Светочи Конфедерации

Глава 7

Реабилитация — тяжкий труд для пациента. Но полковник был трудолюбив. Сказано делать — будет делать. Через не могу и через не хочу. Через навалившуюся вдруг депрессию и бессонницу. Через кошмарные сны, в которых он снова лежал, придавленный к бетону тяжелым телом мраморной колонны, снова слышал вой сирен, эхо взрывов. Хрипел, пытался звать на помощь и чувствовал, как по капле вытекает из него жизнь.

Рид никогда не был слабаком. Никогда не позволял себе распускаться, хандрить, погружаться в безрадостные размышления о нелегкой судьбе. Даже там, в холодной каменной ловушке, он не позволил себе отчаяться. Ждал, ждал до последнего, что его найдут, вызволят, спасут. Терял сознание, бредил, вновь приходил в себя. Слизывал влагу с запотевших за ночь осколков мрамора, до которых мог дотянуться. И снова ждал.

А теперь, спасенный, живой, нога на месте, а сил жить — нет. Нет сна, нет аппетита. Ничего нет. И только встает иногда перед глазами теплая улыбка. Вспоминается легкое пожатие тонкой женской руки. Нежная кожа шеи в вырезе медицинской блузки. Высокая упругая грудь, обтянутая бледно-голубой тканью хирургического костюма. Иногда ловил себя на том, что снова прислушивается к шагам в коридоре, словно Лайона может пройти мимо его палаты. Заглянуть. Спросить, как дела. Только это и держало. Только это и заставляло находить в себе силы и, давясь, проглатывать жидкий суп, комковатую кашу, паровые «куриные» котлеты, в которых хлеба было больше, чем мяса.

Хандру полковника заметил генерал-лейтенант Скотт. Теперь, когда Рида перевели в реабилитацию, навещать его можно было каждый день. Генерал наезжал через день — через два. Привозил фрукты, дорогую минеральную воду без газов, что-то домашнее (жена варила! — хвастался генерал).

— Что-то ты, друг, совсем спал с лица, — заботливо пряча в холодильник очередные гостиницы, добродушно ворчал Скотт. — Что не так? Палата отдельная, программу восстановления расписывали лучшие специалисты! А ты выглядишь хуже, чем в реанимации.

— А ты меня в реанимации видел?! — взвился было полковник.

— Видел, брат. На третий день от поступления видел. И «моська» у тебя была такая же бледная, но куда менее недовольная, чем сейчас. Так расскажешь старому ворону, в чем дело?

— Сны кошмарные замучили, — решил признаться Рид. — Вот каждую ночь, стоит уснуть, снова в том мешке каменном оказываюсь. Снова кричу, рвусь, ногти ломаю, выбраться не могу. Камни лижу, чтобы пить не так хотелось.

— О-о-о, мой друг, это серьезно. Поговорю с твоей докторшей. Как ее там — Рузанна? Скажу, чтоб снотворного тебе назначила. Или вообще пусть консилиум соберет.

— Да не надо консилиум! Замучили они уже меня. Вот «так» достали, — постучал себя по шее ребром ладони Рид.

— Отставить споры! У тебя не так много времени на восстановление. Дело стоит, тебя ждет. А ты тут прохлаждаешься. Чахнешь, словно майская роза на морозе.

— Есть «отставить», — проворчал Рид.

Консилиум состоялся в тот же день. И — какая неожиданность, а? — принял решение, что полковнику Риду нужна помощь психотерапевта.

— Да я сам вас всех тут запсихотерпевтирую! — психовал Рид. — Вы еще в дурку меня отправьте!

— Будете вести себя неадекватно, кричать, грубить персоналу — отправим. — Начмед по терапии был мужиком серьезным и решительным. — Я считаю, что доктор Рузанна поторопилась отменить антидепрессанты, которые назначили вам в реанимации. Но ваши сны говорят о том, что перенесенный шок спровоцировал острую травматическую реакцию. Если все оставить как есть, она может превратиться в куда более серьезное расстройство. Так что назначаю вам курс психологической реабилитации — и это не обсуждается!

— Замучили! Лечилы! — вызверился полковник, но вынужден был согласиться.

***

До кабинета психотерапевта следующим утром Рид добирался самостоятельно — на костылях. Вдоль по длинному коридору. На лифте на два этажа вниз. Снова вдоль по коридору, направо, налево, снова направо. Перед глазами — глухая белая пластиковая дверь. Над дверью — лампочка в красном стеклянном абажуре овальной формы с надписью: «Не входить! Идет сеанс!»

Лампочка не горела. Стукнул в дверь коротко, и тут же вошел. Ну, как вошел — ввалился, едва не раскидав в стороны костыли и не пропахав носом пол до самых ног. Женских ног в кожаных туфельках-мокасинах унылого блекло-зеленого цвета.

