К сердцу Африки

— Нет, — коротко ответил Жерэн.

— Может быть, она не так уж красива? — продолжал я расспрашивать.

— Я лично не могу сказать, чтобы подобные женщины сводили меня с ума, но ведь на вкус и цвет товарищей нет! — закончил Жерэн и в дальнейшем на все мои вопросы отвечал упорным молчанием: он явно не хотел слишком много распространяться о своем сюрпризе.

А «парижанка» была именно сюрпризом!

При виде ее у меня отвисла челюсть. У «парижанки» же отвисали только губы. Ее нижняя губа, обтягивающая деревянную чашку, свисала до самой груди, а верхняя губа закрывала всю шею.

«Парижанка» принадлежала к племени «африканцев-тарелочников».

— Почему же ее называют «парижанка»? — заикаясь, спросил я, когда пришел немного в себя от изумления.

— Ее демонстрировали на парижской выставке 1900 года как представительницу колоний. Сейчас она действительно уже стара, но когда-то была удивительно хороша. Впрочем, время безжалостно к представителям всех рас: и белой, и черной.

Да, она была ужасно стара. Ее груди, два пустых мешка из человеческой кожи, свисали до самого живота, словно ремни, о которые точат бритвы. И губы, губы…

Она достала старую прокуренную трубку и спросила, нет ли у нас табака. Поскольку трубочного табака у меня не было, я предложил ей сигарету. Она высыпала из нее табак и набила трубку, потом пальцем приподняла деревянную пластину, растягивающую верхнюю губу, и просунула в отверстие трубку.

Мы попрощались и предложили ей выпить с нами напоследок по стакану красного вина. Но «парижанка» отказалась пить в нашем присутствии.

— Она стесняется, — объяснил Жерэн. — Чтобы пить, ей приходится вынимать деревянные пластины, а мы не должны видеть, как это делается… Пошли в лагерь: нам самим пора подкрепиться.

Под тем предлогом, что наши фильтры для питьевой воды не совсем надежны, а подхватить сейчас дизентерию было бы совсем нежелательно, мы щедро разбавили воду португальским красным вином и, к своей неописуемой радости, тотчас же убедились, что, если там и были какие-нибудь головастики, все они моментально погибли.

— Точно так же, надо полагать, вино действует и на дизентерийную палочку, — заметил Карапи.

Набао — великолепное вино, мягкое и душистое, и мы просто совершали преступление, смешивая его с грязно-бурой речной водой. Впрочем, запасы этого божественного напитка занимали немало места в кузове одного из грузовиков.

Такие люди, как Жерэн, не любят, когда их расспрашивают. Зато, когда на них нисходит вдохновение, они сами становятся необыкновенно разговорчивыми.

Четвертый стакан набао вдохновил Жерэна, и он начал рассказывать:

— Существует два объяснения, почему женщины носят эти тарелки. Первое объяснение гласит, что, как это принято и в других районах Африки, они просверливают маленькие дырочки в верхней губе и вставляют туда для красоты палочки или пуговицы.

— Да, нечто подобное я видел в Мату-Гросу, в южноамериканском «Зеленом аду», но не в таких гиперболизированных формах, — заметил я.

— Женщины в долине Убанги настолько тщеславны, — продолжал Жерэн, — что непременно хотят оставить соперниц с носом. И вот вам результат.

— Да, губы их прямо созданы для поцелуя! Но как они едят?

— Африканцы не целуются: во всяком случае до появления здесь белых они не знали, что такое поцелуй. Что же касается еды, то, прежде чем приступить к трапезе, они сначала вынимают из нижней губы тарелку!

— А почему не из верхней?

— Потому что в этом случае ее можно прикусить и повредить, а девушка с поврежденной губой опозорена навеки. По этой же причине отверстия в губах расширяют не сразу, а постепенно. У маленьких девочек отверстия совсем маленькие, и, по мере того как ребенок растет, в губу вставляют все более широкие пластины, пока наконец они не становятся величине с тарелку. Но обладательница такой тарелки должна вестисебя чрезвычайно осмотрительно, ибо, если губа треснет, женщина будет опозорена. На ночь пластину вынимают из губы, чтобы не повредить ее во сне.

— А второе объяснение?

