднее были переведены и приложения к нему, а именно «Allegoriae super librum Turbae», «Allegoriae sapientum supra librum Turbae XXIX distinctiones»[340], а также «Aenigmata ex Visione Arislei» и «In Turbam philosophorum exercitationes». «Turba» принадлежит к той же мыслительной сфере, что и «Tabula smaragdina» и, следовательно, к тем продуктам позднего эллинизма, которые были переданы нам арабами – прежде всего через неоплатоническую школу Харрана (Сабит ибн Курра и др.), процветавшую в начале XI века[341]. Идеи, изложенные в этих трактатах, носят «александрийский» характер, а рецепты – особенно в «Allegoriae super librum Turbae» – по духу и букве соответствуют «Papyri Graecae Magicae»[342].

194 На сегодняшний день эти «Allegoriae»[343] – самый ранний из известных нам источников по алхимической символике рыбы. Посему мы можем приписать алхимической рыбе довольно раннюю дату – в любом случае не позднее XI века[344]. Нет никаких оснований полагать, что она имеет христианское происхождение. Это, однако, не помешало ей стать – посредством трансформации тайной субстанции, которую она представляла раньше – символом lapis, обозначающим как prima materia, так и конечный продукт процесса, именуемый lapis philosophorum, elixir vitae, aurum nostrum, infans, puer, filius philosophorum, Hermaphroditus и так далее. Этот filius, как я показываю в другой своей работе, рассматривался как параллель Христу. Так, косвенным путем алхимическая рыба приобретает статус символа Salvator mundi. Его отец – Бог, мать – Sapientia Dei или Меркурий как Дева. Filius philosophorum (или macrocosmi), иными словами, lapis обозначает не что иное, как самость, как я уже отмечал в ходе детального анализа различных ее атрибутов и особенностей.

195 Текст, содержащий самое древнее упоминание о рыбе, гласит: «Есть в море круглая рыба без костей и внешней оболочки, а в ней есть жирность удивительного свойства, каковая, если варить ее на медленном огне, покуда не исчезнут полностью жирность и влажность… насыщается морской водой, пока не начинает светиться»[345]. Данный рецепт повторяется в другом, возможно более позднем трактате того же рода – «Aenigmata philosophorum»[346]. Здесь «piscis» стала «pisciculus», a «lucescat» – «candescaf». Общим для обоих трактатов является ироническое завершение рецепта: когда появляется citrinitas (xanthosis, «пожелтение»), «образуется collyrium [глазная примочка] философов». Если философ протрет ей глаза, то легко сможет постичь тайны философии.

196 Вышеупомянутая круглая рыба определенно не есть рыба в современном смысле этого слова, но какое-то беспозвоночное. Это подтверждается отсутствием костей и «cortex» – слово, которое в средневековой латыни означает просто моллюска[347]. В любом случае это некий организм округлой формы, обитающий в море; предположительно речь идет о кишечнополостной медузе, в изобилии встречавшейся в морях Древнего мира. Ее свободно плавающая разновидность, сцифоидная медуза, имеет круглое тело в форме колокола или диска радиального строения, разделенное, как правило, на восемь секторов четырьмя перрадиальными и четырьмя интеррадиальными лучами (углы которых могут, в свою очередь, быть разделены адрадиальными каналами). Как у всех книдарий[348] (стрекающих) или нематофор[349] (класс, к которому принадлежат кишечнополостные медузы), у сцифоидных медуз имеются щупальца; щупальца содержат стрекательные клетки, «нематоцисты», с помощью которых медуза отравляет свою жертву.

197 В тексте указано, что, если «круглую рыбу» нагреть или варить на медленном огне, она «начинает светиться». Другими словами, тепло, уже имеющееся в ней, становится видимым как свет. Это наводит на мысль, что автор рецепта находился под влиянием либо самого Плиния, либо какого-то другого представителя той же традиции. Плиний описывает рыбу – stella marina, «морскую звезду», – которая, по его словам, озадачила нескольких великих философов[350]. Считалось, что эта рыба горяча и обжигает все, к чему в море ни прикоснется[351]. Плиний упоминает stella marina[352] в одном ряду[353] с pulmo marinus, свободно плавающим на поверхности воды[354], и приписывает ему столь огненную природу, что, если потереть его палочкой, эту палочку затем можно использовать как факел[355]. Отсюда мы можем заключить, что наш автор не слишком серьезно относился к зоологическим различиям и вполне мог перепутать stella marina с pulmones. Как бы то ни было, Средневековье с его страстью к символам охотно ухватилось за легенду о «морской звезде». Кауссин рассматривает «рыбу» именно как морскую звезду и описывает ее соответствующим образом. Это животное, утверждает он, производит такое количество тепла, что не только воспламеняет все, к чему прикасается, но и варит свою пищу. Посему оно обозначает «veri amoris vis inextinguibilis» (неугасимую силу истинной любви)[356].

198 Подобная интерпретация звучит крайне странно для современного слуха. Однако для Средневековья постулат «alles Vergängliche ist nur ein Gleichnis» верен в буквальном смысле: все эфемерные вещи служили лишь символом божественной драмы, которая для современного человека почти лишена смысла. Пичинелли толкует рыбу так же; единственное различие заключается в том, что его амплификация более сложная. «Эта рыба, – утверждает он, – всегда светится в воде, и все, к чему она прикасается, нагревается и вспыхивает пламенем». Это свечение есть огонь – огонь Святого Духа. В качестве источника он цитирует Экклезиаста, 48:1[357], а также ссылается на огненные языки чуда Пятидесятницы. Тот удивительный факт, что огонь stella marina не гаснет в воде, напоминает ему о «divinae gratiae efficacitas» (силе божественной благодати), которая воспламеняет сердца, тонущие в «море греха». По этой же причине рыба означает милосердие и божественную любовь, о чем свидетельствует Песнь песней Соломона, 8:7: «Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее». Рыба, полагает наш автор, распространяет вокруг себя сияние с первых мгновений своей жизни, а потому есть эмблема религии, чьим светом живут верующие.

