К сердцу Африки

Незадолго до полудня девушки о кувшинами на голове снова спускаются к реке, весело болтая и прыская от смеха. Потом они наполняют кувшины водой, снова ставят их на голову и возвращаются в деревню. Когда их беседа принимает слишком оживленный, а может быть, и чуть-чуть фривольный характер, вода из кувшинов начинает выплескиваться и оставляет извилистые полоски на их стройных коричневых телах.

Около часа дня жизнь в деревне постепенно замирает. Жара достигает сорока градусов по Цельсию. Даже куры соблюдают здесь сиесту, стараясь забиться в какую-нибудь дыру попрохладнее. Коровы собираются вокруг баобабов и уныло пережевывают жвачку. Птицы замолкают. Тишину нарушают лишь блины из навоза, которые, высыхая, с шумом падают на землю.

Но по мере того как солнце приближается к горизонту и воздух становится все прохладнее, деревня снова оживает. Женщины ходят за водой и купаются в реке вот уже во второй, а может быть, и в третий раз. И мужчины, и женщины ловят рыбу небольшими сетями. Чаще всего они возвращаются домой с пустыми руками, но дело ведь не в улове, а в том удовольствии, какое получает каждый настоящий рыбак, когда крадется по пояс в воде в поисках добычи. И в этом отношении рыбаки масса нисколько не отличаются от рыбаков датских.

Масса строят хижины не круглый год, а только в месяцы, когда не идут дожди и стены быстро высыхают. Они не применяют кирпичную кладку, предпочитая просто замешивать глину руками и ногами. Из этой еще не просохшей глины они и возводят круглые стены своих хижин, но, поскольку сырая глина выдерживает лишь очень небольшой вес, в день удается построить максимум тридцать сантиметров в высоту, а потом надо ждать, пока вся глина не высохнет. Но масса и не торопятся: они считают, что работа должна быть удовольствием, а не пыткой!

Из этой же глины они изготовляют спальные печи, или нары, под которыми тлеет сухой навоз, загоны для скота и нечто вроде полок, на которые можно ставить глиняные кувшины.

Когда стены возведены, в хижину въезжают новоселы.

«А как же крыша?» — спросит читатель.

Но в период засухи, когда идут строительные работы, можно великолепно обойтись и без крыши, а у масса есть одно золотое правило: никогда не делай сегодня того, что можно отложить на завтра. В данном конкретном случае это означает, что незачем возиться с крышей до того, как пойдут дожди.

Масса уделяют сравнительно мало внимания украшению своих жилищ. Иногда они прикрепляют к стенам хижины небольшие древесные наросты, которые раскрашивают затем в черный или белый цвет. Это символизирует женские груди и служит залогом того, что в хижине родится много детей.

Иногда на стене можно увидеть отпечаток огромной человеческой ступни.

— Почему вы рисуете такие огромные ступни? — спросил я.

— Потому что чем больше ступня, тем лучше!

— А зачем человеку такая большая ступня?

— Для устойчивости!

Некоторые хижины отделаны узким бордюром из геометрических фигур. Обычно бордюр начинается возле входа в хижину, но потом неожиданно обрывается где-нибудь на середине стены, словно художнику вдруг надоела эта забава.

Перед заходом солнца женщины обжигают над костром из веток и камыша вылепленные за день глиняные кувшины. «Самые лучшие кувшины получаются в тех случаях, когда температура пламени не слишком высокая», — объяснили мне.

Кроме больших глиняных кувшинов для воды здешние гончары изготовляли маленькие изящные кружки и плошки для молока и еды. Они были черного цвета и так блестели, будто их покрыли глазурью. Но потом мне объяснили, что это обыкновенная глина, обожженная на медленном огне.

Между хижинами я увидел небольшой могильный холмик, в который были воткнуты две длинные изогнутые ветки. На могиле лежало несколько кувшинов с пробитыми донышками, а на ветках висели старые шорты, нож, изготовленный из сломанной автомобильной рессоры, и кожаный хвостик, какой обычно носят масса.

— Зачем здесь эти кувшины? — спросил я озадаченно.

— В них находится еда для умершего, — ответил мне переводчик.

— Но в донышке каждого кувшина пробита дыра, — возразил я. — Какая же там может быть еда?