— Дело обстоит очень просто. В те годы, когда на африканские деревни совершали набеги охотники за рабами, мужья уродовали лица своих жен, чтобы спасти их от рабства и позора. На женщин с продырявленными губами не было никакого спроса на невольничьих рынках. Таким образом, тарелки в губах были мерой самозащиты.

Здесь, в этой деревне, мы впервые открыли наши жаронепроницаемые ящики, достали из них съемочную аппаратуру и отправились на бал.

Мужчины били палочками из железного дерева по баллофонам, похожим на наши ксилофоны и состоящим из калебасов разной величины, а женщины танцевали; при этом их губы с тарелками раскачивались в такт танцу.

Несколько пожилых женщин дымили маленькими носогрейками, а когда им надоел треск наших киноаппаратов, они начали браниться. Их надтреснутые голоса чем-то напоминали щелканье кастаньет или аистов.

А на следующий день нам показалось, что мы уже немного привыкли к этим странным украшениям, без которых не обходится ни одна здешняя красавица.

Когда мы подъезжали к Бунхебиру на озере Иро, шум моторов заранее предупредил местных жителей о нашем приближении и навстречу нам, словно широкая черная река, хлынули толпы людей. Мужчины были вооружены копьями и длинными ножами, похожими на мачете, а женщины оглашали воздух пронзительными криками.

— Кажется, они собираются напасть на нас, — сказал Карали.

— Не думаю, — ответил Жерэн, но на всякий случай взял свое охотничье ружье.

Скоро людской водоворот сомкнулся вокруг наших машин. Женщины кричали все громче, а мужчины становились на подножки, лезли на крылья, забирались в кузов.

Мы с Карапи изо всех сил прижались друг к другу, полагая, что сейчас угодим прямо в котел, но Жерэн вдруг широко улыбнулся и стал пожимать тянувшиеся к нему со всех сторон руки. Как это принято у народов банту, сначала он касался ладони, а потом обхватывал большой палец. Жерэн тут же поведал нам, чем объясняется этот восторженный прием. Оказывается, два года назад он убил здесь слона и тем самым обеспечил мясом население всего Бунхебира.

— К мясу они явно неравнодушны, — загадочно сказал Карапи, — засовывая мою кинокамеру чуть ли не в самое горло одной из женщин.

— Осторожно, а то она проглотит объектив, — испуганно завопил я.

— Ты сам требовал съемок самым крупным планом, — возразил Карапи. — А тут великолепная возможность убедиться в том, что по внутреннему строению их глотки ничем не отличаются от наших.

— Ничего подобного я не требовал, — ответил я, но голос мой потонул в общем шуме.

Куда бы мы ни приезжали, наше появление всюду вызывало такую же реакцию. И это не удивительно. Здешние дети вообще никогда не видели белого человека. Они подходили и даже ощупывали нас, чтобы удостовериться, что у нас действительно белая кожа.

В Бунхебире мы разбили лагерь и решили остаться на несколько дней. Вечером, когда нас уже одолевал сон, вдруг загремели тамтамы, глухо, ритмично, исступленно, с какой-то гипнотической силой. И мы не могли не отозваться на их зов. Стряхнув дремоту, мы отправились на площадь посмотреть, что там происходит.

Вокруг двух небольших костров танцевали жрецы, размахивая хвостами из кожи бегемота. Хотя в большинстве районов Африки жрецы исполняют магические танцы, чтобы вызвать дождь, в Бунхебире они танцуют, умоляя богов ниспослать людям хорошую сухую погоду, ибо большую часть года здесь идут проливные дожди и вся область превращается в сплошное болото.

Немного погодя Жерэн объяснил мне, что танцуют не сами жрецы, а их помощники, тогда как жрецы (их двое) бьют в тамтамы. На языке тамтамов они разговаривали с танцующими, дирижируя всеми их действиями. Кто именно исполняет тот или иной танец, считалось тайной, хотя танцоры были без масок и все видели их лица. Но когда на следующий день я попытался узнать имена тех, кто танцевал, в ответ мои собеседники только пожимали плечами. Потом я узнал на улице одного из танцоров и стал расспрашивать его о содержании танца, который он исполнял, однако парень категорически отрицал свое участие в священнодействии.

После мужчин начали танцевать девушки. Они были неправдоподобно гибкие, словно гуттаперчевые, а плечи их поднимались, опускались и вращались в такт ритму с такой поразительной легкостью, что девушкам этим могли бы позавидовать даже йоги.

