Помоги проекту - поделись книгой:
Перед султаном бежали гурьбой старые ведьмы, которые завывали и орали во всю глотку, чтобы спугнуть злых духов. За ведьмами ехали воины, которые разгоняли уже не духов, а простых смертных, дабы они не путались под ногами у монарха. За воинами двигался собственный оркестр султана, а за оркестром танцовщики и танцовщицы. И наконец, сам султан во всем своем царственном величии. Он восседал на огромном иноходце в облачении, разукрашенном множеством красных и зеленых лоскутов, ради чего, наверное, пришлось ободрать немало старинных кресел.
Султан в своих разноцветных одеждах был просто великолепен. Возле султана бежали рабы, которые по очереди несли огромный зонт, тоже сверкающий самыми невообразимыми красками и цветовыми сочетаниями. А чтобы у зрителей еще более рябило в глазах, рабы все время вращали зонтик вокруг своей оси.
Рядом с султаном ехали его приближенные из самых знатных семейств страны. Они тоже были на великолепных иноходцах, которые ассоциировались у меня с закованными в сталь скакунами времен крестовых походов. Позади бежало несколько султанских жен, а за женами ехали сотни всадников, скрытых в облаках клубящейся пыли. И все они галдели и кричали во всю глотку.
Когда процессия скрылась из глаз, а пыль немного улеглась, вдруг воцарилась мертвая, гнетущая тишина. Почему гнетущая? Возможно, потому, что я уже был оглушен этим дьявольским шумом. А возможно, и потому, что и люди, и обычно крикливые птицы просто растерялись при виде всего этого великолепия.
И вдруг новое шествие. Каскады красок, тонов, оттенков… и пыли. Всадники в еще более роскошных одеждах, чем раньше, ведьмы, вопящие еще громче и еще страшнее, и, наконец, сам султан на гиганте жеребце, прекрасном, как Буцефал. Это был самый могущественный из всех султанов — Ре-Бу-Ба из Гаруа. В свите Ре-Бу-Ба всегда состояло не менее двухсот воинов.
Теперь дорога превратилась в одно сплошное облако пыли, и люди замечали друг друга только после того, как сталкивались лбами.
Один раз мы даже въехали в толпу совершенно обнаженных девушек. Нас это несколько ошеломило, так как переход от разодетых в шелка и бархат придворных к этим голым девицам оказался слишком неожиданным. Девушки масса направлялись на праздник в надежде, что, может быть, их возьмут в султанский гарем.
Огромная празднично убранная площадь была полна народу. В воздухе клубились целые облака пыли. На почетном месте под огромными садовыми зонтиками восседали все пять султанов, а вокруг них располагались их первые жены, старые и морщинистые. Тех, кто помоложе и покрасивее, султаны предусмотрительно оставили дома. Однако и мысли, и глаза султанов уже были обращены к юным девам масса, которые тем временем готовились к танцу. Именно они дадут в этом году главное пополнение для султанских гаремов.
Но на этих милых девушек взирали весьма благосклонно не только султаны. Напротив них была сооружена небольшая трибуна, где под маленьким навесом сидел окружной комиссар со своими людьми. Поскольку мы были европейцами, нам тоже были предоставлены места, правда стоячие, на этой трибуне.
Праздник был открыт парадом военного оркестра, музыканты вышагивали в ярко-красных мундирах и босиком. Медные трубы ярко сверкали на солнце, ослепляя зрителей нестерпимым блеском и оглушая их своим ревом. По-видимому, в этих широтах качество музыки определяется не красотой звучания, а его силой. Что же касается силы, то она была просто титанической.
Потом начались скачки, причем наездники скакали без стремян и седел, демонстрируя искусство верховой езды.
А потом появились девушки!
Сначала они танцевали перед трибуной, с которой европейцы и несколько африканцев, принадлежавших к местной аристократии, бросали им монеты. В этом году девушки не повторили своей прошлогодней ошибки, когда истратили все свои скудные сбережения на всевозможные европейские тряпки, под которыми спрятали свои прекрасные тела. В тот раз их постигло разочарование, ибо они скоро убедились, что, чем больше на них одежды, тем меньше монеток им бросают с трибуны.
А напротив под огромными разноцветными зонтиками терпеливо дожидались своей очереди султаны. Когда девушки сообразили, что трибуна уже оскудела и монеток больше не будет, они повернулись к ней задом и сосредоточили свои усилия на султанах, которые время от времени бросали короткий приказ кому-либо из своих приближенных, и тотчас же танцующих девушек становилось на одну меньше. Остальным же ничего не оставалось, как вернуться в свою унылую деревушку и попытать счастья на будущий год.