— У покойников совсем другая еда, нежели у нас! — объяснил мне переводчик так снисходительно, что мне стало стыдно за свой вопрос.

— А что это за вещи здесь развешаны? — снова спросил я.

— Это вещи, которые принадлежали покойному. По ночам сюда возвращается его душа и пользуется всеми этими вещами. Поэтому будь осторожен и не появляйся здесь после полуночи.

— А откуда взялись на могиле эти странные штаны? — удивленно спросил я.

— Это его собственные штаны, и он очень ими гордился. И мы теперь с глубокой горечью вспоминаем о том, что, когда он был жив, мы часто дразнили его и называли «человек в штанах».

— Вы, кажется, считаете, что ходить в штанах неприлично?

— Мы отнюдь не возражаем, чтобы ты ходил в штанах, — ответил мне переводчик. — Но настоящие масса должны ходить только без штанов! Нацеплять на себя всякие тряпки неприлично!

Потом на могилу пришли родственники покойного. Несколько пожилых женщин, передвигавшихся какой-то своеобразной рысью, быстро приближались к могильному холмику, причем я так до конца и не понял, шли они или бежали. Эти женщины встали на колени, а молодые девушки разложили вокруг могилы свои приношения и тоже встали на колени. Потом все они начали оплакивать покойного, и слезы ручьями полились у них из глаз. Это были настоящие, неподдельные слезы! У двух самых древних старух лицо и грудь были вымазаны по обычаю глиной, и теперь потоки слез превратили эту глину в жидкую грязь.

— Это ближайшие родственники умершего, — объяснили мне.

Вся эта сцена произвела на меня очень грустное впечатление, ибо горе собравшихся было неподдельным. Через несколько минут женщины вдруг встали на ноги и, весело болтая, отправились домой. Оказывается, их скорбь и слезы были просто предусмотрены обрядом поминания умерших.

Каждый день, пока я жил в этой деревне, на могилу являлись женщины и проливали горькие слезы по покойному. Но еще более душераздирающие сцены происходили во время погребения, которое мне пришлось наблюдать через несколько дней.

Мы отправились в соседнюю деревню, где должны были хоронить ребенка.

Внезапно мы услышали чье-то громкое пение и крики, а абсолютно мертвая саванна вдруг ожила. Со всех сторон, обгоняя нас, стройными рядами бежали масса: они размахивали в воздухе палками, чтобы отпугнуть злых духов, и во весь голос распевали погребальную песнь.

Достигнув деревни, они девять раз обежали вокруг нее. Вождь, немного опоздав, выполнил этот ритуал не совсем так, как велит стародавняя традиция. Чтобы догнать своих односельчан, он прискакал верхом на лошади, и, хотя обычай велит обходить деревню пешком, вождь пришпорил коня и сделал девять кругов верхом. Но дьяволу, по-видимому, безразлично, как его обхаживают, пешком или верхом, и добрые масса не рассердились на своего вождя, ибо сердиться, по-моему, они просто не умеют. Впрочем, один раз я все-таки видел, как масса выражают свое негодование. Их до глубины души возмутило поведение одного малого, вздумавшего прогуливаться по деревне в шортах, которые я подарил ему. Его друзья были шокированы, а девушки краснели, стыдливо фыркали и разбегались по хижинам, словно увидели нечто совершенно неприличное.

Обежав девять раз деревню, мужчины приблизились к могиле и исполнили нечто вроде бега на месте, распевая при этом все громче и громче.

Возле могилы сидела мать умершего ребенка и так отчаянно рыдала, что слезы смыли почти всю глину, которой она вымазала лицо в знак траура.

И снова я был несказанно изумлен, когда мать вдруг подозвала кого-то из своих родственниц, попросила ее поплакать вместо себя, а сама подошла к своему грудному ребенку и стала весело смеяться, глядя на него.

Вскоре здесь собралось несколько тысяч человек. Оказывается, все масса считают своим долгом присутствовать на погребении каждого из своих соплеменников.

На следующий день масса вновь стекаются к могиле покойного и снова совершают погребальный ритуал. В течение многих недель ближайшие полсотни родственников обязаны собираться на могиле усопшего каждый день, а остальные масса могут приходить сюда примерно два раза в месяц, чтобы умилостивить злых духов.

