К сердцу Африки

— Бритье с мылом! — громко повторил парикмахер, чтобы польстить клиенту и одновременно убедиться в том, что он не ослышался.

Обычное бритье стоит от пяти до десяти франков, в зависимости от того, у кого сегодня больше времени и выдержки — у парикмахера или у клиента. Но бритье с мылом заказывают только перед свадьбой или каким-нибудь другим торжественным событием. Поэтому, когда клиент бреется по классу «люкс», он никогда не торгуется.

Ниму устроился поудобнее. Парикмахер достал кусок мыла, положил его на камень и начал подчеркнуто театральными движениями точить бритву о кожу своего запястья, как раз над пульсом. Одно неверное движение — и тотчас же из-под бритвы брызнет фонтаном кровь.

Двое парней, сплошь покрытые белой пылью, остановились возле дерева и стали благоговейно смотреть на Ниму.

А Ниму безмерно наслаждался своим мгновенным возвышением над простыми смертными. Он чувствовал, как персона его постепенно обретает значение и вес в обществе, и думал о том, что никогда еще деньги не доставляли ему столько радости.

Парикмахер действовал бритвой, как мечом. В мгновение ока щека и подбородок клиента освободились от покрывавшего их редкого пушка; как правило, у африканцев бывает довольно редкая растительность на лице.

Но это было только начало! А потом наш брадобрей стал демонстрировать подлинные чудеса парикмахерского искусства. Искусство — это, конечно, прекрасно, но, когда речь идет о голове, оно, по-видимому, принимает несколько гипертрофированные формы. Сначала волосы смачивают водой, а потом, поскольку клиента обслуживают по классу «люкс», в них втирают мыло, настоящее мыло, которое благоухает так сладостно, что клиента-африканца даже могут принять за белого. И снова лезвие бритвы драматически скользит по запястью, и снова на землю падают волосы. А бритва издает такой звук, словно чистят еще не созревшую грушу. Сначала возникает широкая полоса на макушке, а потом — одна за другой узенькие полоски, спускающиеся к вискам (так подстригают газоны в парках и скверах).

Парикмахер не оставляет ни единого волоска. Это, пожалуй, уже не бритье, а почти скальпирование. Голова клиента постепенно становится гладкой, как яйцо.

Ну, кажется, все… Нет, еще не все: очевидно, мастер собирается пробежать бритвой по его голове еще раз! Что такое? Не хочет ли он отрезать у Ниму уши? Не хочет? Ах вот оно что: оказывается, он их немного оттянул, чтобы сбрить тонкий пушок с мочек.

Внезапно парикмахер берет Ниму за нос, счищает с него несколько волосков, а потом быстро и элегантно вводит бритву в ноздри насмерть перепуганной жертвы и поворачивает ее легкими, изящными движениями пальцев. При этом он держится совершенно невозмутимо, словно ему и в голову не приходит, что каждую секунду он может на веки вечные изуродовать физиономию своего клиента.

Состриженные волосы предаются земле. Волосы пророка Магомета были священными, поэтому с волосяным покровом каждого мусульманина следует обращаться с подобающим уважением.

Наконец бритье закончено. Небрежно, словно это не двухнедельная зарплата носильщика, которую он получил в виде аванса, Ниму достает новенькие хрустящие банкноты и отдает их парикмахеру. А потом отправляется домой. Он идет по улице, не глядя по сторонам, и у него такое надменное выражение лица, словно он владыка всей Убанги.

Машинально он проводит рукой по макушке и наслаждается совершенно новым ощущением, которое возникает от прикосновения к чисто выбритой голове.

Парикмахер вопросительно смотрит на меня, но я отказываюсь от обслуживания по классу «люкс», так как предпочитаю путешествовать бородатым и волосатым.

Томмасси осторожно постучал в дверь дома, где жил Ахмед аль-Рашид. Дверь распахнулась, и, когда аль-Рашид увидел, кто к нему пожаловал, он обрушил на пришельца целый поток ругательств.