Когда танцы кончились и наэлектризованные до предела зрители немного успокоились, организаторы празднества объявили следующий номер программы — соревнования по борьбе. В них участвовали представители народа масса, так называемые выпивалы, которые в течение многих месяцев находились на специальной молочной диете. Для меня эти соревнования представляли огромный интерес, ибо, насколько я мог судить, масса боролись примерно по тем же правилам, что и индейцы Мату-Гросу в Бразилии, пунаны на Центральном Калимантане и монголы.
Своеобразная низкая стойка определяется тем, что противника можно хватать за ноги, а потерпевшим поражение считается тот, кто коснулся земли рукой или коленом.
— А кто такие «выпивалы»? — спросил я Куто.
— Это юноши, которых перед свадьбой в течение шести — восьми месяцев держат на специальной стимулирующей диете, состоящей из молока и меда, — ответил Куто. — Масса считают, что выполнение супружеских обязанностей требует большой затраты сил, а ведь у этих бедняг нередко бывает по нескольку жен. Поэтому у «выпивал» более крепкий вид, чем у остальных масса, которые большую часть года страдают от недоедания.
Далее Куто рассказал о том, что до брака юноши и девушки масса довольно свободно вступают друг с другом в близкие отношения. Прежде чем жениться, молодой человек должен каким-то образом приобрести несколько голов скота, чтобы иметь возможность заплатить за жену. Откуда ему взять этот скот? Если он терпелив и трудолюбив, то сможет сам его вырастить. Если же заниматься скотоводством у него пока нет ни времени, ни охоты, он попросит скот у отца или в крайнем случае просто украдет.
Молодые люди часто живут не в самой деревне, а в некотором отдалении от нее, питаясь медом и молоком. Благодаря этой весьма калорийной пище они испытывают такой прилив сил, что нередко совершают настоящие набеги на своих односельчан. Добытый в результате набегов скот и превращается в ту самую твердую валюту, которая позволяет им не скупиться при покупке невесты.
После того как девушка выходит замуж, она неукоснительно соблюдает супружескую верность. Вдова не может вторично выйти замуж, но, если ей еще не слишком много лет, она нередко становится проституткой. Такая же судьба уготовлена африканкам с белой кожей — альбиносам.
Местные жители полагают, что альбиносы были зачаты злыми духами, поэтому никто не хочет жениться на них, а вот желающих провести с ними часок-другой в общем немало. Эти альбиносы производят отталкивающее впечатление, и даже в тех районах, жители которых, как правило, ходят совершенно обнаженными, они надевают всякие тряпки или юбки из травы. Поскольку кожа у них лишена пигмента, она крайне чувствительна к солнечным лучам и бывает вся покрыта веснушками, сыпью и незаживающими язвами.
По соседству с масса живут племена, которые убивают новорожденных, если это близнецы. Этого требуют их древние верования. Но масса относятся к близнецам чрезвычайно нежно и заботливо, и, кстати, именно здесь рождается невероятно большой процент близнецов. Здешние женщины отличаются крепким телосложением и отменным здоровьем, и им легче выходить двойняшек, чем женщинам других племен.
— Почему бы вам не наведаться в какую-нибудь деревню, где живут масса? — спросил Куто.
— Для этого я сюда и приехал…
— За двести крон ты мог бы купить себе очень милую девочку… хотя толстенькие стоят немного дороже, — вмешался вдруг наш новый знакомый, инженер по строительству дорог; он говорил, не вынимая изо рта сигары, и от него основательно пахло спиртом.
— Вообще я не очень доверяю миссионерам, — продолжал Куто, когда нам наконец удалось ускользнуть от назойливого строителя дорог. — И все-таки советую вам побывать у миссионера Эриксона. Вот уже два года он живет неподалеку от Бонгора.
Вышеупомянутый миссионер Эриксон принял меня с распростертыми объятиями, тем более что он тоже был скандинав. У него был прекрасный дом с противомоскитными сетками, со своим собственным водопроводом, электростанцией и холодильниками, в которых, правда, не было ни одной бутылки холодного пива; во дворе у него стояли две роскошные американские машины. И вообще для обители миссионера здесь было слишком много комфорта и роскоши.
Когда речь зашла о народе масса, он удрученно вздохнул и сказал:
— Они совсем недавно спустились с деревьев и ходят голые, как животные.