Похороны самым непосредственным образом связаны с культом дьявола, и нередко погребальная церемония в конце концов превращается в религиозное празднество.

Детская смертность здесь чрезвычайно высокая, и потому погребания совершаются довольно часто.

Масса живут в чудовищно трудных условиях, и им едва хватает пищи на то, чтобы не умереть с голоду. Их главные продукты питания — просяной хлеб и просяная каша, и лишь изредка они получают дополнительный паек в виде молока или рыбы.

Масса доят только тех коров, у которых почему-либо околел теленок. Из этого теленка сначала делают чучело, ставят его возле коровы и лишь тогда начинают доить. Но молоком этим в первую очередь отпаивают будущих женихов.

Зато детей матери кормят грудью до трех-четырех лет. И если к женщине подойдет чужой ребенок, чтобы сделать глоток молока, она никогда не откажет ему.

Женщины масса рожают в среднем по восемь детей, из которых пять умирают до того, как им исполнится год. Зато те, кто выжил, отличаются силой и здоровьем, и они намного сильнее и здоровее нас, европейцев, со всеми нашими лекарствами, врачами и больницами. Возможно, масса — это просто иллюстрация одного из положений Дарвина, который утверждал, что выживают сильнейшие.

Масса полагали, что я поступил опрометчиво, не взяв с собой в путешествие какую-нибудь даму или девушку. Они неоднократно возвращались к этому вопросу и в конце концов заявили, что, поскольку у меня нет скота, я смогу заплатить за девушку наличными. Кстати, они уже подыскали мне одну красавицу. Чтобы отказаться от нее под каким-нибудь благовидным предлогом, я заметил, что она, очевидно, на девятом месяце.

— Вот именно! — возрадовался вождь. — И теперь наверняка у нее будет ребенок. Поэтому она стоит немного дороже, чем остальные девушки.

Добрые масса считали, что расходы на такую плодовитую невесту быстро оправдают себя.

Приближался день отъезда, и пора было подумать о подарках, которые я преподнесу своим гостеприимным хозяевам. К сожалению, табак и сигареты, считающиеся здесь самой твердой валютой, я уже давным-давно раздарил. Деньги масса не нужны, поскольку применение у них находят только монеты с дырочками посередине. Молодые девушки делают из них браслеты, но большинство масса считает, что ношение всяких побрякушек неприлично и вызывающе.

Свой охотничий костюм я при всем желании никому подарить не мог, ибо масса, как уже было сказано выше, ходят без штанов. И мне ничего не оставалось, как разделить между ними резервный запас провианта.

Но перед самым моим отъездом старый вождь сказал:

— Мне бы хотелось увидеть снимки, которые ты здесь сделал!

— Ты непременно их увидишь! — вырвалось у меня. — Я вернусь и покажу тебе эти снимки.

Как только мне удалось проявить в Форт-Лами одну из пленок, я снова отправился к масса.

Но меня постигло разочарование. Масса смотрели на фотографии почти без всякого интереса. Поразмыслив немного, я сразу сообразил, чем это вызвано: масса не понимали смысла фотографии, для них не существовало фотографического изображения.

Впрочем, были и исключения: вождь и несколько самых находчивых масса поняли, что на некоторых фотографиях изображены люди. Однако кто именно был изображен, они уяснили только после того, как я назвал им этих людей.

Зато их обрадовало, что я сдержал свое слово и вернулся, как обещал, хотя сами фотографии их нисколько не тронули.

Но когда я пошел на охоту, подстрелил несколько дюжин диких голубей, восторгу масса не было границ. И впервые за много месяцев (или даже лет) они наелись досыта.

На обратном пути я только и думал о том, чтобы поскорее добраться до Форт-Лами, но торжественная погребальная церемония, происходившая в одной из деревень, задержала меня на несколько часов.

Сотни обнаженных почитателей дьявола бежали вокруг деревни, делая маленькие, семенящие шажки. Впереди мужчины, за ними женщины. У ближайших родственников умершего были раскрашены глиной грудь и лицо.

Могила находилась на небольшой площади между хижинами, над ней разносились звуки ритуальных песен и удары в тамтамы. По запыленным лицам родных и близких текли слезы. Их рождала искренняя скорбь, усиленная желанием умилостивить дьявола.