— Как у тебя хватило наглости явиться сюда и просить руки моей дочери? Ах ты, жалкий осел, щенок ты паршивый! Он, видите ли, готов отдать душу за мою дочь! Но кому нужна твоя мерзостная душа? Никому, никому в целом мире! И запомни, навозный жук, что не видать тебе моей дочери как ушей своих.

Дверь захлопнулась перед Томмасси с таким грохотом, что на него посыпалась штукатурка.

Томмасси стоял как парализованный. Трижды он брался за дверную ручку, и трижды рука его бессильно повисала вдоль тела. Наконец он поплелся домой, уступая дорогу даже бездомным собакам и деловито похрюкивающим свиньям.

Он вошел в дом и тихо прикрыл за собой дверь. (Она висела только на одной петле и в любой момент могла свалиться, так что следовало соблюдать осторожность.)

Его жена спала, звучно похрапывая. В доме царил страшный беспорядок, все было разбросано, нигде не было никакой еды! Последнее обстоятельство было той самой каплей, которая переполнила чашу его терпения. Томмасси круто повернулся на месте, выбежал из дому и так хлопнул за собой дверью, что петля сломалась, дверь с шумом упала, а жена его проснулась. Но Томмасси отпихнул ногой двух черно-белых свиней и помчался в штаб-квартиру нашей экспедиции, где изъявил желание стать носильщиком. Ему тотчас же выплатили аванс, и он решительно зашагал к дому Ахмеда аль-Рашида. В руке Томмасси сжимал маленький кожаный мешочек. Именно этот мешочек давал ему уверенность и силу, служил твердой гарантией того, что Ахмед аль-Рашид непременно примет его, и не только примет, но и отдаст ему дочь.

Томмасси, как ураган, ворвался в дом аль-Рашида, и тот уже было открыл рот, чтобы снова обругать его, но, увидев кожаный мешочек, которым жених победоносно размахивал в воздухе, благоразумно замолчал. Аль-Рашид сразу сообразил, что на этот раз Томмасси может отдать за невесту нечто более вещественное, чем свою бессмертную душу.

— Дружище, если я не ошибаюсь, тебе нужна еще одна жена? — сказал аль-Рашид. — Мою младшую дочь, самую красивую девушку во всей округе, ты сможешь купить очень дешево.

— Мне не нужна дешевая жена! — закричал Томмасси. — Мне нужна жена, которая умеет работать.

— У тебя есть деньги? — осторожно осведомился аль-Рашид.

— Есть, — твердо ответил Томмасси и бросил мешочек с деньгами на стол перед аль-Рашидом. — Я покупаю твою самую сильную дочь!

Йоханнеси шел по главной улице Форт-Аршамбо. Шел очень целеустремленно. Возле духовной миссии он немного замедлил шаг. «Может быть, надо пожертвовать пару монеток на дело господне? — подумал он, но тут же отогнал эту мысль, добавив про себя: — К черту!»

Он снова прибавил шагу и скоро очутился перед питейным заведением Энголы.

«Конечно, ислам — это прекрасно, но ведь у христианина тоже есть свои преимущества. И лучше хотя бы изредка выпивать, изменив учению аллаха, чем вообще никогда не пить…»

Йоханнеси постучал, и в окне показалась заспанная физиономия хозяина. Он не привык, чтобы посетители будили его ни свет ни заря.

— Ты с ума сошел? — раздался хриплый голос. — Приходи вечером: помоешь посуду — и я дам тебе допить то, что останется в стаканах.

— Допить то, что останется! — взревел Йоханнеси. — Сам допивай, а я хочу красного вина и пива. Хочу сейчас!

— Убирайся!

— Я заплачу и за вино, и за пиво, — снова закричал Йоханнеси, размахивая в воздухе целой пачкой денег.