Дети пританцовывали вокруг взрослых, что было для них неплохой школой. Даже самые маленькие прыгали удивительно ритмично. И разумеется, чтобы овладеть всеми сложнейшими па этих ритуальных танцев, начинать учиться надо как можно раньше.

Но скоро темп танца стал таким бешеным, что дети перестали попадать в такт. Между тем тела девушек по-прежнему извивались, кружились и вибрировали, а руки их мелькали с такой непостижимой быстротой, что казалось, будто у каждой не менее двенадцати рук.

Танцы продолжались всю ночь, но, когда на следующий день мы отправились поохотиться и поснимать, нас пошла провожать половина деревни.

На равнине, покрытой пожелтевшей травой, мы увидели двух страусов с целым выводком страусят и бросились к ним. Птенцы моментально прижались к земле, а взрослые страусы пустились наутек.

Четверть часа мы разыскивали выводок, и, хотя нам казалось, что мы довольно точно заметили место, где спрятались страусята, они как сквозь землю провалились.

Прекратив поиски, мы направились к машине, и тут один из проводников споткнулся о страусенка. Тот вскочил и с невероятной скоростью помчался по равнине.

А тем временем страусиха вернулась обратно и стала исполнять какой-то очень странный танец. Она подбегала к нам, падала, словно ее ранили, снова поднималась и делала вид, что пытается убежать. Одним словом, она всеми силами старалась отвлечь наше внимание от страусят.

Мы знали, что, если хоть на миг потеряем страусенка из виду, он тут же прижмется к земле и больше мы его не найдем. Поэтому наши помощники не спускали с него глаз и бежали за ним со всех ног. Но бегать за страусом — не такое уж удовольствие, и бедняги были страшно сконфужены, ибо никак не могли поймать одного несчастного птенца.

В конце концов страусенок устал и прижался к земле, только тогда его и удалось поймать. Жерэн держал ружье наготове на тот случай, если страусиха вдруг перешла бы в наступление. Страус бьет ногой не слабее, чем лошадь, и при этом не назад, а вперед; поэтому не в пример лошади он всегда попадает в цель.

Но взрослые страусы по-прежнему держались в отдалении, хотя страусенка мы уже положили в кузов машины. Говорят, что страусы умеют считать лишь до трех, и они могли просто не заметить, что в их выводке не хватает одного птенца. Во всяком случае я решил подарить пойманного страусенка парижскому зоопарку.

Животный мир этих плоских равнин, окружающих озеро Иру, отличается удивительным богатством и разнообразием. Здесь обитает свыше двадцати различных видов антилоп и газелей и около полусотни видов крупных птиц. Мы снимали их с помощью телеобъективов и кинокамер, управляемых на расстоянии.

Больше всего нас заинтересовали рябки. К стыду своему, должен признаться, что интерес этот был весьма прозаическим. Эта птица не отличается ни своеобразием, ни красотой. Зато она необыкновенно вкусная, а когда твое ежедневное меню в течение недели состоит из одного и того же, то поневоле становишься немного привередливым.

Когда мы стреляем, наши помощники довольны; когда мы снимаем, они ворчат.

Только что мы подстрелили водяного козла. Каждый раз, когда нам приходится убивать, мы испытываем угрызения совести: гораздо интереснее запечатлеть жизнь животного на пленке, чем прикончить его. Но все чаще и чаще мы смотрим даже на самую красивую антилопу только с кулинарной точки зрения. Что делать, мы должны наполнить двести голодных желудков, а для этого нужно немало мяса.

Внезапно мы замечаем стадо обезьян. Они похожи на расшалившихся школьников и служат прекрасным объектом для съемки. Некоторые из них настолько осмелели, что подходят к нам совсем близко. Правда, более благоразумные держатся на некотором расстоянии и время от времени призывают своих товарищей соблюдать осторожность. Самки смотрят на нас только издали.

Другое дело антилопы: едва они почуяли нас, как тут же обратились в бегство. Нас всегда удивляло, что стоит нам подстрелить какое-нибудь животное и освежевать его, как тотчас же со всех сторон слетаются сотни коршунов, хотя еще за минуту перед тем в небе не было ни одной из этих зловещих птиц. Некоторые объясняют это тем, что коршуны летают очень высоко и мы их не видим. Зато они благодаря своему невероятно острому зрению видят все и, как только мы убиваем добычу, тут же снижаются, созывая при этом своих приятелей, которые летают в радиусе десяти — пятнадцати километров.