Когда я возвращался к машине через просяное поле, заунывное пение и гул тамтамов становились все глуше, но их зловещий, горестный ритм по-прежнему сохранял свою магическую силу. И лишь с огромным трудом мне удалось стряхнуть с себя оцепенение, вызванное этими гипнотизирующими звуками.

Со всех сторон к деревне бежали все новые и новые толпы масса, во весь голос распевающих свой ритмичный погребальный псалом. Ибо больше всего на свете им хотелось умилостивить жестокосердного Мутну.

Я прыгнул в машину, дал газ и помчался в Форт-Лами, словно меня преследовали по пятам злые духи.

Сафари в Судане

Участники сафари празднуют свое назначение на должность  Африканцы с тарелками • Встреча с герцогом • Жозефина и Поль • Слоны • Охота на слона • Ночной экстаз

— Вы можете организовать мне сафари? — спросил я Жана Жерэна, который сидел у себя в кабинете, сплошь увешанном охотничьими трофеями невероятной величины.

Жерэн — самый знаменитый охотник во всем Судане. Свои сафари он организует обычно в Форт-Аршамбо, а клиентура его не имеет ничего общего с теми охотниками-туристами, которые убивают зверей в «зоологических парках» Восточной Африки. Кстати, местность здесь значительно более дикая и трудная, чем в Восточной Африке, а дичь не испытывает ни малейшего желания стать охотничьим трофеем и крайне неохотно подпускает господ охотников на выстрел.

Туристические фирмы Кении прежде всего тщательно изучают банковский счет своего будущего клиента, и если счет этот выражается достаточно круглой суммой, то не позднее чем через час после того, как клиент выйдет из самолета в аэропорту Найроби, его будет терпеливо дожидаться лев в заранее условленном месте над трупом растерзанной антилопы (растерзанную антилопу фирма тоже берет на себя). Безопасности ради в патроны клиента (без его ведома, разумеется) закладывают деревянные пули: слишком уж много шума поднимали газеты, когда богатый турист попадал не во льва, а в какого-нибудь злосчастного кенийца.

Когда бедный лев наконец «обнаружен», в него целятся и представляющий фирму «белый охотник», и дрожащий от страха богатый турист. Потом оба стреляют, и не успевает отгреметь грохот выстрела, как «белый охотник» уже сотрясает небеса отчаянной бранью, сетуя на то, что он промазал. И — о чудо! — турист едва может поверить своим собственным глазам: лев действительно убит только одной пулей!

Не в пример туристическим фирмам Кении Жерэн более чем равнодушен к деньгам своих клиентов. Не раз он отказывал даже миллионерам и, прежде чем подписать контракт, старался выяснить, что представляет собой претендент на его помощь. Нужно обладать железной выдержкой, выносливостью и здоровьем, чтобы преодолеть дикие дебри Судана.

— Сколько недель продлится ваша экспедиция? — спросил Жерэн и небрежно протянул мне специальную анкету, словно речь шла не о сафари, а просто о заказном письме.

— Это будет совершенно особая экспедиция, и, возможно, она продлится два-три месяца, — ответил я не без гордости.

Жерэн тотчас же сбросил маску безразличия, и глаза его загорелись.

— В чем же заключается ее особенность? — спросил он. — Может быть, речь идет об экспедиции, связанной со съемками фильма?

— Лет десять тому назад я ездил на мотоцикле по тропам, протоптанным слонами и другими животными к востоку от Форт-Аршамбо, — объяснил я. — В этих почти неисследованных районах я несколько раз натыкался на огромные стада слонов. Совсем недавно Международный конгресс зоологов в Костерман-вилле опубликовал коммюнике, которое утверждает, будто африканский слон вымирает. Чтобы опровергнуть это, я хочу разыскать и снять на кинопленку эти гигантские стада слонов, которые мне столько раз удавалось наблюдать.

— Зоологи! — фыркнул Жерэн. — Что они понимают в слонах!

Менее чем за час мы договорились об организации сафари. Три больших автомобиля с ведущими задними и передними осями и лебедками доставят людей и снаряжение до того места, куда можно будет проехать на колесах. А дальше мы отправимся пешком.