— Или как Адам и Ева до грехопадения, — возразил я, но миссионер пропустил мое замечание мимо ушей.
Впрочем, о французах он тоже был невысокого мнения:
— Они широко раскрывают глаза от удивления при виде пластиковых бутылок, которые мы достаем из холодильника, и презрительно морщат нос, когда мы предлагаем им чай со льдом, а не коньяк!
Последнее обстоятельство господин Эриксон, очевидно, считал особенно тяжким прегрешением. Я постарался не морщить носа, когда меня угостили чаем со льдом, и не стал рассказывать миссионеру о том, что, как только вернусь в Форт-Лами, начну готовить небольшую экспедицию на территорию масса.
Имя «Пуликани» я не забуду до гробовой доски. Пуликани работал в Форт-Лами. По профессии он был таможенным чиновником, а по национальности — корсиканцем. И черт меня побери, если я хоть когда-нибудь приеду на Корсику! Почему? Потому что если один-единственный корсиканец чуть не свел меня в могилу, то корсиканцы в масштабе всей нации уж непременно доконают меня.
Вот что произошло.
Прибыв в Форт-Лами, я невольно вспомнил обо всех своих мытарствах, которым подвергали меня в свое время французские власти. Они бывают удивительно дотошными и придираются ко всякой мелочи. Особенно стараются при этом всякого рода мелкие чиновники, которые угодили в захолустные города, находящиеся в стороне от основных туристских маршрутов.
Поэтому в таможенную декларацию я вписал только половину своих фотоаппаратов, а вторую благополучно отвез в гостиницу «Аэроотель», где и спрятал всю свою съемочную аппаратуру под кровать. А упомянутый в декларации багаж остался плавиться под тропическим солнцем в железном сарае, принадлежащем таможне.
Мне ничего не оставалось, как нанести несколько визитов вежливости этому маленькому Наполеону, управляющему таможней. Сначала я старался быть возможно более любезным и до поры до времени делал вид, будто не заметил, что бедняга — круглый идиот. Впоследствии я сказал ему об этом без обиняков.
Как оказалось, у него не было никаких инструкций относительно ввоза в страну съемочной аппаратуры, никаких инструкций относительно фотопленок «Кодак» и никаких инструкций относительно Йоргена Бича. И он собирался запросить по этому поводу Париж. Я просто кипел от бешенства, и мысль о том, что половина моих пленок подвергается на таможне прокаливанию, лишь подливала масла в огонь.
Когда этот проклятый таможенник разговаривал, он непрерывно жестикулировал; к сожалению, его пример оказался заразительным, и в один прекрасный день я опрокинул чернильницу. Наполеон даже потерял дар речи от злости, но я повернулся и ушел не попрощавшись. Потом я купил подержанный автомобиль и уехал к масса, так и не добившись разрешения фотографировать.
Когда черев несколько недель я вернулся в Форт-Лами, таможенник уже снова обрел дар речи, а я научился немного более связно говорить по-французски. Тем не менее наши дипломатические переговоры быстро зашли в тупик.
В конце концов меня арестовали.
Это произошло утром. А после обеда я лежал на койке в своей камере и пытался заснуть. В это время засыпает весь город, в том числе и тюремный сторож, но его храп так раздражал меня, что я встал, вылез в окно, вернулся в «Аэроотель», уложил все свои отснятые пленки в двадцать небольших пакетов и отослал бандеролью в Лондон.
Затем я отправился к судье и попросил его ускорить делопроизводство. Отругав последними словами сонливого сторожа, он набросился на меня, но, прежде чем приступить к допросу, приказал сначала обыскать мою комнату в гостинице. Обыск, естественно, никаких результатов не дал, потому что самолет с моими фотопленками уже поднялся в воздух и теперь летел в Европу.
Когда я не без злорадства поведал судье о том, что сделал огромное количество фотографий без разрешения властей, потому что власти не слишком торопились дать мне такое разрешение, и отправил фотопленки в Лондон для проявления, у судьи хватило здравого смысла прекратить дело.
К этому времени тюремный сторож окончательно проснулся, и, когда я выходил из здания суда, он даже отдал мне честь. После этого я отправился на таможню и забрал оставшиеся там фотопленки.
Мой лендровер пока что стоял на приколе, так как запасные части, заказанные мною в Европе, еще не прибыли.