199 Как свидетельствует цитата из Песни Соломона, интерпретация горящей морской звезды подчеркивает ее связь с мирской любовью. Пичинелли даже утверждает, что морская звезда есть «иероглиф сердца влюбленного», чью страсть не в силах погасить даже целое море – будь то божественная или мирская любовь. Впрочем, эта рыба, как весьма непоследовательно замечает автор, горит, но не светит. Он цитирует св. Василия: «Теперь вообразите глубокий колодец, непроницаемую тьму, огонь, лишенный свечения, наделенный всей способностью огня жечь, но не испускающий никакого света… Именно так можно представить себе огонь адский»[358]. Этот огонь – «concu-piscentia», «scintilla voluptatis» (искра вожделения).

200 Любопытно, насколько часто средневековые символисты предлагают диаметрально противоположные истолкования одного и того же символа, явно не осознавая далеко идущей и опасной возможности того, что полярность символа подразумевает тождество противоположностей. Так, в алхимии мы можем найти определенные взгляды, согласно которым сам Бог «пылает» в этом подземном или подводном[359] огне. В «Gloria mundi», например, об этом говорится следующее[360]:

Возьми огонь, или негашеную известь, каковая, как говорят философы, произрастает на деревьях. В этом огне сам Бог пылает в божественной любви… Так же Мастер говорит об искусстве огня, что Меркурий должен быть разложен… и помещен в неугасимый или живой огонь, в каковом огне горит сам Бог, вместе с солнцем, в божественной любви, на утешение всем людям; и без этого огня искусство никогда не сможет достичь совершенства. Это огонь философов, который они скрывают и держат в тайне… Это благороднейший огонь, сотворенный Богом на земле, ибо имеет он тысячу достоинств. На это учитель отвечает, что Бог наделил его таковою добродетелью и силой… что с этим огнем сливается сама Божественность. И огонь сей очищает, подобно чистилищу в преисподней[361].

Этот огонь «неугасим». «Философы называют сей огонь огнем Святого духа»[362]. Он соединяет Меркурий с солнцем, «так что все три составляют единство, коего никто не разнимет»[363]. «Как в этих трех соединяются Бог Отец, Бог Сын и Святой Дух, Святая Троица в трех Ипостасях, и все же остается один единый истинный Бог, так и огонь соединяет три эти вещи: тело, дух и душу, то бишь Солнце, Меркурий и Душу»[364]. «В сем невидимом огне заключена тайна Искусства, как Бог Отец, Сын и Святой Дух в трех Ипостасях доподлинно заключены в единой сущности»[365]. Этот огонь – «единовременно и огонь, и вода». Философы называют его «живым огнем» в честь Бога, «который смешивает себя с живою водой»[366].

201 В другом трактате говорится о воде, служащей «убежищем и обиталищем целого сокровища»[367], ибо посреди нее находится «огонь Геенны», который «содержит сей движитель мира»[368]. Огонь порождает «primum mobile», а раздувает влияние звезд. Он никогда не прекращает своего движения и вечно горит благодаря «влиянию небесных сил»[369].

202 Это «неестественный» огонь, «противный природе». Он причиняет телам мучения; он – дракон, «жгущий яростно, подобно адскому огню»[370]. Дух жизни, обитающий в природе, Фитон, обладает двойственным аспектом: существует его инфернальная форма, а именно адский огонь, на котором готовится адская баня. В трактате Абрахама Елеазара говорится о Фитоне как о «боге»[371].

203 Согласно Блезу де Виженеру, огню присущи не два аспекта, а четыре: умопостигаемый, то есть свет; небесный, состоящий из тепла и света; стихийный, принадлежащий низшему миру и состоящий из света, тепла и жара (ardor); и инфернальный, противоположный умопостигаемому, пылающий без всякого света[372]. Здесь мы вновь сталкиваемся с кватерностью, которую древние ассоциировали с огнем, как мы видели в египетских представлениях о Сете и четырех сыновьях Гора[373], а также в видении Иезекииля об огненной области на севере. Впрочем, крайне маловероятно, чтобы в данной связи Виженер думал об Иезекииле[374].

204 В «Introitus apertus» Филалета тайная субстанция названа «chalybs» (железо). Это, говорит он, есть «auri minera» (prima materia золота), «истинный ключ к нашему искусству, без которого факел не может никоим образом воспламениться». Chalybs представляет собой «чистейший из всех духов, тайный, адский, и все же крайне неустойчивый огонь»[375], «чудо света, результат небесных сил в нижнем мире, и по этой причине Всевышний поручил ему крайне восхитительное и редкое небесное соединение, даже то заметное знамение, рождение которого провозглашено на Востоке. Эта звезда была замечена мудрецами древности, и вскоре они знали, что родился великий царь. Когда увидите его звезду, следуйте ей до колыбели, и там вы увидите прекрасного младенца. Отбросьте нечистые примеси, посмотрите в лицо сыну короля, откройте свою сокровищницу, дайте ему золота, а после его смерти он дарует вам свою плоть и кровь, высшее Лекарство в трех монархиях на земле»[376].