— С десяток проводников-следопытов и несколько носильщиков мы найдем в Форт-Аршамбо, — сказал Жерэн. — А остальных наберем в окрестных деревнях. Нам понадобится не менее двухсот человек. Но это будет самое грандиозное сафари, когда-либо организованное в Экваториальной Африке.

А тем временем я отправился в первобытные леса Центрального Конго к своим друзьям пигмеям. Пока я был в Конго, Жерэн, как мы и договорились, готовил сафари.

Через три месяца я снова приземлился на аэродроме Форт-Аршамбо, а через три часа прилетел мой друг и помощник, швед Олле Карапи. У Жерэна все было готово, и начало сафари мы назначили на следующий день.

Во дворе дома, где жил Жерэн, стояли в ряд три больших вездехода. Высокие, стройные юноши грузили в них багаж, продовольствие и снаряжение.

Наши проводники получили небольшой аванс, чтобы они могли сделать кое-какие покупки перед отъездом. Все они уже превратились в горожан и давным-давно разучились ходить по пересеченной местности босиком. Они считали, что за время сафари каждому из них придется истоптать не менее двух пар тяжелых ботинок на толстой подошве.

Многоопытный Жерэн моментально забраковал кожаную обувь, которую надели мы с Карапи.

— Когда мы пойдем через болота, кожа быстро размокнет, станет мягкой, как масло, и тяжелой, как свинец, — сказал он. — Потом она высохнет на солнце и затвердеет, а через неделю ботинки придется выбросить. Купите лучше тяжелые резиновые сапоги с парусиновыми голенищами. Они быстро просыхают на солнце, а для надежности возле подошвы мы делаем несколько небольших дырок и вода, попав в сапог, тут же вытекает.

Кроме обычного походного снаряжения, такого, как палатки, походные аптечки и огнестрельное оружие, мы взяли немалое количество бутылок в изящных плетеных футлярах. Эти сосуды чем-то напоминали бутыли с серной кислотой, но в них была не серная кислота, а португальское густое красное вино набао.

— В тропиках лучше пить португальское красное вино, чем французское, — сказал Жерэн с видом знатока, — а руководителем сафари пусть уж лучше будет француз! Кроме того, — продолжал Жерэн, — вино прекрасно дезинфицирует речную воду.

Я кивнул головой в знак согласия, но про себя подумал, что у нас хватит вина, чтобы продезинфицировать всю Убанги от истоков до устья.

К полудню все было готово, не хватало только половины наших носильщиков и проводников.

— Вероятно, они повествуют своим родным, друзьям и знакомым о тех великих подвигах, которые мы совершим в самое ближайшее время. Но вы не беспокойтесь, часам к трем они все соберутся здесь, — сказал флегматично Жерэн и пошел спать.

Все дышало миром и покоем в этот полуденный час. Даже куры вдруг замолкли, потому что началась сиеста.

Бродячий парикмахер, обслуживающий обитателей Форт-Аршамбо, устроил парикмахерскую в тени гигантской сейбы. Впрочем, тень здесь была неважная, так как в засушливый период это дерево теряет всю свою листву, а изредка с него падают и довольно тяжелые капоковые бомбы. При ударе о землю эти бомбы издают звук, похожий на взрыв, и во все стороны летят облака пуха.

Сама парикмахерская тоже была неважная. Зеркала здесь и в помине не было, так как никого не стригут ни на прямой, ни на косой пробор. Контролировать действия мастера тоже не надо, так как стрижет он не на страх, а на совесть, и пробор обычно бывает шириной от уха до уха.

Кресла не было, и клиентов сажали на один из корней, извивающихся над поверхностью земли.

Когда я приблизился к парикмахерской, мастер и клиент, охваченные ужасом, бросились наутек. Однако испугались они не меня, а игуаны длиной около метра. Ящерица спускалась по стволу дерева, и, хотя она совершенно безопасна, местные жители боятся ее как огня.

Игуана исчезла в норе под деревом, а парикмахер снова взялся за своего клиента. Их длинные белые плащи говорили о том, что оба они мусульмане.

Обычно спор о том, сколько надо платить за работу, продолжается и час, и два, и три. Но сегодня никто не торговался.

Ниму уверенно сел на один из извивов корня и велел побрить себя. «С мылом», — добавил он многозначительно. Правда, голос у него немного дрожал, когда он объявил о своих притязаниях на бритье по классу «люкс».