Энгола даже рот раскрыл от изумления. Он зажмурился ц сначала не хотел верить своим глазам, но тут же сорвался с места и открыл двери бара. Потом он поставил на стол красное вино и пиво и сделал из них коктейль, который, вероятно, мог бы свалить лошадь, но ведь все дело в привычке, а для Форт-Аршамбо это своего рода национальный напиток. Когда его пьешь, такое ощущение, будто тебе вдруг нанесли мощный удар дубиной по голове, а на другой день — несколько ударов послабее.

— Еще пару стаканчиков! — приказал Йоханнеси.

— Слушаюсь, — ответил Энгола, которому Йоханнеси тоже предложил выпить. Сегодня Йоханнеси был воплощенная щедрость.

Две дамы, довольно часто наведывавшиеся в это заведение, сонно переступили порог. Они были страшно толстые, примерно в два обхвата каждая, что, впрочем, вполне соответствовало здешним представлениям о красоте. Дамы уселись на стулья, которые тотчас же исчезли под ними.

— Выпьем? — спросили дамы.

— Да, надо выпить, — ответил Йоханнеси. — Ведь может же человек выпить, когда он получил большой аванс перед тем, как отправиться в большую и опасную экспедицию!

В Форт-Аршамбо вдруг началась эра процветания. Товары в магазинах и лавчонках шли нарасхват. В один из магазинов вошли двое мужчин и закупили сразу несколько кастрюль, по кастрюле каждой из жен.

Еще один горожанин купил себе фетровую шляпу кремового цвета, о которой мечтал уже несколько лет, и гетры.

Сразу же вырос спрос на швейные машины и земляные орехи, яркие ткани и велосипеды. А те, у кого не хватало денег на целый велосипед, покупали иногда пару велосипедных звонков, а иногда и все шесть, потому что с меньшим количеством звонков на улицах Форт-Аршамбо не появлялся ни один уважающий себя велосипедист. Итак, обитатели Форт-Аршамбо покупали шляпы и гетры, кастрюли и велосипеды, коров и свиней, а самые состоятельные даже покупали себе жен.

Нашим будущим носильщикам в общей сложности было выплачено около двух тысяч крон в качестве аванса.

Хотя Жерэн был настолько предусмотрителен, что велел двум самым надежным парням выступить в роли нянек и присматривать за теми, кто был склонен засиживаться во всевозможных барах и погребках, в час отъезда мы недосчитались многих наших носильщиков. Даже «няньки» поддались соблазну, и, когда их, мертвецки пьяных, взвалили на грузовик, они тотчас же захрапели.

Потом пропал вдруг повар Аббах, но вскоре нашелся. Он шел по улице, приветствуя знакомых направо и налево, а в руках держал дамскую шляпу (тоже кремового цвета). Но поскольку на последней поверке перед отправлением у него были с собой две пары резиновых сапог, которые предписывалось иметь каждому, Жерэн не стал возражать против шляпы.

— Если у них будут с собой сапоги, то пусть себе ходят хоть в шубах и красных подвязках или даже совсем голые, — пробурчал Жерэн.

Впоследствии мы горько пожалели, что не наложили запрет на шляпу Аббаха, ибо, как выяснилось, обладание этой шляпой казалось ему несовместимым с физической работой. Хотя Жерэн неоднократно грозился прострелить эту проклятую шляпу, мы постоянно ловили Аббаха на том, что он при всяком удобном случае пытался переложить свою работу на плечи других.

Когда, закончив погрузку, мы в последний раз проехали по Форт-Аршамбо, нам удалось собственными глазами увидеть действие нашего аванса. Десятки людей тащили всевозможные товары, словно где-то была объявлена гигантская распродажа.

— Не разумнее было бы подождать с выплатой денег до возвращения из экспедиции? — спросил я.

— Нет, деньги им нужны не потом, а сейчас, хотя бы для того, чтобы купить себе обувь, — ответил Жерэн. — А в пути они износят минимум две-три пары.

— Но некоторые из них уже пропили весь аванс, — возразил я.

— И поверьте, это самые ловкие и шустрые ребята. А потом это их личное дело — пить или покупать себе рубашки.