205 Данный отрывок представляет особый интерес, ибо позволяет глубже заглянуть в мир туманных архетипических идей, наполняющих разум алхимика. Автор добавляет, что Железо, которое одновременно является «адским огнем» и «ключом к нашему искусству», притягивается магнитом, в силу чего «наш магнит» есть истинная «minera» (руда) «нашего Железа». Магнит имеет скрытый центр, который «с архейным влечением[377] обращается к Полюсу, где качество Железа улучшается». Центр «изобилует солью»; очевидно, sal sapientiae, ибо сразу после этого в тексте говорится: «Мудрый возрадуется, глупец же не обратит внимания на эти вещи и не научится мудрости, пусть даже увидит повернутый наружу центральный Полюс, отмеченный знаком[378] Всемогущего».

206 На Полюсе находится сердце Меркурия, каковой есть «истинный огонь, в коем покоится Господь. Плывущий через это великое море может прийти к берегам обеих Индий и направить свой курс по Северной Звезде, которую проявит наш магнит». Это отсылка на мистическое путешествие, «peregrinatio». Как я объяснял в другой своей работе, оно ведет во все четыре стороны света, обозначенных здесь двумя Индиями – Востоком и Западом – а также поворачиванием компаса к северу[379]. Вместе они образуют крест, то есть четверицу (кватерность), присущую природе Полюса. Именно на Полюсе берут свое начало четыре направления, а также деление на полушария (к западу и к востоку от Гринвичского меридиана). Таким образом, Северное полушарие напоминает округлое тело гидромедузы, сферическая поверхность которой разделена четырьмя (или кратными четырем) радиальными линиями и оттого похожа на глобус, если смотреть на него со стороны полюса.

207 В данной связи мне бы хотелось упомянуть сновидение одного двадцатилетнего студента, который пришел в замешательство, обнаружив, что выбранный им философский факультет ему не подходит. Он никак не мог установить причину. В итоге он дошел до того, что уже не знал, какую профессию ему избрать. Именно в этот момент на помощь ему пришло сновидение, показавшее его истинную цель:

208 Ему приснилось, что он идет по лесу. Постепенно лес становился все более глухим и диким; наконец он понял, что находится в первозданном лесу. Деревья были настолько высокими, а их кроны настолько густыми, что внизу царила почти полная темнота. Тропинка давно исчезла, однако он, движимый смутным предчувствием чего-то необыкновенного и любопытством, продолжал идти вперед и вскоре пришел к круглому пруду десяти или двенадцати футов в поперечнике. Это был родник, и его кристально чистая вода казалась почти черной в тени деревьев. Посреди пруда плавало перламутровое существо примерно восемнадцати дюймов в диаметре, которое испускало слабое сияние. Это была медуза. Тут сновидец пробудился, охваченный сильными эмоциями: он тут же решил изучать естественные науки и в дальнейшем придерживался этого решения. Я должен подчеркнуть, что сновидец не испытывал какого бы то ни было психологического влияния, которое могло бы подсказать ему подобную интерпретацию. Вывод, который он сделал из сновидения, был, несомненно, правильным, но ни в коем случае не исчерпывал значения символа. Это сновидение – архетипическое; так называемое «большое». Темный лес, который превращается в первозданную чащу, означает проникновение в бессознательное. Круглый пруд с медузой представляет собой трехмерную мандалу, самость: целостность как цель, на которую указывает «архейное влечение», магнетический север, позволяющий путешественнику ориентироваться в «море мира».

209 Возвращаясь к нашему тексту, я хотел бы подчеркнуть, что адский огонь есть не что иное, как Deus absconditus (скрытый, незримый Бог), обитающий на Северном полюсе и проявляющий себя посредством магнетизма. Другой его синоним – Меркурий, сердце которого находится на полюсе и который направляет людей в их опасном плавании по мировому морю. Идея, что миром движет инфернальный огонь на Северном полюсе, что это ад, и что ад есть система высших сил, отраженных в низших, сокрушительна. Однако именно эта нота звучит, когда Майстер Экхарт говорит о том, что, возвращаясь к своему подлинному «я», он погружается в бездну, «более глубокую, нежели сама преисподняя». При всей своей оскорбительности алхимическая идея не лишена определенного величия. Что особенно примечательно с психологической точки зрения, так это природа образа: он представляет собой проекцию архетипического паттерна упорядоченности[380], мандалу, репрезентирующую идею целокупности. Центрирование образа на аде, одновременно являющемся Богом, базируется на переживании того, что и высокое, и низкое исходят из глубин души и приводят утлый челн сознания либо к крушению, либо к безопасным берегам, причем практически или вообще без нашего участия. Переживание этого «центра», следовательно, нуминозно само по себе.

210 Пичинелли полагает, что его stella maris, «рыба, которая горит в воде, но не дает света», не только обозначает Святой Дух, любовь, милосердие и религию, но и символизирует нечто в человеке, а именно, его tongue, речь, способность выражать свои мысли, ибо именно в этих свойствах проявляется психическая жизнь. Очевидно, он имеет в виду инстинктивную, бездумную психическую деятельность, поскольку цитирует в этой связи Иакова, 3:6: «И язык – огонь, прикраса неправды. Язык в таком положении находится между членами нашими, что оскверняет все тело и воспаляет колесо жизни, будучи сам воспаляем от геенны»[381].