Одно из немногих охотничьих правил, неукоснительно соблюдаемых всеми охотниками, и черными, и белыми, гласит, что ни в коем случае нельзя убивать коршунов, этих великих мусорщиков природы, очищающих землю от падали.

Один из носильщиков подарил мне однажды дикобраза. Правда, он предупредил меня, что с дикобразом шутки плохи, так как своими иглами он стреляет, как стрелами. Я не поверил и вскоре поплатился за это: дикобраз внезапно попятился и вонзил иглы мне в ногу.

После этой атаки он моментально спрятался в «укрытие», натянув свой игольчатый панцирь себе на голову. Теперь дикобраз в какой-то мере напоминал современный легковой автомобиль, глядя на который трудно подчас определить, где капот, а где багажник. Хвост предостерегающе вращался: не приставай! Впрочем, едва ли у кого-нибудь могло бы возникнуть желание приставать к нему.

— Сзади у него мотор, как у «фольксвагена», — сообщил мне Ниангара, проявлявший большой интерес к технике, но тут же его внимание привлекла черепаха, которая преспокойно ползла в нескольких шагах от нас.

Черепаху можно ловить без всякого риска. Ниангара снял рубашку и превратил ее в мешок.

— Для местных жителей черепахи нечто вроде консервов, — заметил Жерэн. — Они считают, что это одно из самых полезных творений природы. Черепах держат в хижинах и нередко дают их детям вместо игрушек. Это самодвижущиеся игрушки, которых не надо заводить. А когда хозяевам хочется отведать свежего мяса, из них приготавливают жаркое.

Однажды я в течение двух часов снимал целую колонию красных, как кардинальская мантия, пауков. Местные жители попытались использовать их в качестве пищи, но пауки им не понравились. И вообще наши проводники никак не могли понять, зачем мы тратим столько времени на выслеживание животных, которых все равно нельзя есть. Увидев однажды испорченную кинопленку и обнаружив, что она тоже несъедобная, они решили, что мы с Карапи спятили. И отныне доверяли только Жерэну и его ружьям.

Да, животный мир на берегах озера Иро необыкновенно разнообразен. При нашем приближении бросались в воду кайманы, вихрем уносились антилопы, пришедшие на водопой. Высоко в небе парила пара орлов. Там, где начинался камыш, стояла цапля, словно пограничный столб, а жирные утки с криком покидали лагуны, как только замечали нас. Зато маленькая птичка, похожая на трясогузку, продолжала невозмутимо кормить своих птенцов, не обращая ни малейшего внимания на наши стрекочущие кинокамеры.

Однажды, вернувшись в лагерь с берегов озера Иро, я увидел, что к нам пришли гости.

— Доктор Ливингстон[1], если я не ошибаюсь, — сказал я, здороваясь со смуглым, с черными глазами и черными волосами незнакомцем.

— Этот господин известен гораздо больше, чем Ливингстон, — сухо заметил Жерэн и представил меня герцогу N. де ла и т. д.

Испанский гранд самодовольно улыбнулся, показав золотые зубы, но иронии Жерэна явно не понял.

В этих безлюдных саваннах не так уж часто удается встретить белого человека, и мы решили принять герцога в свою кампанию. Правда, Жерэн отнесся к нему без особой симпатии, зато мы с Карапи, во всяком случае сначала, в нем души не чаяли.

В первый вечер мы пили его напитки. У него был холодильник, и, как совсем нетрудно догадаться, он держал в нем отнюдь не кинопленки. Во все последующие дни он пил наши напитки, объяснив, что его запасы спиртного уже истощились. Правда, у нас создалось впечатление, что он оказывает нам великую милость, снисходя до наших скромных запасов; и действительно, он, испанский герцог, пьет совсем запросто вино простых смертных…

Но в первый вечер он нас совершенно покорил. Куда бы наш толстый герцог ни двинулся, за ним следовали по пятам три африканца-телохранителя. Даже в лагере справа от него всегда шел слуга с ружьем, а позади слуга со складным стулом. Всякий раз, когда герцог останавливался, тот немедленно раскладывал стул и ставил его в приятной близости от герцогского зада.

Телохранители несли еще один складной стул, на который герцог всегда мог возложить свои августейшие ноги.

За обедом повар сначала передавал тарелку с супом слуге, ответственному за стул, а тот подобострастно ставил ее перед герцогом.

В том, что он великий охотник, мы убедились очень скоро. На всем земном шаре не было такой страны, где бы он не преследовал какую-нибудь дичь. Он охотился на тигров вместе со своим другом, королем Непала и Индии, он прочесывал джунгли, сидя на слоне, вместе со своим старым приятелем магараджей. Он дюжинами убивал черных пантер на Яве, истребил великое множество львов и слонов в португальской Восточной Африке и уничтожил невероятное количество дичи в Южной Америке.

Он снисходительно покачал головой, глядя на ружья Жерэна с таким видом, будто ему показали средневековые пищали и мушкеты. А потом с детской гордостью продемонстрировал нам пару ружей из своего арсенала, причем все они были с оптическим прицелом.

— Едва ли вам понадобится оптический прицел, когда вы находитесь в двух шагах от слона, сидя в густом кустарнике, — возразил Жерэн.

— Чепуха! — взорвался герцог. — Когда у вас хорошие проводники и загонщики, вам незачем сидеть в двух шагах от слона.

«Загонщики, когда охотишься на слона! — удивленно подумал я. — Быть может, герцог спутал слона с косулей?»

Костер уже догорал, и в темноте красноватыми огоньками светились угли, но герцог говорил без умолку. Мне бы очень хотелось увидеть его лицо в тот момент, когда он наконец сообразил, что его слушают только трое телохранителей, тогда как вся остальная аудитория мирно похрапывает на своих койках.

У нас был вид настоящих босяков по сравнению со свежевыутюженным герцогом, который неизменно появлялся в сверкающем белизной тропическом костюме, ослепительно белом тропическом шлеме и великолепных сапогах, «в которых ничего не стоит пройти полсотни километров в день».

Разумеется, мы, бедняги, были слишком плохо экипированы для такой сложной экспедиции. А между тем мы как раз достигли района, где уже не пройдут даже вездеходы.

— А жаль! — грустно вздохнул герцог. — Нет ничего приятнее, чем сидеть в машине и бить дичь из ружья с оптическим прицелом.

Но в данный момент нас больше всего интересовало, как выдержат трудный поход через саванну герцогские сапоги.

И вот наша маленькая колонна двинулась в путь, разумеется с герцогом во главе. Идти в этих роскошных сапогах по смоченной росой траве не слишком удобно, и только теперь я понял, зачем во время похода нужен складной стул. Едва мы дошли до первого болота, как стул моментально превратился в носилки.

А потом герцогу не повезло. Когда болото кончилось и мы снова ощутили твердую опору под ногами, он попал ногой в углубление, которое, как оказалось, было следом слона. Нога подвернулась, и, хотя герцог героически делал вид, будто не чувствует никакой боли, мы сразу поняли, что у него растяжение.

В нашей походной аптечке было много тараканов и всякой грязи, что вызвало у герцога крайнее омерзение. Как и подобает настоящему мужчине, он снял белую, только что выглаженную рубашку, разорвал ее и крепко забинтовал ногу: при этом лицо его было искажено гримасой, означающей мужественное страдание.

Его слуги, вооруженные мачете, срубили с деревьев несколько толстых веток и соорудили из них своеобразную приставку к раскладному стулу, на которую можно было класть ноги. Теперь они донесут герцога до лагеря, не причиняя ему никаких неудобств.

— В районе лагеря водится немало ду-ду, — сказал Жерэн герцогу перед тем, как мы тронулись в путь. — Вы могли бы подстрелить парочку даже без оптического прицела.

— Ду-ду? — переспросил герцог. — Что это такое?

— Я не знаю, как это будет по-испански, — ответил Жерэн, — но туземцы всегда называют их просто ду-ду. Они темно-коричневые, почти черные и появляются обычно в сумерках.

— Я позабочусь о том, чтобы, когда вы вернетесь, вас ждало жаркое из ду-ду, — довольно заносчиво заявил герцог нам на прощание, когда слуги рысью понесли его в лагерь.

Ниангара, понимавший по-французски, прыснул от смеха.

— Отчего это тебе так весело? — подозрительно спросил Карапи.