Часам к трем собралась лишь половина людей, на которых мы рассчитывали.

— Самые надежные придут самыми последними, — утешил меня Жерэн, когда я уже впал в отчаяние и хотел трогаться в путь, не дожидаясь остальных.

— Успокойтесь, — продолжал он, — на них можно положиться. — А если в семье не без урода, то лучше этих уродов выявить до начала экспедиции.

Часам к четырем начали подходить те, кого Жерэн назвал самыми ловкими и самыми шустрыми ребятами. Первым явился красивый юноша в такой яркой одежде, что при виде ее павлин тут же околел бы от зависти. Одежда эта была сшита из красной бархатной скатерти, украшена золотыми эполетами и расшита галунами из желтой шелковой ленты.

— Господи! — возопил я. — Он распугает мне всех слонов!

— Не волнуйтесь, — ответил Жерэн. — Это одеяние разорвется в клочья задолго до того, как мы увидим первого слона.

— Но тогда этот малый останется без своего парадного костюма!

— Этот костюм уже завоевал ему в городе всеобщее признание, особенно у девушек, и, когда он вернется, его многие встретят с распростертыми объятиями.

Потом появился лысый проводник, который беспрестанно гладил свою макушку. За ним — носильщик в сопровождении двух жен. За носильщиком пришел какой-то странный господин в шортах и короне из перьев. За этим господином — еще один господин, украшенный только перьями.

Уже перед самым заходом солнца пришел последний участник нашей экспедиции, который невероятно благоухал красным вином и пивом.

— Ехать сегодня уже поздно, — заметил я грустно.

— Так едем же, — ответил Жерэн.

Рев моторов заглушил мощный храп двух проводников, все еще отсыпавшихся после веселой выпивки. Жерэн дал сигнал, и наша колонна медленно двинулась по улицам, поросшим высокими деревьями с огненно-красными цветами. Скоро мы выехали из города и поехали по серой, выжженной солнцем саванне.

— Мы не слишком поздно выехали из города? — спросил я.

— Нет, напротив, — ответил Жерэн. — Первый день всегда самый трудный. Когда мы отъедем от Форт-Аршамбо хотя бы на два десятка километров, наши помощники уже не смогут вернуться туда пешком, чтобы предаться суетным городским удовольствиям.

— Туфунга сафари! — запели несколько юношей на языке суахили, а остальные сразу же подхватили припев, заглушая и рев моторов и стрекот цикад.

После того как мы проехали километров двадцать, Жерэн дал команду остановиться и разбить лагерь.

Целую неделю мы все время ехали на восток. Иногда машины застревали, проваливаясь в грязь по самые ступицы. Ежедневно около пяти часов пополудни мы разбивали лагерь. Носильщики ставили палатки и готовили обед, а Жерэн, Карапи и я шли на охоту, чтобы обеспечить экспедицию провиантом. В первые дни у нас ломило все тело от странствий по холмам и оврагам, и тем не менее день ото дня наши охотничьи вылазки становились все более продолжительными.

В этом краю бездорожья, где наши вездеходы продирались сквозь кустарник, еще не ступала нога европейца, и, когда мы подъезжали к какой-нибудь деревне, навстречу нам высыпали огромные толпы народа.

Примерно через неделю мы въехали в деревню, где стали свидетелями весьма своеобразной церемонии. На земле сидели несколько старух и ритмично стучали по калебасам, плавающим в воде. Калебас — это выдолбленная и вычищенная изнутри тыква, которую используют как сосуд или ударный музыкальный инструмент. Перед старухами танцевали несколько молодых девушек, тела которых ярко блестели на солнце, потому что были смазаны жиром и раскрашены красной глиной. На поясах и лодыжках у них гремели какие-то странные украшения, а лица были почти совсем скрыты за сплошной вуалью из бус.

— Что здесь происходит? — спросил я Жерэна.