211 Таким образом, злая «рыба» совпадает с нашими необузданными и, очевидно, не поддающимися обузданию наклонностями, которые, подобно тому как «небольшой огонь как много вещества зажигает»[382], оскверняет все тело и даже воспламеняет «колесо жизни». (rota nativitatis) – весьма странное выражение в данной связи. Колесо, согласно разъяснениям, символизирует жизненный круг, ход или цикл жизни. Данная интерпретация предполагает идеи, схожие с буддизмом, если, конечно, мы не станем рассматривать колесо как банальный статистический цикл рождений и смертей. На вопрос о том, как может колесо воспламениться, невозможно ответить без дальнейших размышлений. Скорее, нам следует обратить внимание на то, что здесь оно выступает в качестве параллели осквернению всего тела – иначе говоря, разрушению души.

212 Со времен платоновского «Тимея» неоднократно утверждалось, что душа – это сфера[383]. Как anima mundi душа вращается с колесом мира, ступицей которого является Полюс. Именно поэтому здесь находится «сердце Меркурия», ибо Меркурий и есть anima mundi[384]. Anima mundi – двигатель небес. Колесо звездной вселенной отражается в гороскопе, «thema» рождения. Это деление неба на двенадцать домов, вычисленное на момент рождения; при этом первый дом совпадает с асцендентом. Разделенный таким образом небосвод похож на вращающееся колесо; вероятно, астроном Нигидий[385] получил прозвище Фигул («горшечник») из-за того, что колесо небес вертится подобно колесу горшечника[386]. «Thema» («установленное» или «предопределенное») действительно , «колесо». Основное значение гороскопа заключается в том, что посредством установления положений планет и их связей друг с другом (аспектов), а также распределения знаков зодиака в кардинальных точках, он дает представление, во‐первых, о психической, а во‐вторых, о физической конституции индивида. По сути, он репрезентирует систему исходных и фундаментальных качеств в характере человека, а потому может рассматриваться как эквивалент индивидуальной психики. Присциллиан (ум. в 385 г.), очевидно, понимал колесо именно в этом смысле. Он говорит о Христе: «Он один обладал силою, способною свести вместе Плеяды и ослабить скрепы Ориона. Зная о переменах на небосводе и разрушив колесо поколений, он преодолел действие дня нашего рождения обновлением через крещение»[387]. Отсюда ясно, что в IV веке колесо рождения мыслилось как гороскоп. Слова «воспламеняя круг жизни», таким образом, суть фигуральное обозначение катастрофического смятения всех исходных компонентов психики, пожара, напоминающего панику или иную неконтролируемую, а потому фатальную вспышку эмоций[388]. Тотальная природа катастрофы объясняется центральным положением так называемого «языка» – дьявольского элемента, чья деструктивность является неотъемлемой частью всякой психики. В этом свете stella maris олицетворяет тот огненный центр, из которого исходит либо творческое, либо деструктивное влияние.

2. Рыба

213 В ходе обсуждения средневековой символики рыбы мы до сих пор рассматривали только медузу, не учитывая, однако, что в зоологическом смысле медуза не относится к рыбам и отличается от них даже по форме. Наше внимание привлекло описание «круглой рыбы». Тем не менее в Средние века это было не так: свидетельство Теобальда де Хогеланда – адепта, жившего в XVI столетии, – показывает, что по крайней мере он понимал под рыбой настоящую рыбу. Перечисляя многочисленные синонимы тинктуры, он замечает: «Также ее сравнивают с рыбами. Мундус говорит в “Turba”: возьми одну часть рыбьей желчи и одну часть телячьей мочи, и т. д. А в «Aenigmata sapienctum» говорится: есть в нашем море маленькая круглая рыбка, без костей и ног [cruribus]»[389]. Поскольку желчь, упомянутая в цитате, может быть только у настоящей рыбы, Хогеланд очевидно понимал «маленькую круглую рыбку» как настоящую рыбу; учитывая, что рыбу без костей еще можно представить, но только не без кожи или иной внешней оболочки, то непонятное «corticibus» оригинальной версии[390] трансформировалось в «cruribus» (ноги). Разумеется, ног у рыбы тоже не бывает. Однако данный отрывок из текста XVI века доказывает, что «маленькая круглая рыбка» в «Aenigmata» понималась алхимической традицией как настоящая рыба, а не медуза. Особая круглая прозрачная рыба без «cortices» описана в «Cyranides»; «кинедическая рыба» – «pisciculus rotundus» (круглая рыбка) длиной шесть-семь сантиметров – обитает в море у берегов Сирии, Палестины и Ливии. У нее имеется два камешка в голове и еще один – в третьем хвостовом позвонке (spondilo), или хорде. Этот камешек отличается особой силой и применяется для изготовления любовного напитка[391]. Кинедический камень практически неизвестен, ибо крайне редок. Также его называют «opsianus»[392], т. е. «serotinus» (поздно вырастающий) и «tardus» (медленный). Он принадлежит Сатурну. «Камень этот – двойной; один непрозрачен и черен, а второй хотя и черен, блестит и сверкает, как зеркало»[393]. Этот камень ищут многие, ибо это драконий камень (dracontius lapis)[394].

214 Единственное, что можно с уверенностью извлечь из этого путаного описания, – это то, что животное, о котором идет речь, должно быть позвоночным и, следовательно, настоящей рыбой. Почему оно названо «круглым», неясно. Очевидно, рыба есть прежде всего мифологема, поскольку содержит драконий камень. Этот камень был известен Плинию[395], а также средневековым алхимикам, которые называли его draconites, dracontias или drachates[396]. Считалось, что этот камень можно добыть, отрубив голову спящему дракону, причем он становится драгоценным только тогда, когда частица души дракона остается внутри[397] – а именно, «ненависть чудовища, каковую оно испытывает, умирая». Камень имеет белый цвет и является мощным противоядием. Хотя в наши дни драконов нет, говорится в тексте, дракониты иногда можно обнаружить в головах водяных змей. Руланд утверждает, что видел такие камни синего или черного цвета.