Через несколько дней я купил за двенадцать тысяч крон подержанную американскую машину, похожую на огромную груду железного хлама. У нее не было тормозов, рулевая колонка ходила ходуном и жалобно скрипела. В Дании такая машина обошлась бы еще дороже, ибо за удовольствие прокатиться по улицам города в подобном страшилище мне пришлось бы платить колоссальные штрафы. Кстати, у него не было ни крыльев, ни капота.
Когда-то эта машина была полицейским автомобилем и прошла всего около десяти тысяч километров. В период дождей она застряла где-то на пути к Форт-Лами и простояла так примерно полгода, а термиты тем временем пожирали обивку и деревянные панели. Когда машина наконец сдвинулась с места, у нее сначала оторвалась дверь, а потом отвалилось колесо, и она дважды перевернулась. Эта рухлядь добиралась до Форт-Лами около года. И стоила она здесь дороже, чем в США, когда была совершенно новой.
В качестве компенсации за недостающие части я получил гаечный ключ, отвертку, а вместо запасного колеса… юношу-африканца.
Когда мы выезжали из города, я нанял еще одного парня. Он шел по улице с мотком проволоки через плечо. Оказалось, что у него есть кое-какое представление о кулинарном искусстве и он сможет взять на себя обязанности повара.
Оба моих помощника отлично ладили друг с другом. Правда, повар был христианского вероисповедания, что меня немного настораживало. Мой другой помощник был мусульманин и пять раз в день требовал, чтобы я остановил машину, так как ему было нужно вознести очередную молитву Аллаху.
Я же верил в Форда, и это был самый ненадежный святой. На первой же переправе мы свалились в реку, так как не работали ни тормоза, ни рулевое управление. Но нас благополучно вытащили из воды.
Во время путешествия оба моих помощника, сидевшие на заднем сиденье, ни единым словом не выражали своего неудовольствия, когда машину подбрасывало на ухабах или она попадала в глубокие рытвины, размытые тропическими ливнями. Зато куры, которых мы купили про запас, возмущенно кудахтали при каждом толчке.
Мои новые друзья восхищали меня своей стойкостью, выдержкой и способностью находить выход из самой сложной ситуации. Христианина я называл «Диманш» (Dimanche — по-французски воскресенье), так как больше всего на свете ему хотелось, чтобы каждый день недели был воскресеньем. Что же касается его настоящего имени, то я просто не мог его произнести, ибо оно состояло из одних гортанных звуков. Итак, он выполнял обязанности повара, или, вернее, шеф-повара, поскольку его товарищ, «Запасное колесо», тоже принимал участие в приготовлении пищи. Из Форт-Лами я выехал довольно поспешно и не стал тратить ни времени, ни денег на приобретение кастрюль и иной посуды. Но пока я возился с двигателем, мои помощники выпотрошили очень симпатичную светло-коричневую курицу, зажарили ее в консервной банке, грязную канистру в мгновение ока превратили в изысканно убранный стол и положили курицу на листок серой бумаги. Естественно, я ел руками. Один из моих помощников играл в это время роль официанта, а другой варил над костром кофе в консервной банке.
После обеда я улегся возле машины и, вытянув ноги, уснул сном младенца. Ведь сон — самое святое дело.
Все мое дальнейшее путешествие можно было разделить на две операции. Первую половину дня я вел машину, а вторую половину прикручивал проволокой ее отваливающиеся части.
Наконец наш лишенный тормозов вездеход уперся в глиняную стену дома и, тяжело вздохнув, остановился. Мы вылезли из машины.
Ребята, пасшие скот, опрометью бросились домой. Девушки тоже разбежались в разные стороны. Они так смутились, что две из них упорно пытались протиснуться в одну и ту же узенькую дверь. Зато пожилая женщина, тащившая охапку хвороста, взглянула на нас предельно равнодушно, словно легковая машина была здесь самым заурядным видом транспорта. А древний старик, раскладывающий нечто вроде пасьянса из глиняных черепков, вообще не удостоил нас взглядом.
Тем не менее молодые люди смотрели на нас с нескрываемым любопытством. А один из них уже хотел было вступить с нами в переговоры, как вдруг на улице появился какой-то старик, и все моментально умолкли, потому что старик этот оказался вождем.
Нам был оказан удивительно радушный прием, и вождь даже не стал тратить даром времени на официальные приветствия. Он бросил кусок сухого коровьего навоза в заливающихся лаем псов, поднял руку и сказал:
— Банана!
— Банана! — ответили мы.
— Банана! — повторили все.