— Пару недель назад эти девушки подверглись одной неприятной операции. По идее она должна сделать их равнодушными к ласкам мужчин, дабы их будущие мужья могли спокойно пойти на охоту или уехать куда-нибудь на несколько дней, не рискуя при этом обрести рога.

Целый месяц, а то и два бедные девушки ходят в этом специфическом наряде, ожидая жениха, который может заплатить за них десять — пятнадцать быков.

— Посмотри на эту модницу, — сказал Жерэн, указывая на девушку, у которой в верхнюю губу была вставлена стреляная гильза.

Это украшение делает ее одной из самых привлекательных дам во всей деревне. Возможности остальных красавиц были в этом отношении несравненно более ограниченными, ибо они вставляли в верхнюю губу стебель какого-нибудь растения или в лучшем случае искусно отполированный коготь животного. Я хотел сфотографировать их, но Жерэн посоветовал мне подождать до тех пор, когда мы приедем к племенам, использующим в качестве украшения целые тарелки. Там он обещал показать мне такие деформированные губы, каких я еще не видел.

В этой деревне обитали умные, красивые и талантливые люди, талантливые даже в художественном отношении.

Возле одной хижины мы заметили молодого человека, который разрисовывал стены своего жилища орнаментом в виде маленьких жираф и геометрических фигур.

— Почему твои жирафы разгуливают в белых носках? — спросил я.

— Потому что это необычные жирафы! — ответил он очень снисходительно.

Потом мимо нас прошел охотник с огромным копьем. Он двигался легко и грациозно, в его походке было что-то кошачье. Охотник направлялся к кузнецу за новым наконечником для копья.

Кузнечное искусство — одно из самых древних ремесел в Африке. В старину железо здесь вырабатывали из болотной руды; теперь просто перерабатывают металлолом, на который в основном идут кузова и всевозможные детали брошенных автомобилей.

Наковальня — просто большой камень. Мехами служат два соединенных между собой кожаных мешка с ручным клапаном. Кузнец, растягивая мешки и открывая клапан рукой, наполняет их воздухом; сжимая мешки, предварительно закрыв клапан, гонит воздух по трубе в горн, где железо раскаляется добела.

Получив новый наконечник для своего копья, охотник около двух часов торговался с кузнецом, а потом отправился домой. По дороге из кузницы он рассказал мне, что обычно загонщики направляют дичь к кустарнику, где сидят в засаде охотники, которым иногда удается метнуть два-три копья.

Неожиданно меня позвал Карапи. В одном дворе он увидел, как несколько девушек месили красную глину в воде, пока не получилось нечто похожее на очень жидкое тесто. Потом они стали втирать тесто в волосы. Операция эта требует очень много времени и сил. Через час волосы скатались в маленькие завитки, и прическа была готова. Этот своеобразный перманент продержится даже дольше, чем горячая или химическая завивка, но он ужасно боится дождя.

— Скоро я представлю тебе «парижанку», — сказал однажды Жерэн, когда мы подъезжали к большой деревне.

— «Парижанку»? Здесь, в черной Африке? Это звучит интригующе! Кто она? Какая-нибудь здешняя красавица, затмевающая своей прелестью парижских дев?

— Она не красавица, но существо в высшей степени оригинальное.

Больше мне ничего так и не удалось выжать из Жерэна. Очевидно, «парижанка» была его сюрпризом.

Наши огромные вездеходы остановились под высоким деревом с воздушными корнями, которые, словно толстые занавеси, опускались к земле.

— Здесь мы разобьем лагерь, — сказал Жерэн, удовлетворенно оглядывая местность.

— Если я не ошибаюсь, именно на этих деревьях с особым удовольствием устраиваются змеи? — не удержался я от вопроса.

— Верно, и именно поэтому они едва ли приползут в наш лагерь, — ответил Жерэн.

После этого носильщики начали ставить палатки, а потом принялись ощипывать уток, которых мы недавно подстрелили. Но одну из них тотчас же отправили в соседнюю деревню в подарок «парижанке».

— Мы пригласим ее к обеду? — спросил я.