215 Кинедический камень обладает двойственной природой, хотя, как показывает текст, она не совсем ясна[398]. Можно предположить, что его двойственная природа первоначально заключалась в белой и черной разновидностях и что переписчик, будучи озадачен противоречием, вставил слова «niger quidem» («хотя и черен»). Руланд, однако, подчеркивает, что «драконит белого цвета»[399]. Пролить свет на данную дилемму может его родство с Сатурном. Сатурн (в астрологии – «звезда солнца»), с алхимической точки зрения черный; он даже называется «sol niger» (черное солнце) и как тайная субстанция[400] имеет двойственную природу: снаружи он черный как свинец, а внутри белый. Иоганн Грассеус приводит мнение монаха-августинца Дегенхарда относительно свинца: свинец Философов, именуемый свинцом воздуха (Pb aeris), содержит «сияющего белого голубя», иначе «соль металлов»[401]. Виженер уверяет, что свинец, «непрозрачнее которого нет ничего», можно превратить в «гиацинт», а затем снова в свинец[402]. Ртуть, утверждает Милий[403], происходит из «сердца Сатурна»; фактически она и есть Сатурн, причем блестящая серебристость ртути контрастирует с «чернотой» свинца. «Блестящая» вода[404], которая выделяется из растения сатурния, согласно сэру Джорджу Рипли, «совершеннейшая вода и цвет мира»[405]. Насколько стара эта идея, явствует из замечания Ипполита[406], что Кронос (Сатурн) есть «всеразрушающая сила цвета воды».

216 Ввиду вышесказанного, двойственная природа кинедического камня может означать полярность и союз противоположностей – то самое, что придает lapis philoso-phorum его особую значимость как объединяющего символа[407] и, следовательно, магические и божественные свойства. Наш драконит также наделен экстраординарной силой («potentissimus valde»), что делает его весьма подходящим для использования в качестве «лигатуры Афродиты», то есть приворотного зелья. Магия создает компульсию, развивающуюся вопреки сознательному разуму и воле жертвы: другими словами, в человеке возникает чуждая воля, которая оказывается сильнее, чем его эго. Единственным сравнимым эффектом, который может быть подтвержден психологически, является действие бессознательных содержаний, демонстрирующих близость к целокупности человека или зависимость от нее, то есть связь с самостью и ее «кармическими» функциями[408]. Мы уже видели, что алхимический символ рыбы, в конечном счете, указывает на архетип величины самости. Посему нас не должно удивлять, что принцип «внешней непривлекательности», применимый к свинцу и lapis, приложим и к Христу. То же, что говорится о lapis, говорит о Христе Ефрем Сирин (ум. в 373 г.): «Он облачен в образы, он – носитель символов… Его сокровище спрятано и невзрачно, но когда извлекается оно, то прекрасно»[409].

217 В трактате анонимного французского автора[410] XVII века наш странный гибрид – «круглая рыба» – наконец превращается в известное зоологии позвоночное: Echeneis remora, ремору обыкновенную, или рыбу-прилипалу. Она относится к семейству скумбриевых и отличается большой плоской овальной присоской в верхней части головы, заменяющей спинной плавник. С помощью присоски рыба прикрепляется к более крупной рыбе либо к днищу корабля и таким образом перемещается по миру.

218 Об этой рыбе в тексте сказано следующее:

Ибо то, что берем мы для приготовления Философского Делания, есть не что иное, как маленькая рыбка Echeneis, у каковой нет ни крови, ни костей и каковая обитает в глубокой срединной части великого вселенского моря. Рыбка сия крайне мала, одинока и уникальна по форме своей, но море велико и обширно, а потому поймать ее не могут те, кто не знает, в какой части света она обитает. Верь мне, что воистину тот, кто, как говорит Теофраст, не владеет искусством доставать луну с неба на землю и превращать ее в воду, а затем в землю, никогда не отыщет материал камня мудрецов, ибо сделать одно не труднее, чем найти другое. Тем не менее, когда мы шепчем нечто на ухо верному другу, мы сообщаем ему сей потаенный секрет мудрецов, как можно легко и быстро изловить сию малую рыбку, именуемую Реморой, умеющую останавливать корабли в великом океанском море (каковой есть дух мира). Тe же, кто не является сынами нашего искусства, пребывают в неведении и не знают тех драгоценных сокровищ, что сокрыты природой в драгоценнейшей небесной Aqua Vitae моря нашего. Но дабы я мог явить тебе ясный свет нашей уникальной материи, нашей девственной почвы, и научить тебя, как обрести высочайшее искусство сынов мудрости, надобно, чтобы я сперва поведал тебе о магните мудрецов, обладающем силой притягивать маленькую рыбку, именуемую Echeneis или Ремора, из средины или глубины нашего моря. Если поймана она в согласии с природой, то естественным путем превращается сначала в воду, а затем в землю. Последняя же, будучи должным образом приготовлена сообразно хитроумному секрету мудрецов, обладает силой растворять все твердые тела и делать их летучими, и очищать все, что отравлено[411].

219 Из этого текста мы узнаем, что рыбку можно найти только в центре океана. Но океан есть «дух мира». Наш текст, как свидетельствует вышеприведенный отрывок, принадлежит той эпохе, когда алхимия уже почти отказалась от лабораторных изысканий и все больше превращалась в философию. Для алхимика, жившего в начале XVII в., «дух мира» был несколько необычным термином: тогда чаще употребляли выражение «anima mundi». Мировая душа – или в данном случае мировой дух – представляет собой проекцию бессознательного; тем не менее не существует методов или приспособлений, которые могли бы обеспечить объективный опыт такого рода и тем самым представить объективное доказательство одушевленности мира. Данное представление не более чем аналогия с одушевляющим принципом в человеке, вдохновляющим его мысли и познание. «Душа» и «дух», или психика как таковая, сами по себе полностью бессознательные. Если предполагается, что она находится где-то «вовне», она не может быть не чем иным, кроме как проекцией бессознательного. Это может означать как много, так и мало, в зависимости от того, как на это смотреть. В любом случае мы знаем, что в алхимии «наше море» – символ бессознательного в общем, как и в сновидениях. Маленькая рыбка, обитающая в центре вселенского моря, впрочем, обладает способностью останавливать даже самые большие корабли. Из описания Echeneis очевидно, что автор был знаком с «pisciculus rotundus ossibus et corticibus carens» из «Aenigmata». Наша интерпретация круглой рыбы как самости, соответственно, может быть распространена и на Echeneis. Символ самости появляется здесь как «маленькая» рыбка в обширном океане бессознательного, подобно человеку в море мира. Символизация в виде рыбы характеризует самость как бессознательное содержание. Не было бы никакой надежды поймать это неприметное существо, если бы внутри сознательного субъекта не существовал «магнит мудрецов». Этот «магнит», очевидно, представляет собой нечто, что учитель способен преподать ученику; это – «theoria», единственное материальное достояние, на которое может опереться адепт в своих изысканиях. Ибо prima materia по-прежнему не найдена, и единственное, что может ему помочь, – это «хитроумный секрет мудрецов», теория, которой можно научить.

220 Данный вывод подтверждает Бернард Тревизан (1406–1490 гг.) в своем трактате «De secretissimo philosophorum opere chemico»: именно проповеди Парменида в «Turba» вывели его из заблуждения и указали правильный путь[412]. Но Парменид говорит то же, что и Арислей[413] в «Turba»: «Природу можно улучшить не иначе как через ее собственную природу»[414]. В подтверждение Бернард добавляет: «Таким образом, нашу материю можно улучшить не иначе как через нее саму». Именно теория Парменида помогла Бернарду выйти на правильный путь после долгого и бесплодного лабораторного труда; согласно легенде, ему даже удалось получить философский камень. Что же касается теории, то он, очевидно, придерживается мнения, что ее главная мысль выражена в приведенном выше высказывании: «природа»[415] может быть улучшена или избавлена от изъянов лишь посредством себя самой. Та же идея выражена в часто повторяющихся предупреждениях из других трактатов – не примешивать ничего извне к содержимому герметического сосуда, ибо lapis и так «имеет все, что ему нужно»[416].

221 Едва ли алхимики всегда осознавали, что именно они пишут; иначе они бы пришли в ужас от собственных чудовищностей, а признаков этого в литературе не наблюдается. Кто имеет все, что ему нужно? Даже самый одинокий метеор вращается вокруг какого-нибудь далекого солнца либо нехотя подтягивается поближе к скоплению своих собратьев-метеоров. Все связано со всем. По определению, лишь абсолютная целокупность содержит все в себе, и ни потребность, ни компульсия не привязывают ее к чему-либо внешнему. Это, несомненно, то же самое, что идея абсолютного Бога, объемлющего все сущее. Но кому из нас под силу вытащить себя из болота за волосы? Кому из нас под силу совершенствоваться в полной изоляции? Даже святой отшельник, который удалился в пустыню и которого отделяют от ближайшего поселения три дня пути, не только нуждается в еде и питье, но и ощущает себя крайне и ужасно зависимым от постоянного присутствия Бога[417]. Лишь абсолютная целокупность способна обновлять и порождать себя из себя самой.

222 Что же тогда шепчет один адепт на ухо другому, опасливо озираясь, дабы никто не подслушал их секрет? Он шепчет, что благодаря этому учению Единый, Величайший в облике Наименьшего, сам Бог в своем вечном пламени может быть изловлен, подобно рыбе в глубоком море. Более того, он может быть «поднят из глубин» посредством евхаристического акта интеграции (который ацтеки[418] называли teoqualo, «поедание Бога») и интегрирован в человеческое тело.

223 Данное учение и есть тайный и «хитроумный» магнит, с помощью которого ремора («маленькая по длине / могучая по силе») останавливает посреди моря горделивые фрегаты, – приключение, которое произошло с квинкверемой императора Калигулы «в наши дни», о чем повествует Плиний в своей интересной и поучительной истории. Небольшая рыбка, длиной всего полфута, прочно присосалась к корабельному рулю на обратном пути из Стуры в Энтий, в результате чего корабль остановился. Вернувшись в Рим, Калигула был убит своими же солдатами. Так, замечает Плиний, Echeneis стала недобрым предзнаменованием. Такую же шутку эта рыбка сыграла с Марком Антонием перед морским сражением с Августом, во время которого Антоний погиб. Плиний не устает удивляться мистическим способностям Echeneis. Его изумление, очевидно, впечатлило алхимиков настолько, что они отождествили «круглую рыбу нашего моря» с реморой, вследствие чего последняя стала символизировать то малое в просторах бессознательного, которое наделено столь судьбоносным значением: это самость, atman, «меньше малого и больше большого».

224 Алхимический символ рыбы, Echeneis, явно имеет своим источником Плиния. Но рыбы часто встречаются и в сочинениях сэра Джорджа Рипли[419]. Более того, они выступают здесь в своей «мессианской» роли: вместе с птицами они приносят камень, так же как в Оксиринхских речениях Христа[420]«птицы небесные и рыбы морские и все сущее на земле и под землей» указывают путь к Царствию Небесному (мотив «животных-помощников»). В символах Ламбспринка[421] зодиакальные рыбы, движущиеся в противоположных направлениях, символизируют тайную субстанцию. Этот териоморфизм есть не более чем визуализация бессознательной самости, проявляющейся через «животные» импульсы. Некоторые из них могут быть приписаны известным инстинктам, но в основном они состоят из уверенности, убеждений, компульсий, идиосинкразий и фобий, нередко имеющих противоположную направленность по отношению к так называемым биологическим инстинктам, но не обязательно являющихся при этом патологическими. Целостность вынужденно парадоксальна в своих проявлениях; две рыбы, движущиеся в противоположных направлениях, или помощь птиц и рыб суть поучительные этому иллюстрации[422]. Тайная субстанция, как показывают ее атрибуты, относится к самости, равно как и «Царствие Небесное» или гипотетический «град» в Оксиринхских речениях.

3. Символы Рыбы у катаров

225 Использование рыб в качестве символов психопомпа, а также антитетической природы самости указывает на еще одну традицию, которая, по всей видимости, развивалась параллельно с Echeneis. Примечательный ключ к ней можно отыскать не в алхимической литературе, а в истории ересей. Документ, о котором идет речь, был обнаружен в архивах инквизиции в Каркассоне и опубликован Бенуа в 1691 году[423] в его «Histoire des Albigeois et des Vaudois». Документ касается откровения, якобы полученного любимым учеником Христа Иоанном, когда тот «возлежал на груди Господа». Иоанн желал узнать, каково было положение Сатаны до падения, и Господь ответил: «Он пребывал в таком великолепии, что управлял силами небесными». Он хотел быть как Бог и для этого спустился сквозь стихии воздуха и воды и обнаружил, что земля покрыта водой. Проникнув под земную поверхность, «он нашел там двух рыб, лежащих на воде; они были, подобно волам, запряжены для вспахивания всей земли от заката до восхода [или с запада на восток], согласно повелению невидимого Отца. Когда же он спустился ниже, то нашел там облака, покрывавшие широкое море… Когда же он спустился еще ниже, то нашел в стороне свою “Osob”, каковая есть разновидность огня». Из-за пламени он не мог спуститься ниже, а посему вернулся на небо и объявил ангелам, что намерен установить свой трон на облаках и уподобиться Всевышнему. Затем он начал обращаться с ангелами так, как неверный управитель обращается с должниками хозяина, и за это он и ангелы были изгнаны Богом с небес[424]. Однако затем Бог сжалился над ним и позволил ему и его ангелам целую неделю делать все, что им хочется. За это время Сатана, используя первую главу Бытия как образец, сотворил мир и человечество.

226 Один из видных катаров, Иоанн де Луджио, признает, что разделяет аналогичные взгляды[425]. Данное верование скорее всего было известно в кругах катаров в течение XI и XII веков, ибо убежденность в том, что мир создан дьяволом, обнаруживается во многих сектах. Алхимик Иоанн де Рупесцисса, вероятно, был членом «Лионских бедняков»[426], испытавших сильное влияние катаров. В любом случае его можно считать связующим звеном между этими традициями.

227 Что поражает нас больше всего в вышеприведенном тексте, так это содержащееся в нем староболгарское слово «Osob». Карл Майер в своем словаре церковного старославянского языка[427] толкует особь как . В русском, польском и чешском языках «особа» – «индивид, личность». «Его Оsob», таким образом, можно перевести как «присущее только ему»[428]. В случае дьявола это, естественно, огонь[429].

228 Идея двух рыб, лежащих на воде и запряженных для пахоты, кажется очень странной и требует объяснения. Для этого я должен напомнить читателю толкование двух рыб в истории о чудесном насыщении пяти тысяч человек, предложенное Августином: для него рыбы представляют царя и священника[430], ибо как рыбы выживают во время морских бурь, так и они переживают возмущения масс. Обе силы объединены во Христе: он одновременно и царь, и священник[431].

229 Хотя две рыбы, упомянутые в тексте, определенно не имеют отношения к чудесным рыбам, толкование Августина говорит нам нечто важное о том, как думали люди в ту эпоху: рыбы рассматривались как правящие силы. Поскольку текст представляет собой безусловно еретический и богомильский документ, говорить о распространенной интерпретации двух рыб как Христа едва ли корректно. Возможно, они символизируют два разных лица или две силы, существовавшие еще до сотворения мира: Сатанаила, старшего сына Бога, и Христа, его младшего сына. В тридцатой ереси своего «Panarium» Епифаний сообщает, что эбиониты верили в двойное сыновство. «Утверждают же, как сказал я, что Богом поставлены двое: один – Христос, и один – диавол»[432]. Эта доктрина, должно быть, распространилась на всем Ближнем и Среднем Востоке, ибо именно там, среди павликиан и евхитов[433], возникло богомильское учение о Сатанаиле как демиурге. Наш документ представляет собой не что иное, как латинскую версию сообщения в «Panoplia» Евфимия Зигабена, которое, в свою очередь, восходит к признаниям богомильского епископа Василия, представшего перед императором Алексеем Комнином в 1111 году[434].

230 Необходимо отметить, что Сатана обнаруживает двух рыб до сотворения мира, то есть «в начале», когда дух Божий еще носился над темной поверхностью вод (Быт., 1:2). Если бы это была только одна рыба, мы могли бы истолковать ее как предвосхищение Спасителя, как предсущего Христа Евангелия от Иоанна, как Логос, пребывавший «в начале с Богом» (сам Христос говорит в этом документе, ссылаясь на Ин.,1:2: «Я воссяду вместе с Отцом»). Однако рыб две, и они соединены комиссурой (= ярмом), в силу чего их можно соотнести только с зодиакальными Рыбами. Знаки зодиака – важные детерминанты гороскопов, видоизменяющие влияния попадающих в них планет или, при отсутствии планет, придающие индивидуальным домам особый характер. В данном случае Рыбы характеризуют асцендент – момент рождения мира[435]. Мы знаем, что космогонические мифы, по сути, представляют собой символы возникновения сознания (хотя здесь я не могу углубляться в этот вопрос)[436]. Состояние рассвета соответствует бессознательному; на алхимическом языке это – хаос, massa confusa или nigredo; посредством opus, которое адепт уподобляет сотворению мира, происходит albedo или dealbatio, «побеление», которое иногда сравнивают с полнолунием, а иногда – с восходом солнца[437]. Оно также означает просветление, расширение сознания, идущее рука об руку с «деланием». Таким образом, с психологической точки зрения две рыбы, обнаруженные дьяволом на поверхности первозданных вод, обозначают зарождающийся мир сознания.

231 Сравнение рыб с волами, пашущими землю, заслуживает особого внимания. Волы представляют движущую силу плуга. Аналогичным образом рыбы представляют движущие силы зарождающегося мира сознания. С давних времен плуг олицетворял власть человека над землей: если человек пашет, это означает, что он отвоевал участок почвы у первозданного состояния и стал использовать его себе во благо. Иными словами, рыбы будут править миром и подчинят его себе, действуя астрологически через человека и формируя его сознание. Как ни странно, пахота начинается не на востоке, как все прочее, а на западе. Данный мотив возникает и в алхимии. «Знай, – говорит Рипли, – что начать тебе следует ближе к закату, оттуда повернуть к полуночи, когда огни совсем погаснут; девяносто девять ночей будешь ты пребывать в темном огне чистилища без света. Затем поверни свой путь к востоку и пройди сквозь многие различные цвета», и т. д.[438]. Алхимическое делание начинается со спуска во тьму (nigredo), т. е. в бессознательное. Пахота, или овладение землей, предпринимается «по велению Отца». Таким образом, Бог не только предвидел энантиодромию, начавшуюся в 1000 году, но и замыслил ее. Платоновским месяцем Рыб управляют два принципа. Рыбы в этом контексте параллельны, как волы, и указывают на одну и ту же цель, хотя одна из них – Христос, а другая – Антихрист.

232 Приблизительно таков был ход рассуждений в начале Средних веков. Я не знаю, обсуждалась ли намеченная нами аргументация когда-либо на сознательном уровне. Тем не менее это возможно, поскольку талмудическое пророчество относительно 530 года заставляет нас предполагать, с одной стороны, астрономические вычисления, а с другой – астрологическую аллюзию на знак Рыб. Равным образом не исключено, однако, что рыбы в нашем тексте представляют собой не сознательную отсылку к астрологическим воззрениям, а скорее некий продукт бессознательного. То, что бессознательное вполне способно к «размышлениям» подобного рода, нам хорошо известно из сновидений, а также анализа мифов и сказок[439]. Образ рыб как таковой входил в общий набор сознательных представлений и мог бессознательно выражать это значение в символической форме. Как раз приблизительно в этот период (XI в.) иудейские астрологи начали высчитывать рождение Мессии в знаке Рыб, а всеобщее ощущение, что начинается новая эра, было ясно выражено Иоахимом Флорским.

233 Текст Иоаннова откровения едва ли мог появиться раньше или гораздо позднее XI века. В начале столетия, т. е. с астрологической точки зрения в середине эона Рыб, ереси возникали повсюду и росли как грибы; в то же время противник Христа – вторая рыба, или дьявол – появляется как демиург. Исторически данная идея представляет своего рода гностический ренессанс: гностический демиург считался низшим существом, от которого исходит все зло[440]. Особенно примечательна в этом феномене его синхроничность, то есть возникновение в период, который был определен астрологически.

234 Отнюдь неудивительно, что идеи катаров проникли в алхимию. Однако мне не попадались тексты, которые подтверждали бы, что катарский символ рыбы был ассимилирован в алхимическую традицию и мог обусловить символ рыбы у Ламбспринка, означающий тайную субстанцию и ее внутреннюю антиномию. Символ Ламбспринка возник незадолго до конца XVI века и представлял собой ревитализацию архетипа. Он содержит двух рыб, плывущих в разные стороны в море – nostro mari, – обозначающем aqua permanens, или тайную субстанцию. Они называются «spiritus et anima» и, как олень и единорог, два льва, собака и волк, и две сражающихся птицы, указывают на «двойственную природу Меркурия»[441].

235 Если мои соображения, основанные на некоторых знаниях о символическом мышлении в Средние века, верны, тогда мы имеем значимое подтверждение взглядов, которые я озвучил в предыдущей главе. В 1000 году начинается новый мир, возвещающий о своем приходе через странное смешение таких религиозных движений, как богомилы, катары, альбигойцы, вальденсы, «Лионские бедняки», «Братья Свободного Духа», бегины, бегарды и т. п., а также движение Святого Духа Иоахима Флорского. Эти движения также связаны с подъемом алхимии, протестантизма, Просвещения и естественных наук, что в конце концов привело к воистину дьявольским событиям, кои мы переживаем в наши дни, а также к испарению христианства под напором рационализма, интеллектуализма, материализма и «реализма».