«Банана» означает «друг», и этим все сказано. Нередко это слово заменяет масса все другие приветствия, поэтому многие называют их «банана».
Тут же нас окружили около тридцати нагих масса. И те самые девушки, что убежали при нашем приближении, теперь протолкались вперед и с любопытством разглядывали нас.
Все женщины либо были совершенно голые, либо носили тонкую тесемку вокруг бедер. На мужчинах также ничего не было, кроме кожаного хвостика.
Женщины были сложены как статуи, а мужчины, все без исключения, могли бы стать моделью для «Ясона с золотым руном», хотя золотое руно превратилось в маленький хвостик, который они привешивали сзади. Выражение «хвостатый африканец», по-видимому, и происходит от этой маленькой детали туалета, столь любимой мужчинами масса.
Масса — один из самых миролюбивых народов на свете. Каждого чужеземца они с неподдельной искренностью приветствуют словом «банана». Услышав впервые это слово, я сразу понял, что нам, так называемым цивилизованным нациям, можно многому научиться у масса.
Оба моих помощника из Форт-Лами были вначале шокированы тем, что масса ходят голые, но постепенно привыкли и к кожаным хвостикам, и к тесемкам вокруг бедер.
Старый вождь был настолько любезен, что хотел предоставить в полное мое распоряжение две-три хижины и нескольких девушек впридачу, но я предпочитал жить в своей маленькой палатке, которую поставил в тени тысячелетнего баобаба неподалеку от деревни. Этот великолепный баобаб был толщиной в шесть обхватов.
Отсюда я и наблюдал жизнь, которую вели обитатели деревни.
Жизнь в этой деревне масса была столь же будничной, как и в любой европейской деревне.
Впрочем, место, куда я приехал, не было деревней в полном смысле этого слова. Скорее это можно было бы назвать поселением, в котором жили муж и его многочисленные жены с детьми, а также несколько стариков и старух. По количеству хижин я мог примерно судить о количестве жен у главы семейства, поскольку теоретически каждая жена должна иметь свою собственную хижину. Но фактически в каждой хижине живет нередко по нескольку жен, зато остается несколько свободных хижин, в которых держат скот. Дети обычно спят прямо под открытым небом и заодно присматривают, чтобы воры не забрались в большие глиняные сараи, где хранится просо.
Однако сын, как правило, строит хижины для себя и своих жен неподалеку от того места, где живет отец, и, если сын куда-нибудь надолго уезжает, отец становится мужем его жен. В свою очередь, если уезжает отец, сын никогда не оставит его жен в тоске и одиночестве.
В шесть часов утра мальчики-пастухи просыпаются и разводят между хижинами небольшой костер. Здесь они отогреваются после ночной стужи, так как спят прямо на земле. Когда костер начинает гаснуть, самых маленьких посылают за хворостом.
У здешних мужчин есть, по-видимому, одно важное преимущество: они могут поспать на полчаса дольше. Кроме того, по утрам они не стучат зубами от холода, так как спят не на голой земле, а на очень своеобразном глиняном ложе, отдаленно напоминающем старинную датскую печь. Внизу устроен очаг, в котором тлеют угли, а на ложе отдыхает глава семьи с одной из своих прекрасных жен. Чтобы не мешать старшим, дети, как я уже говорил, спят на улице.
Как только солнце поднимается над горизонтом, ребята выгоняют скот. Ночью его держат либо в отдельных хлевах, либо в тех же самых хижинах, где живут люди. В последнем случае у хозяина может быть хоть какая-то надежда на то, что его имущество не станет добычей воров. Кстати, похищение скота не считается у масса очень серьезным преступлением. Они рассматривают это как неизбежное зло и в какой-то мере спорт, которым занимаются молодые люди, чтобы купить себе жену.
Жена стоит примерно восемь быков. Если у нее уже есть ребенок, что является своего рода гарантией на будущее, ее цена достигает десяти быков.
Похищая скот, воры демонстрируют чудеса хитрости и изобретательности. Даже когда скотину держат в жилищах, у хозяина нет никакой уверенности в том, что за ночь никто не утащит ягненка или теленка, ибо похитители с неописуемой ловкостью делают подкопы, проникая куда им заблагорассудится. Услышать, как они копают, бывает нелегко, так как коровы пережевывают свою жвачку, пищат и скребутся мыши и вообще вся хижина полна всевозможных звуков. Кроме того, вор никогда не действует опрометчиво.