Поднял глаза — и онемел. Лайона.

— Господин полковник? Вы на прием?

Полковнику остро захотелось сказать какую-нибудь гадость, но так и не придумалось.

— На прием. А где психотерапевт?

— Я — психотерапевт.

— Еще и психотерапевт?

— Одно другому не мешает, — сдержанно отозвалась женщина. — Можно мне вашу историю болезни?

Протянула руку, вынула из его ладони бумаги.

— Присаживайтесь, полковник Рид, — кивнула на кресло напротив и зашуршала страницами. — Так. Консилиум. Значит, кошмары снятся?

Вот уж перед кем не хотел Рид выглядеть ни жалким, ни больным, ни нервным. Но нервничал, и оттого злился так, что аж горячо в груди становилось.

— Что Вам снится, полковник? Та ситуация, когда Вы оказались под завалом? — проявила «чудеса проницательности» Лайона.

— Да. — Буркнул односложно.

— Что еще? Ага. Бессонница, отсутствие аппетита, пониженное настроение, тоска, раздражительность… а антидепрессант, смотрю, Вам отменили? Не вовремя. Жаль. Было бы легче выходить…

— Куда выходить?

— Не куда, а откуда. Из травматической реакции. Ладно, назначим легкий противотревожный препарат и проведем несколько сеансов.

— Каких еще сеансов?

— А вот сейчас и расскажу, и покажу. Сидите, господин полковник. Вам делать ничего не придется. Не будет ни гипноза, ни внушений. Расскажите пожалуйста, как вспоминаются сны после пробуждения.

Мрачный полковник рассказал: и про надвигающиеся на него стены, и про вой и грохот где-то вдалеке, и про холодный бетон и пересохший рот… Слова выдавливал из себя через силу. Казалось, что жалуется, а жаловаться не привык.

— Так, — подвела итог Лайона. — По вашему рассказу выделить ведущий анализатор не удалось. Впрочем, может, оно и к лучшему. Будем работать по всем трем.

— Что еще за анализатор?

— Видите ли, полковник Рид. У каждого человека есть зрение, слух и есть телесные ощущения — кинестетические. Это способы получения информации от окружающего мира. И обычно лучше развит и лучше работает какой-то один. А у вас, похоже, одинаково четко работают все три.

— Хм… а что вы думали, доктор. У Мастера бесконтактного боя все органы чувств работают в усиленном режиме.

— Вот как. Интересно. С Мастерами мне работать не приходилось. Впрочем, возможно, это упростит задачу.

Лайона пустилась в пространные объяснения. Полковнику, с ее слов, предстояло сидеть в кресле, представлять где-то в пространстве перед собой картинку, на которой он, погребенный заживо в каменных завалах, зовет на помощь. А одновременно ему нужно было следить за рукой Лайоны, которой она размахивала влево-вправо, словно дирижируя невидимым оркестром.

Потом она щелкала у него то над левым, то над правым. Потом — хлопала его то по правой ладони, то по левой. А он все держал в пространстве картинку, хотя и не смотрел на нее. Картинка постепенно бледнела, желтела, отдалялась и выцветала, словно покрываясь пылью. Казалось, ее, словно старую фотокарточку, лижет невидимый огонь — медленно, очень медленно. И вот в полотне картинки появились прорехи, проплавились дыры, края обуглились… Картинка вспыхнула и рассыпалась пеплом.

— Прекрасный результат! — радовалась запыхавшаяся, но довольная Лайона. — Думаю, трех сеансов будет вполне достаточно, чтобы справиться с этой ситуацией. На сегодня мы закончили, господин полковник. Давайте посмотрим, во сколько Вы сможете ко мне прийти послезавтра.

Рид взглянул на таймер и с удивлением обнаружил, что провел в кабинете пятьдесят минут. Казалось, что десять…

— Так, послезавтра у Вас процедуры заканчиваются в пять, ужин — в семь, значит, придете ко мне в семнадцать сорок пять — как раз успеем поработать.

Второй сеанс прошел не так успешно. Решили проработать картинку нахождения полковника в отделении реанимации. Картинка уходить не желала. Рид жался в кресле, сопел, краснел и не мог решиться сказать Лайоне, что там, в картинке, он видит лицо женщины. И он категорически не желает это лицо забывать.

— Ну, что же, господин полковник. — Лайона устало откинулась на спинку кресла, передернула плечами. — Или Вы мне что-то недоговариваете, или прошло слишком мало времени, и воспоминания слишком свежи, чтобы уйти легко и быстро. Жду Вас после выходных в такое же время. Попробуем продолжить.

***

Выходные в госпитале — что может быть ужасней? Рид изнемогал. От внезапно навалившейся на город жары. От затихших коридоров, по которым далеко разносились редкие шаркающие шаги немногих ходячих пациентов, не сумевших отпроситься домой. От безделья и внутреннего беспокойства, усиливавшегося всякий раз, когда он начинал думать о том, как встретится в понедельник с Лайоной. О том, что скажет ей.

Да, скажет.

Себе признался — и ей признается, что прикипел к ней душой. Что вспоминает, как она держала его член в руках — и возбуждается, словно мальчишка. Что мечтает видеть ее с ребенком на руках. С их ребенком. И чтобы смотрела она на этого малыша так, как смотрела на того, в реанимации.

Кошмары внезапно отпустили Рида. То ли таблетки помогли. То ли Лайона не зря старалась, размахивала рукой, щелкала пальцами, хлопала его по ладоням. «Только что с бубном вокруг меня не сплясала,» — хмыкал про себя мужчина.

Теперь вместо каменной западни ему снилась женщина в бледно-голубом хирургическом костюме. С блеклыми потертыми туфельками-мокасинами на изящных узких ступнях. С темными широкими бровями, не знавшими пинцета, над пронзительными серо-зелеными глазами. «Женюсь, — твердил себе полковник. — Вот выпишусь — и сразу же женюсь. Сорок три года — сколько можно бобылем ходить?»

Женщины в жизни полковника были. Разные. Он монахом никогда не был, и от женской ласки никогда не отказывался. Правда, ни одна не зацепила его сердца. Ни одна не запомнилась. Все мелькнули мимо бабочками-однодневками и канули в прошлое, словно бесплотные тени.

А эта — зацепила.

Чем взяла? Чем так затронула? Он и хотел об этом думать, и не хотел. Мучительно ему было. Впервые — больно. Впервые — страшно и тревожно. Вдруг откажет? Вдруг посмеется над ним? Над его внезапной влюбленностью… такое забытое чувство… такое странное. А может — и не забытое, а вовсе никогда раньше не испытанное?

Некогда ему было влюбляться и не в кого. Сначала кадетское училище, затем — военная академия, а потом — война. Война гражданская и партизанская, война везде и со всеми: с соседними государствами. С террористами. С вооруженными бандами. С предателями и шпионами.

Отряд особого назначения, которым вот уже полтора десятка лет руководил полковник, занимался всем: разведкой, контрразведкой и внутренней безопасностью, сотрудничал со всеми силовыми структурами и не подчинялся никому, кроме Верховного Главнокомандующего и его Первого Советника по военным вопросам, хотя формально и числился за Военно-Десантными войсками. «Особистов» в стране боялись, уважали и ненавидели.

Полковник знал это — и продолжал делать свое дело. Ради страны. Ради того, чтобы когда-нибудь на улицах прекратили взрываться бомбы и завывать сирены. Ради того, чтобы в военных госпиталях не умирали подорвавшиеся на минах-ловушках дети. Остальное не имело значения.

Раньше — не имело. Теперь же хотелось хотя бы немножко нормальной человеческой жизни. Хотя бы кусочек своего собственного, такого простого обывательского счастья. Чтобы вместо холодных стен казармы — теплые деревянные стены своего дома: где-нибудь за городом, в охраняемом президентском поселке. Ему такой давно предлагали: двухэтажный, с широкой террасой, с большими, до пола, окнами, с зеленым газоном вокруг и скамеечкой у входа. Чтобы приходить туда, а там она: строгая. Теплая. Серьезная и сосредоточенная, но такая знакомая. Близкая. Родная.

Сбудется ли? Или помчится он дальше по жизни, давя опавшие листья шипованными колесами внедорожника? Давя рифлеными подошвами военных ботинок собственные мечты о тихом незамысловатом счастье.

Глава 8

Понедельник наступил. Не мог не наступить. Рид до шести вечера извелся. Завтрак — как всегда невкусный. Процедуры. Упражнения. Массаж. Обед: проглотил суп, не чувствуя вкуса. Второе не доел. Снова процедуры. Полшестого. Взять бы что-нибудь с собой. Хотя бы шоколадную плитку. Но — не запасся, не подумал, не предусмотрел (не умеешь ты за дамами ухаживать, полковник! Привык, что они сами тебе себя преподносят — на блюдечке с голубой каемочкой).

Постукивая костылями, пустился в долгий путь по больничным коридорам. Лифт. Один поворот, второй, третий. Дверь. За ней — Лайона. Ждет его.

Постучался, вошел, слегка задыхаясь — словно бежал стометровку. Доскакал до кресла, уселся, отставил костыли в сторону. Поднял глаза.

Вот она: сидит, смотрит на него приветливо. Почти улыбается.

— Доброго вечера, господин полковник. Как Ваше самочувствие? Сны кошмарные перестали сниться? — в голосе Лайоны искренняя озабоченность.

Хочет помочь. Старается. Переживает за него. Но не больше, чем за других своих пациентов. Вот нисколечко не больше. Профессионал, итить ее так…

— Здравствуйте, доктор Лайона. Сны мои вас интересуют? Что ж, расскажу. Мне теперь другие сны снятся. Эротические. (Ну вот зачем я снова с ней так по-хамски? Но — несет. Остановиться невозможно). Эротические — с Вами, доктор, в главной роли. Соскучился я тут у вас без женской ласки.

Лайона смотрит серьезно. Слушает, не перебивает. Лицо, правда, приветливость свою утратило. Стало серьезным, холодным, неприступным. Решилась спросить:

— Полковник Рид, это попытка флирта или Вам действительно снятся такие сны?

— Да уж какие шутки, женщина? — вдруг взревел он раненым медведем. — Думаю я о тебе. День и ночь думаю. Представляю, как бы мы с тобой жили. Детей растили. Как бы ты меня по вечерам ждала, ужин готовила, в окно смотрела нетерпеливо (ох, куда тебя несет, полковник? Ты ей уже предложение делаешь?!)

Лайона поджала губы. Покачала головой — то ли растерянно, то ли недовольно.

— Так, теперь мне понятно, почему прошлый сеанс застопорился.

«Нашла, о чем вспоминать», — разозлился Рид еще больше.

— Лайона, мне твоего первого сеанса хватило. Все! Вылечила — спасибо. Действительно помогла. Но я сейчас не об этом ведь!

Ох, не привык полковник длинные речи толкать. Так много сказать хотел, а пока дошел — все слова растерял. Только и может, что рычать и злиться.

— Странная у Вас манера за женщинами ухаживать, господин полковник. Кричите, грубите. Только что за косички не дергаете.

Смотрит на него. Внимательно смотрит. Без улыбки, но и без осуждения. Просто озвучивает свое наблюдение.

— А я, может, и не ухаживал никогда! — вспыхнул, ляпнул, не подумав, и тут же сам и смутился. Отругал себя там, внутри: нашел, в чем признаваться, идиот!

— Что ж, когда-нибудь нужно начинать, — спокойно согласилась Лайона. — Только вот объект Вы, полковник Рид, выбрали неподходящий.

— А вы что — не женщина? — попытался улыбнуться, но улыбка вышла какой-то неправильной. Хищной, что ли?

— Для Вас — извините, не женщина. Врач-психотерапевт.

— Да ср… я хотел, какой ты там терапевт! По-людски же с тобой поговорить хотел! В чувствах признаться! На свидание пригласить… — чем дальше говорил, тем больше понимал: испортил. Все испортил.

И вдруг — замолк. Пропали слова. Пропали силы говорить. Накатило чувство обреченности. Вот сейчас выставит его за дверь. А может, охрану позовет — его в гневе даже свои ребята-особисты боятся. А тут — доктор. Женщина.

Лайона ни гнать, ни охрану звать не стала. Посидела, покачала ногой, закинутой на ногу. Губы покусала задумчиво. Потом сообщила ровно:

— Полковник Рид, для дальнейшего прохождения курса психологической реабилитации я должна передать вас другому врачу-психотерапевту. Работать с Вами дальше я не имею права.

— Почему не имеешь? — спросил тихо: кричать сил уже не нашлось.

— Потому что Ваше отношение ко мне вышло за рамки психотерапевтического процесса. Потому что дальнейшие мои попытки работать с Вами могут принести Вам больше вреда, чем пользы. Это не допустимо.

Встала решительно, прошла к внутреннему телефону, набрала три цифры:

— Доктор Вертер? Зайдите, пожалуйста, ко мне в кабинет. Хочу передать Вам пациента. Все объясню при встрече. — Помолчала, послушала голос в трубке, кивнула. — Да, пациент здесь, как раз вас друг другу и представлю.

В ожидании коллеги уселась за стол, взяла историю болезни полковника, начала что-то писать.

Рид сидел и ел Лайону глазами. Всего третий раз видит ее без шапочки: волосы темные, густые, блестящие, собраны на затылке в высокий узел. Открывают высокую нежную шею — белую, без загара. «Совсем же на солнце не бывает!» — подумалось вдруг тоскливо. Одинокий черный завиток вниз по шее спускается. Щека бледная, профиль — четкий, чеканный, как на древних монетах. Губы сурово сжала — недовольна.

На Рида вдруг накатило:

— Хо-ро-шо-о! Значит, избавиться от меня решила?! В другие руки передать, будто я предмет неодушевленный?

— Неодушевленному предмету я бы ничего не стала объяснять. А Вам все объяснила. Жаль, что Вы меня не услышали.

— Да потому что я и не хочу слышать! Ты ведь на вопрос мой так и не ответила!