Закончив подкоп в жилище, он сначала просовывает в дыру кувшин горлышком кверху, и, если через секунду раздается ужасный грохот, а на голову ему сыпятся черепки, значит, кто-то проснулся и вору надо поскорее смываться, чтобы попытать счастье в другом месте, пока приглянувшуюся ему девушку не купил в свой домашний гарем кто-нибудь побогаче и постарше.
Днем домашних животных похищают крайне редко, и здесь действуют не двуногие, а главным образом четвероногие воры — леопарды. Однако при дневном свете леопарды очень трусливы, и ребята, пасущие скот, нисколько не боятся этих хищников.
Подобно библейскому Давиду маленькие пастухи необыкновенно ловко владеют пращой, поражая глиняными шариками хищных зверей, диких голубей и другую дичь.
Однако гораздо более эффективным средством охоты является силок из конского волоса. Когда птица опускается на раму, чтобы поклевать рассыпанное там просо, она непременно попадает лапкой в одну из многочисленных петель и скоро превращается в жаркое.
Первые полчаса после восхода солнца — самое приятное время африканских суток. Солнце ласкает вас своими лучами не обжигая, и вы наслаждаетесь его теплом, стряхивая ночной озноб.
Старики и старухи вылезают на свет божий, чтобы хоть немного прогреть свои коченеющие тела. Но уже через полчаса становится так жарко, что они снова забираются в хижины и сидят там до следующего утра.
Утром, в первые минуты после восхода, девушки идут к реке, чтобы набрать воды и выкупаться, а предварительно вешают свои «шорты» на куст терновника. После купания они тщательно надевают свои тесемки, ибо купаться в общем можно и без одежды, но появиться в таком виде в деревне было бы ужасно неприлично.
Потом с полей возвращаются ребята; в руках у них коровий навоз, который они замешивают с водой, глиной и соломой и пришлепывают к глиняным стенам хижины. Когда навоз отваливается от стен, это означает, что он уже высох. Его употребляют как уголь в брикетах, чтобы согревать ночью глиняные ложа. Навоз тлеет медленно всю ночь, и от него при этом исходит не только тепло, но и весьма противный запах, который защищает людей от москитов.
Тем временем женщины варят в глиняном кувшине кашу из проса. Ее размешивают большой палкой, которая по величине не уступает рукоятке лопаты. В этом нет ничего удивительного, так как каша обладает примерно такой же вязкостью, как застывающий цемент. Кашу едят руками, а потом засовывают всю пятерню в рот и обсасывают пальцы. Ребята, только что кончившие месить навоз, тоже едят руками, и, если я не ошибаюсь, рук перед едой они не моют.
В тени под навесом, на котором сохло несколько корзин проса, каждый день сидел какой-то седобородый старик и раскладывал глиняные черепки.
Я так и не понял, в чем смысл этого таинственного пасьянса, но, по-видимому, он управлял какими-то сверхъестественными силами, ибо старик был местным жрецом и через глиняные черепки общался с духами.
Масса считают, что всем миром управляют два бога: добрый бог Алаима и злой бог — дьявол Мутна.
Поскольку Алаима известен и на том и на этом свете своей добротой, массаны нисколько с ним не считаются. Зато они изо всех сил стараются поддерживать хорошие отношения с дьяволом и подчиненными ему злыми духами, дабы они сотворили хоть на одну пакость меньше. Этих духов удается умилостивить с помощью различных жертвоприношений. Чаще всего масса выносят вечером за околицу какую нибудь еду, скажем кашу, курицу или пару яиц, и прожорливые духи съедают все с большим аппетитом. Во всяком случае на другое утро на месте жертвоприношения не остается ни крошки.
— Но вот следы шакалов! — заметил я однажды утром, когда мне показали место, откуда за ночь исчезли все принесенные в жертву яства.
— Совершенно верно, — ответили мне. — Дьявол часто принимает облик шакала или гиены.
Несколько дней назад в деревне умер ребенок, и жрец должен был определить, кто из злых приспешников дьявола Мутны повинен в этом несчастье: дух дерева Багаума или дух воды Мумунда? Нет, причудливая трещина на одном из черепков была неопровержимым свидетельством того, что ребенка убил злой Фулейна, незримо парящий в воздухе.
Последующие пасьянсы подскажут жрецу, какими жертвами можно будет умилостивить разгневанного духа. Поскольку Фулейна свирепствовал уже несколько недель подряд, было решено принести ему в жертву целого теленка.
Поделиться книгой: