Король-Солнце Людовик XIV и его прекрасные дамы

Но не будем забывать, что «полномочная соблазнительница» была отправлена в Лондон с тайным заданием и, надо полагать, выполняла его неплохо. Свидетельством тому служит внимание, проявляемое к ее особе Людовиком ХIV. Он подарил ей бриллиантовые серьги ценой в немыслимую сумму восемнадцать тысяч фунтов, даровал титул герцогини д’Обиньи вместе с соответствующим поместьем и замком, как было написано в жалованной грамоте «из уважения к даме, которая всегда занимала высокое положение в Англии и оказала большие услуги трону». Во Франции ее принимали с необыкновенным почетом. Когда она в 1682 году прибыла в Версаль, ее кортеж состоял из четырех карет с английскими гербами и 64 лошадей. В новом дворце герцогиня Портсмутская, бывшая незначительная фрейлина, произвела фурор роскошью своих туалетов и яркой красотой, невзирая на уже преодоленный ею роковой порог в тридцать лет. Зная, что женщину тяготит проклятие, наложенное на нее отцом, Людовик ХIV в том же году лично написал письмо сьёру де Керуаль, в котором трогательно обрисовывал тяжкие душевные страдания его дочери и говорил о настоятельной необходимости снять его в таких выражениях: «Прошу вас об этом как друг и требую как король». После получения такого прочувствованного послания от самого помазанника Божия отец согласился возобновить переписку с Луизой.

Герцогине было даровано право вести корреспонденцию с королем напрямую, минуя посла, причем король в письмах называл ее «моя кузина». Можно себе представить ценность той информации, которую названная дама получала буквально из первых уст. Луиза странным образом сохраняла приверженность девизу своей семьи «Верность всегда и повсюду»: хотя она сменила подданство, но всегда оставалась предана своему отечеству. Именно ее влиянию приписывают тот факт, что Карл II на смертном одре принял католичество. Хотя у фаворитки было множество поклонников, но изменить королю она решилась только один раз, в 1683 году, когда в Лондон прибыл красивый, распутный и за многие грехи отлученный от французского двора шевалье де Вандом, племянник того самого герцога де Бофора, который пристроил Луизу во фрейлины при покойной Генриэтте Орлеанской. Роман продлился недолго: Луизу охватило такое смятение, что она повинилась королю, а тот великодушно простил ее.

Но излишне бурная жизнь подорвала здоровье Карла II, и в 1885 году он скончался, чуть ли не в последнюю минуту прошептав коченеющими губами своему брату, Иакову II:

– Позаботься как следует о герцогине Портсмутской.

Трудно сказать, как сложилась бы дальнейшая жизнь Луизы при английском дворе, но Иакову не было суждено царствовать долго, он был вынужден бежать в Париж к своему двоюродному брату, за ним последовала и Луиза, понимая, что при новом короле-протестанте, нидерландце Вильгельме III, ей придется несладко. Она не успела вывезти роскошную обстановку и предметы искусства, украшавшие ее покои во дворце Уайтхолл, и впоследствии все ее имущество сгорело во время очередного пожара.

Отягощенная долгами Луиза впоследствии обосновалась в своем французском поместье, основным источником ее существования была пенсия, установленная ей Людовиком ХIV и сохраненная по его смерти воцарившимся регентом.

В 1714 году со смертью королевы Анны династию Стюартов на троне Великобритании сменил немецкий дом герцогов Ганноверских. На коронацию короля Георга I пригласили Луизу де Керуаль, герцогиню Портсмутскую, фавориток Иакова II и Вильгельма III, графиню Кэтрин Дорчестер и графиню Элизабет Оркни. Когда эти дамы оказались рядом на церемонии коронации, известная своим острым язычком графиня Дорчестер воскликнула:

– Господи! Кто бы мог подумать, что мы, три старые проститутки, встретимся здесь!

Умерла Луиза в возрасте 85 лет в Париже, заснув вечером у окна, чтобы уже больше никогда не проснуться. Шарль де Сент-Эвримон почтил ее кончину следующими словами: «Шелковая лента, обвивавшая талию мадмуазель де Керуаль, объединила Францию и Англию»[35]. Кстати, Луиза де Керуаль занимает свое вполне законное место среди выдающихся бретонцев, уроженцев Бретани, области Франции, состоящей из 4 департаментов и претендующей на автономию ввиду своей чрезвычайно значимой роли в истории и культуре этой страны.

Красивый, но беспутный сын герцогини Портсмутской прочно пустил корни в Англии, был принят в самом высшем обществе, стяжав себе громкую славу популяризатора такой чисто английской игры, как крикет. И сын, и внук Луизы унаследовали ее страсть к карточной игре, что немало осложняло им жизнь. Внук, путешествуя по Европе, в 18-летнем возрасте был вынужден в Гааге жениться на 13-летней Саре Кэдоган, чтобы уладить карточные долги своего отца. От этого вынужденного брака произошло обширное потомство, в результате чего Луиза де Керуаль является предком обеих жен наследного принца британской короны Чарльза, Дианы, принцессы Уэльской и Камиллы, герцогини Корнуэльской, а также супруги принца Эндрью, Сары, герцогини Йоркской. Так агент влияния, верный «всегда и повсюду» своему отечеству, в конечном итоге переметнулся на сторону хоть и соседней, но все-таки чужой державы.

Невестка-оригинал

Обеспечив внедрение в спальню английского короля своего агента влияния, Людовик основательно занялся устройством судьбы брата Филиппа, герцога Орлеанского. Как уже неоднократно упоминалось здесь, браки в королевских домах были делом чисто политического расчета, а потому ни о каких сердечных склонностях или просто человеческой симпатии и речи быть не могло.

Объектом именно такого политического расчета стал и овдовевший Филипп. В любом случае, месье оставался ближайшим претендентом на наследование престола, к тому же у него неважно обстояли дела с наследниками – он был отцом всего-навсего двух дочерей, и эту линию дома Бурбонов надлежало укрепить отпрысками мужского пола. Нельзя сказать, что идея повторного брака сильно прельщала самого Филиппа – его вполне удовлетворяло общество всем известных «миньонов»-милашек, но месье был вынужден подчиниться соображениям государственной необходимости, тем более что царственный брат дал ему возможность наслаждаться прелестями свободы холостяцкого положения в течение целого года.

Невест-католиков под рукой не оказалось, и Людовик обратил свой взор на территорию Священной Римской империи германской нации – напомним, что Германии как суверенного государства в то время просто не существовало. Территория представляла собой такой набор мелких княжеств, герцогств, маркграфств и свободных городов, что название «лоскутное одеяло» выглядело в данном случае поистине беззастенчивой лестью, настолько малы были порой эти независимые образования. К тому же они были неоднородны и по религиозному признаку, представляя собой яркий пример борьбы между католицизмом, лютеранством и кальвинизмом. Карликовость немецких государств доходила до анекдота. Уместно вспомнить слова классика венгерской литературы Кальмана Миксата о том, как в некоторых государствах княгиня самолично запирала на ночь в буфет сахарницу, грозя подданным неимоверными карами за покушение на содержимое оной: сахар тогда был колониальным товаром и являл собой дорогостоящий предмет роскоши. Существовать этим малюткам между могущественными гигантами, Францией и Австрийской империей, было нелегко, поскольку и та, и другая постоянно проявляли поползновения расширить свои земли за счет крошечных соседей. Не исключено, что Людовик где-то в дальней перспективе лелеял мечту прибрать к рукам достаточное количество германских уделов, дабы претендовать на титул императора Священной Римской империи германской нации, каковой избирался голосованием немецких курфюрстов. Традиционно это место с 1438 года (и по 1806 год) занимал очередной австрийский император из династии Габсбургов, но отчего бы не уесть чванливого соседа? Не зря король-солнце в 1680 году женил дофина на немецкой принцессе Марии-Анне Баварской.

Елизавета-Шарлотта, принцесса Пфальцская (1652–1722), или, как ее называли при французском дворе, Лизелотта, с точки зрения древности и чистоты родословной Бурбонам ничуть не уступала. Она была праправнучкой Марии Стюарт, правнучкой короля Англии Иакова I и сестрой курфюрста княжества Пфальц-Зиммерн Карла-Людовика. Брату Елизаветы было выгодно иметь защитника в лице французского короля, а тому предоставлялась возможность в ходе своих войн не утруждать себя лишней осадой городов: он включил в брачный контракт невестки право свободного прохода французской армии по территории Пфальца. До французского сватовства с женихами невесте откровенно не везло, переговоры по нескольким возможным вариантам замужества, среди которых наиболее блестящим кандидатом был голландский принц Вильгельм Оранский, завершились провалом.

Девятнадцатилетняя принцесса не была красавицей, но обладала величественной осанкой и той несравненной манерой поведения, которая прививается особам королевской крови с колыбели. К тому же она была умна и прекрасно говорила по-французски. Ее ничуть не смущал злорадный шепоток французских придворных за ее спиной: еще бы, приданое невесты состояло всего из шести сорочек, свадебное платье из голубой тафты больше подходило для знойного лета, нежели для венчания, состоявшегося в ледяной день 16 ноября 1671 года, так что невесте пришлось кутать горло в шарф из соболиного меха. Для сравнения скажем, что когда почти сто лет спустя австрийская эрцгерцогиня Мария-Антуанетта выходила замуж за будущего короля Людовика ХVI, ее приданое составляли 200 000 золотых флоринов и драгоценности на такую же сумму. Рядом с высокой немкой, которая уже демонстрировала признаки будущей полноты, маленький черноглазый и черноволосый месье с его худым личиком, украшенным крупным носом, сверкающий драгоценностями, разодетый в кружева и ленты, окруженный облаком нежных ароматов, выглядел более чем смехотворно. Чтобы поднять брату настроение, Людовик сделал ему роскошный свадебный подарок: вернул из ссылки его фаворита, шевалье де Лоррена. Этот интриган до мозга костей, которого, возможно, не без основания обвиняли в отравлении первой жены месье, Генриэтты Английской, устрашенный беспросветным прозябанием в изгнании, несколько поумерил свой пыл и более уже не был замечен в плетении особо коварных козней.

Покидая свою горячо любимую родину, принцесса горько рыдала, как бы предчувствуя, что ей не суждено вернуться туда. Из кальвинизма Лизелотта перешла в католичество без особых душевных мук и страданий по поводу перемены веры. При новом дворе она ничуть не растерялась и очень быстро освоилась, чему, кстати, сильно способствовал сам Людовик. В ту пору король усиленно обхаживал Мадам де Монтеспан, в честь которой и устраивались все праздники, балы, маскарады, театральные представления и развлечения, но поспешил приобщить к жизни своего двора и молодую родственницу. Она нравилась ему острым язычком, умением давать меткую оценку людям и событиям. В воспитании принцессы случилось досадное упущение: ее не обучили верховой езде. Однако, увидев, насколько это важно для завоевания склонности короля, она быстро овладела этим искусством и во время охоты сломя голову носилась на равных с Людовиком. Король называл ее «добрым приятелем» и приглашал на интимные поздние ужины, где царила Мадам де Монтеспан.

Придворные живо смекнули, что «немецкая дикарка» пользуется благоволением короля, и благосклонность двора нашла выражение в том, что аксессуар из соболиного меха, над которым поначалу так издевались французы, вошел в моду, сохранившуюся до наших дней, в виде широкого мехового шарфа под названием «палантин»[36]. Атенаис де Монтеспан по причине малопривлекательной внешности новой Мадам не испытывала к Лизелотте никакой ревности, разве что иногда высказывала свое неудовольствие по поводу того, что та набирает в свой штат слишком красивых фрейлин. Вот уж эти чаровницы являли собой настоящий сосуд соблазна, способный составить ей конкуренцию.

По воспоминаниям современников и красноречивых намеков в эпистолярном наследии принцессы становится ясно, что она была тайно влюблена в короля, но этой любви так и суждено было остаться безответной. Отсюда совершенно понятно, почему после бракосочетания короля с Мадам де Ментенон Лизелотта натуральным образом разбушевалась и отныне именовала тайную супругу лишь самыми отвратительными прозвищами вроде «дура», «подонок», «мышиное дерьмо», «пердунья» и т. п. Помимо рухнувших надежд на любовь овдовевшего короля, к этой ненависти примешивалась еще изрядная доля чисто сословного презрения немецкой принцессы отборных кровей к незначительной дворянке. Отсюда ее весьма пристрастные оценки поступков и поведения этой, с точки ее зрения, выскочки, зачастую, по мнению историков, совершенно необоснованные. Мадам де Ментенон возлюбила ее равным же образом, всячески стараясь лишить сына Лизелотты вполне законного права унаследовать престол и посадить на него своего любимчика, побочного сына короля, герцога Мэнского. Герцогиня Орлеанская пережила Франсуазу и при известии об ее кончине без обиняков заявила:

– Старая шлюха сдохла!

В интимной жизни с законным супругом Лизелотту ждало полное разочарование. Муж общался с ней в постели всего лишь несколько раз, исключительно с целью продолжения рода, совершая при этом над собой невероятные усилия. Дабы не оплошать окончательно, он навешивал на причинные части своего тела целый набор медальонов и образков с изображением Богородицы – весьма странный подход использования лика Непорочной Девы для помощи в совершении полового акта. После рождения двух сыновей и дочери он счел свой супружеский долг исполненным и удалился от брачного ложа в общество своих фаворитов. Лизелотта же занималась воспитанием детей (напомним, что от первого брака у Филиппа остались две дочери, которым она в полном смысле заменила мать) и активной перепиской с родственниками, теткой герцогиней Софией Ганноверской[37] и ее дочерью, за что получила прозвище «Океан чернил». Считается, что за свою сравнительно долгую жизнь принцесса написала около 60 000 писем, от которых сохранилась лишь десятая часть, но и они дают прекрасную картину распущенных нравов при дворе короля-солнце. Поскольку так называемый «черный кабинет» при короле следил за перепиской всех лиц, приближенных к монарху, а Лизелотта в выражениях не стеснялась, отношения между ней и Людовиком быстро испортились. В 1674 году французские войска отступали из Голландии через Пфальц, поскольку наводнение в Нидерландах сделало невозможным ведение военных действий. Дабы лишить преследовавшего их врага пропитания, командование применило тактику выжженной земли, полностью разорившую сельское население княжества. В довершение к этой напасти в 1685 году скончался холостой бездетный брат Лизелотты, назначивший своим наследником герцога Нойбургского.

Поскольку приданое за принцессой Пфальцской так и осталось невыплаченным, Людовик решил востребовать причитавшуюся невестке часть наследства, причем даже не удосужился испросить ее согласия на этот шаг[38]. По его указанию французская армия предала огню и мечу не только военные укрепления, но и жилые кварталы городов Пфальца, Гейдельберга, Мангейма и Вормса, сровняв их с землей. Дело дошло до того, что был разрушен княжеский фамильный склеп и оскверненные останки отца и брата Лизелотты расшвыряны по улицам. Стены разоренного княжеского дворца из розового песчаника были сброшены в реку Некар, и только благодаря любезности графа де Тессе удалось спасти и передать Лизелотте портреты ее предков. Это нанесло Лизелотте глубокую душевную рану, тем более что для разорения Пфальца король прикрылся ее именем. Единственное, что оставалось ей делать, – так это тайком проливать горючие слезы.

Лизелотту также смертельно оскорбило то, что король заставил ее сына, Филиппа Орлеанского, жениться на своей побочной дочери от Мадам де Монтеспан, мадемуазель де Блуа. Она сочла это унизительным для потомка 32 высокородных поколений с незапятнанной репутацией, но юный принц не смог противоречить своему царственному дяде, хотя и получил прилюдно от любящей мамаши увесистую пощечину. С этим браком Мадам так и не смирилась и в одном из своих писем без околичностей заявила: «Моя невестка как две капли воды похожа на задницу». Впоследствии, после смерти Людовика Филипп Орлеанский отомстил родне, состоявшей из побочных отпрысков монарха, добившись отмены королевского завещания и обеспечив себе единоличное регентство при малолетнем Людовике ХV.

Лизелотта до конца своих дней продолжала оставаться немкой, она не приняла французскую кухню и предпочитала пивной суп, соленую говядину и тушеную кислую капусту, каковой пропахли все ее покои. В результате она быстро обзавелась двойным подбородком и неимоверно располнела. Попытки мужа, у которого, несомненно, были задатки хорошего кутюрье, приобщить ее к французской моде также не имели успеха.

С королем Лизелотта все-таки, в конце концов, помирилась, и это помогло ей достойно встретить старость. Дело в том, что скоропостижно скончавшийся в 1701 году супруг завещал почти все свое состояние миньонам, а долги поистине королевского масштаба, общей суммой 7,5 миллиона ливров, – жене. Для их погашения Лизелотте пришлось продать все драгоценности и собрание произведений искусства, оставшись практически без гроша. Это означало один-единственный путь для вдовы – прозябание в монастыре. Но король великодушно простил свою непокорную невестку, выделил ей покои в Версале и назначил сносную пенсию.

Крестный путь Луизы де Лавальер

Началу поста нового, 1671 года, как и всегда, предшествовали обширные роскошные празднества. На Масленицу, во вторник 10 февраля, давали роскошный костюмированный бал, и кто-то заметил отсутствие герцогини де Лавальер.

Как выяснилось позднее, чаша терпения несчастной женщины переполнилась, и она решилась открыть свое сердце королю. Надо полагать, тот отреагировал на это с присущим ему теперь равнодушием по отношению к надоевшей фаворитке, и, проведя ночь в слезах, отчаянии и горечи, Лавальер решилась повторить тот шаг, что совершила 9 лет назад: в шесть часов утра Луиза накинула неприметную серую накидку – цвет ливреи своих слуг – и отправилась в монастырь Визитации в Шайо. В своих покоях она оставила письмо королю с извещением, что навсегда удаляется от светской жизни и оставляет детям свои драгоценности, серебро и недвижимое имущество.

Как время изменило все! Девять лет назад король бросил все государственные дела, вскочил на коня и в сопровождении лишь пары сопровождающих помчался в Шайо за своей возлюбленной. Справедливости ради надо сказать, что и в этот раз он проронил несколько слезинок, но ничуть не изменил свой распорядок дня, а лишь отправил в монастырь маркиза де Пегилена, славившегося своим красноречием. Выбор пал на него не зря, ибо маркиз, некогда бывший в весьма тесных отношениях с Мадам де Монтеспан, теперь возненавидел фаворитку по причинам, о которых будет рассказано ниже, и с удовольствием внес бы свой вклад в возвращение ее соперницы ко двору.

Как ни старался и ни изощрялся де Пегилен, Луиза осталась тверда в своем решении удалиться в монастырь, и посланный вернулся ко двору ни с чем. Тогда король отправил к ней маршала Бельфонда, великого мажордома и весьма уважаемого человека. Тем не менее Луиза отказала и ему.

Оставался единственный человек, способный уговорить фаворитку, – верный Кольбер, который вместе с женой воспитывал дочь и сына Луизы. Тот упросил ее последний раз поговорить с королем, который пообещал, что не будет противиться ее желанию уйти в монастырь, если она не изменит своего решения. Луиза согласилась и вернулась во дворец, где ее встретили король с распростертыми объятиями и Мадам Монтеспан с лицемерными слезами на глазах. Никто не знает, о чем был разговор, но король сумел уговорить свою бывшую пассию остаться при дворе. Луиза затем в переписке со своими духовниками не раз проклинала свою слабость, помешавшую ей отказаться от жизни при дворе, от счастья хотя бы видеть человека, которого она не переставала любить и которому отдала всю молодость. На следующий день двор отбыл в Сен-Жермен, и вместе с ним отправилась герцогиня де Вожур, имевшая несколько сконфуженный вид.

Придворные изрядно позлословили над этим жестом отчаяния брошенной женщины. Кое-кто расценил побег как неуклюжую уловку Луизы выторговать новые милости для своего брата, который к тому времени удачно промотал все те блага, которые посыпались на него в результате фавора сестры. Тем не менее истинная причина ее возвращения так и осталась невыясненной, тем более известно, что Мадам Монтеспан, ненавидевшая герцогиню, просила короля не возвращать ее. Историки полагают, что король сохранил Луизу де Лавальер в должности официальной любовницы, для того чтобы и далее прикрывать связь с Мадам де Монтеспан.

Дело в том, что церковь и набожные прихожане еще скрепя сердце терпели греховную связь с Луизой, поскольку она была не замужем. Что же касается связи с Монтеспан, тут совершалось двойное прелюбодеяние, поскольку маркиза имела мужа, который на всех углах в полный голос вопиял о своей попранной супружеской чести и мог в любой момент востребовать детей, зачатых от царственной плоти, которых с завидным постоянством рожала неверная жена. Так что этот фиговый листок в виде Луизы кое-как прикрывал истинную страсть короля к Атенаис.

Луиза провела при дворе еще почти три года, но образ ее жизни стал уже более замкнутым. Под своими роскошными нарядами она носила власяницу, спала на жестком ложе, много общалась со священнослужителями, ибо, по ее собственному выражению, «вериги умерщвляли ее грешную плоть, но не затрагивали еще более грешную душу». После того как она проявила свое желание удалиться от света, королева, добрая сердцем и набожная, всегда готовая простить ближнего, сблизилась с бывшей соперницей. Желание Луизы уйти в монастырь поддерживали и ее близкие родственники, дядя Жиль, архиепископ Нантский, образцовый прелат, и ее тетка Элизабет, монашенка ордена урсулинок мать Анжелика, непрерывно молившиеся за обращение Луизы. Герцогиня стала больше жертвовать на благотворительность. Известно ее письмо правителю Тура, в котором она выражает желание облегчить участь больных в своем герцогстве Вожур (показательно, что Луиза так ни разу и не удосужилась лично посетить свои новообретенные владения) и уменьшить размер тальи, основного налога, который платили бедняки.

Герцогиня долго и тщательно выбирала монастырь, в который хотела постричься. Случаи, когда знатные дамы или девицы уходили в монастырь именно по зову сердца, были нередки. Но зачастую они просто поселялись там и вели полусветский образ жизни, навещая друзей, приглашая их к себе, живо интересуясь новостями повседневной жизни. Луиза сама неоднократно навещала мадемуазель де Ламот-Аржанкур, которая была вынуждена поселиться там по приказу Анны Австрийской, убоявшейся дурного влияния этой девицы на будущего короля, любовницей которого она горела желанием сделаться. Нет, Луизе нужна была жизнь, полная жертвенности и раскаяния, способная искупить все ее прошлые грехи. И она выбрала орден кармелиток, известный своими строгими правилами, их монастырь на улице Сен-Жак, самый крупный из шестидесяти трех французских монастырей ордена.

– Когда я присоединюсь к кармелиткам, я помяну всех тех людей здесь, которые заставили меня страдать, – кротко изрекла как-то Луиза.

Уйти в монастырь для женщины ее положения было не так просто – на это требовалось разрешение короля. Луиза неоднократно проклинала свою слабость, но ее еще долго удерживали в свете мирские привязанности и боязнь окончательного разговора с королем. Чтобы склонить его дать разрешение, она даже прибегла к помощи маркизы де Монтеспан, которая спала и видела, как бы поскорее избавиться от ненавистной соперницы. Луиза даже согласилась стать крестной матерью очередного незаконнорожденного отпрыска фаворитки, дочери Луизы-Франсуазы, родившейся 1 июня 1673 года в Кутрэ, на территории Фландрии, во время объезда королем и его свитой завоеванных городов.

Луизу не удержали блестящий дебют при дворе 12 января 1674 года ее дочери, Марианны, на редкость грациозной и прелестной девчушки в возрасте семи с половиной лет. Она не прекращала подготовку к своему уходу: на память своим детям позировала вместе с ними для группового портрета придворному художнику П. Миньяру, передала королю все свои драгоценности, которые подлежали разделу между сыном и дочерью, а также небольшой перечень лиц, которым назначала выплату пенсий. В него были включены ее мать, единоутробная сестра (та испытывала денежные трудности, связанные с содержанием многочисленной семьи) и слуги из ее штата. Сумма в семь тысяч ливров подлежала ежегодной выплате небольшому дому призрения для бедных детей и стариков, основанному ею в марте 1674 года близ скромного родового особняка семьи де Лавальер.

18 января она начала наносить прощальные визиты, естественно, первый был сделан к королю. Людовику будто бы не удалось скрыть некоторое волнение, пробужденное воспоминаниями юности, что же касается нескольких слезинок, скатившихся по его щекам, как нам известно, они немногого стоили. По-иному протекало прощание у королевы. Луиза хотела прилюдно признать, сколь глубоко ее сожаление по поводу совершенного ею греха. Против публичного покаяния попыталась протестовать воспитательница детей короля, маршальша де Ламот-Уданкур, но Луиза оставалась тверда.

– Поскольку грехи мои были публичны, то и раскаяние должно быть таковым, – отрезала она и упала к ногам Марии-Терезии.

Королева подняла ее, поцеловала в лоб и заявила, что давным-давно простила ее. Луиза обошла всех придворных, а 20 апреля переступила порог монастыря – ей было всего тридцать лет. Молодая женщина сбросила с себя светскую одежду и обувь, надела рубашку из саржи, монашеское облачение из грубой шерстяной ткани, домотканые чулки и веревочную обувь. Она своими руками отрезала белокурые локоны, оставив лишь две пряди для церемонии пострижения, перед которой полагалось от трех до шести месяцев послушничества. Поскольку Луиза проявляла ярко выраженные признаки покаяния, этот срок был сокращен до полутора месяцев. Церемония пострига состоялась 4 июня, после Троицы. Присутствовали королева и все прочие первые лица двора, за исключением короля. После пострига она приняла имя мать Луиза Милосердие.

Уход фаворитки в монастырь произвел некоторое волнение при дворе, которое быстро затихло под воздействием более актуальных новостей повседневной жизни знати. Как заявила образец добродетели и неукоснительного следования долгу высокорожденных особ, великая мадемуазель, «это не первая грешница, которая ступила на путь истинный».

Теперь жизнь Луизы была полностью подчинена строжайшему распорядку обители. После пострига монахиням было запрещено покидать монастырь под каким бы то ни было предлогом. Монахини проживали в одинаковых кельях, голые стены которых были побелены известью; вся мебель состояла из деревянного топчана, соломенного тюфяка, накрытого постельным бельем из грубой саржи, соломенного табурета, небольшого столика и креста без фигуры Христа. В трапезной вся посуда состояла из деревянной ложки, глиняной миски и небольшой фаянсовой кружки. Питались монахини в основном овощами и молочными продуктами, мясо на столе не появлялось никогда, рыба – чрезвычайно редко. Семь месяцев в году надлежало поститься, тогда приходилось воздерживаться от молока, сливочного масла и яиц. Подъем был в пять утра летом и шесть зимой, ко сну отходили в одиннадцать часов вечера. Монахини выполняли все работы, даже самые неблагодарные вроде подметания и мытья полов, перетаскивания на спине тяжеленных корзин с выстиранным бельем, развешивания его в амбаре, где зимой царил такой ледяной холод, что Луиза зачастую падала в обморок. Но ей было мало и этого для покаяния. Она проводила посты, питаясь всего лишь хлебом и водой; к власянице и веригам добавляла железные браслеты. Настоятельница и ее наставница делали попытки уменьшить ее чрезмерное рвение:

– Вы слишком щадите меня, – возражала она, – но Господь добавит.

Для ее собственных молитв ей разрешили вставать с постели на два часа раньше, чем всем прочим. Однажды в Страстную пятницу она почувствовала такое желание почтить жажду распятого Христа, которому вместо воды дали уксус, и искупить свой грех удовольствия, который она когда-то испытывала от питья изысканных напитков, что более трех недель не брала в рот ни капли воды и три года не пила более половины стакана воды в день. Она подчинялась внутреннему зову сердца, стремясь избавиться от своих недостатков, достичь совершенства. В монастыре Луиза, отказавшись от всей земной тщеты, обрела, наконец, душевный покой.

Тем не менее знаменитая монахиня привлекала в монастырь знатных посетителей, принцев, принцесс, послов, папского нунция, и это сильно докучало Луизе. Она обратилась к настоятельнице с просьбой перевести ее в другой монастырь кармелиток, подальше от Парижа, самый бедный, самый смиренный, чтобы обрести там полный покой и забвение. Однако Луиза получила отказ, поскольку настоятельница сочла, что «ее пример и ее особа слишком полезны и дороги для нас, чтобы удалить ее».

В 1676 году скончался в возрасте 34 лет брат Луизы, маркиз Жан-Франсуа де Лавальер, оставив жену, малого сына и двух дочерей в тяжелом финансовом положении. Уступая мольбам вдовы, Луиза – единственный раз за все время своего монастырского заточения! – написала письмо королю с просьбой оставить за сыном место губернатора Бурбоннэ, которое занимал его отец. Король милостиво выполнил это пожелание.

Тем временем ее дети росли. Венценосный отец не жалел денег на их воспитание. Марианна (1666–1739), узаконенная под именем мадемуазель де Блуа, была любимицей двора, живая, шаловливая, немного ветреная, она обладала неподдельным шармом Луизы. Отец рано начал заботиться о ее замужестве, предложив ее в жены сначала принцу Оранскому, затем герцогу Савойскому. Но те сочли ниже своего достоинства вступить в брак с побочной дочерью короля.

Однако французские принцы крови оказались не столь привередливы. Выдающийся полководец Великий Конде, сильно нагрешивший во времена Фронды, живо смекнул, какая блестящая возможность открывается перед ним для восстановления былой близости к королю, и лично явился просить ее руки для своего девятнадцатилетнего племянника[39] Луи-Армана де Конти, сына Армана де Бурбона, принца де Конти и Анны-Мари Мартиноцци (одной из «мазаринеток»). Это предложение привело в восторг короля, который по случаю свадьбы одарил дочь истинно по-царски: миллион ливров плюс сто тысяч ливров ежегодной ренты, пятьдесят тысяч экю и сто тысяч ливров на закупку приданого, плюс драгоценности ее матери.

16 января 1680 года во дворце Сен-Жермен была отпразднована пышная свадьба. Вскоре после нее четырнадцатилетняя новобрачная увлеклась своим деверем, что чуть было не рассорило обоих братьев. Однако они помирились и отправились воевать, сначала во Фландрию, затем, против воли короля, в Венгрию, сражаться против турок. В 1685 году муж Марианны вернулся из Венгрии в ореоле героя борьбы с неверными, но вскоре пал жертвой оспы, и в 19 лет молодая женщина осталась вдовой. Детей у нее не было, замуж она так больше и не вышла, сохранив титул вдовствующей принцессы де Конти. У нее в молодости завязался было роман с гвардейским офицером де Клермон-Шаст, но об этом немедленно донесли королю, и тот без лишних слов отправил молодого человека тянуть служебную лямку в какой-то отдаленный гарнизон.

Принцесса де Конти была утонченно красивой и неглупой женщиной, в совершенстве постигшей сложную философию придворной жизни. Ей несколько отравляло жизнь соперничество со своими сестрами по отцу, дочерьми маркизы де Монтеспан, которых король также выдал замуж за знатных особ, что приводило к ссорам из-за права на приоритетное положение. Марианна всегда поддерживала чрезвычайную близость со своим братом по отцу, дофином Людовиком (1661–1711), и его любовницей, а затем морганатической женой, Мадам Эмили-Жоли де Шуан. Она рассчитывала занять выдающееся положение при дворе после его воцарения на троне, но этим планам, увы, не суждено было сбыться – король пережил своего наследника. Марианну также отличала сильная привязанность к брату и матери, которую она регулярно посещала в монастыре до самой ее смерти.

Судьба сына Луизы, графа Луи де Вермандуа (1667–1683), адмирала Франции, сложилась чрезвычайно скверно. Он вырос в прелестного, пожалуй, уж слишком женственного подростка, смахивавшего на настоящего херувима. Занимавшаяся его воспитанием жена Кольбера пыталась держать его в строгости, но она скончалась, и тринадцатилетний мальчик попал в сети шевалье де Лоррена и де Марсана, «милашек» герцога Орлеанского, людей, развращенных до мозга кости. После того как скандальные вести о поведении сына, приохоченного новыми друзьями к «итальянскому пороку», дошли до короля, последний заставил его признаться во всех проступках и поместил под надзор наставника, аббата Флери, поселив около себя в Версале. Когда юноше исполнилось 16 лет, его отправили в армию, воевавшую во Фландрии. Он проявил себя отважным солдатом при осаде Куртрэ, но внезапно сразившая юношу болезнь – весьма туманно названная в источниках «лихорадкой» – за трое суток свела его в могилу. Когда матери сообщили о смерти сына, она сначала расплакалась, но очень быстро взяла себя в руки и погрузилась в молитвы. Луиза упрекала себя за то, что покинула сына, и еще больше за то, что произвела его на свет.

– Сие есть чрезмерность оплакивать смерть сына, чье рождение я еще недостаточно оплакала, – промолвила монахиня в ответ аббату Боссуэ, который уверял ее, что несколько слез успокоят сердце и не являются преступлением. – Надо приносить в жертву все. Я должна оплакивать только саму себя.

Так постепенно уходили в мир иной люди, которые были связаны с бывшей фавориткой либо родственными, либо духовными узами. Из пятидесяти монахинь общины, принявшей ее в 1674 году, ко дню ее смерти упокоились на монастырском кладбище около сорока. Смерть уносила одного за другим ее духовных наставников. Здоровье Луизы становилось все хуже и хуже: ее мучили нескончаемые головные боли, боли в желудке, ревматизм, радикулит, грыжа. Но она ничуть не ослабляла свой строжайший режим, ни слова жалобы не вылетало из ее уст, и, когда ей говорили с сочувствием: «Сестра, передохните немного!» – она отвечала: «Для меня не может быть отдыха на земле!».

Сестра Луиза Милосердие скончалась 6 июня 1710 года от непроходимости кишечника. Ее смерть вызвала волнение при дворе, где ее еще не забыли. Один лишь король проявил полное равнодушие; он имел привычку изредка объяснять свое отношение к ней следующим образом:

– Она умерла для меня в тот день, когда ушла в кармелитки.

Однако Людовик ХIV приказал ее дочери, принцессе де Конти, носить траур по матери, чего не сделал в отношении детей маркизы де Монтеспан после ее смерти. Луизу похоронили на монастырском кладбище, которое было разорено во время Великой французской революции, а впоследствии сравняли с землей и здание монастыря.

Самую точную характеристику Луизе дало неутомимое перо Мадам де Севинье: «фиалочка, которая пряталась в траве и которая стыдилась быть любовницей, быть матерью, быть герцогиней! Никогда более мы не увидим никого, подобного ей».

Но не такая женщина должна была находиться подле могущественного короля Людовика ХIV, царить на празднествах Версаля, строительство которого уже вышло на завершающий этап, вызывать своей ослепительной внешностью, острым умом и нарядами зависть всех аристократок и красавиц Европы. Лучи короля-солнца обожгли скромную фиалочку, но роскошная роза под их животворным теплом становилась еще более влекущей. Молодость короля со всеми ее ошибками, сумасбродствами и юношеской чувствительностью кончилась, пришла зрелость, обуреваемая неукротимыми страстями чувственности. Эра маркизы де Монтеспан вступила в пору ее расцвета.

Страсти зрелости

Правление султанши

После ухода Луизы де Лавальер в монастырь маркиза де Монтеспан стала полновластной властительницей двора, каковой втихомолку наградил ее прозвищем «султанша». Короля околдовала не только ее яркая красота, но и острый, насмешливый ум, характерная черта всех представителей семейства де Мортемар. Известно, что придворные боялись проходить под окнами покоев маркизы, опасаясь ее ядовитого язычка: это называлось «попасть под обстрел». Страсть короля была настолько сильна, что, по свидетельству горничных маркизы, «она охватывала его трижды в день, в своем нетерпении он доходил до того, что взлетал на нее прямо перед нашими глазами». Во всяком случае, Людовик каждую ночь начинал с посещения спальни любовницы, и королева Мария-Терезия, которая чрезвычайно ревностно относилась к своим правам законной супруги, во всеуслышание жаловалась:

– Эта шлюха сведет меня в могилу.

Тем не менее даже ей иной раз приходилось обращаться к фаворитке за помощью.

Королева Мария-Терезия, которая так и не смогла, в отличие от Анны Австрийской, стать француженкой, чувствовала себя уютно только в окружении своих испанских камеристок и горничных. Со временем эти женщины создали поистине осиное гнездо козней и шпионажа в пользу Испании. В октябре 1673 года королю подали перехваченное письмо, адресованное правителю Испании и содержавшее следующий призыв: «Продержитесь еще два года, и вы дождетесь конца Франции, у которой силы уже на исходе…» Король в гневе приказал заключить пятерых женщин на некоторое время в монастырь, а затем выслать их на родину. Королева была безутешна, ибо обрывалась ее последняя связь с отечеством. Одна из горничных Марии-Терезии, Филиппа Абарка, была замужем за французским подданным, и королева, хватаясь за соломинку, была вынуждена обратиться за помощью к Мадам де Монтеспан. Той удалось уговорить Людовика возвратить эту женщину в услужение его супруге. Как сообщают источники той поры, «королева была в восторге». Можно ли было еще более унизить эту дочь короля и супругу короля?

Однако прекрасная Атенаис считала, что истинной королевой является именно она, и вела себя соответствующим образом. Она не стеснялась устраивать своему любовнику сцены бешеной ревности, если замечала, что его одобрительный взгляд падал на другую женщину, будь то даже очень знатная дама, хотя Людовик по-прежнему не брезговал и простолюдинками.

Плоды этой страстной любви не замедлили появиться на свет Божий. Как фигурально писал в своих отчетах посол герцогства Савойского, «порох этой дамы быстро воспламеняется». Однако если роды Луизы де Лавальер проходили в тайне и дети отдавались на воспитание приемным родителям, – напоминаем, что организацией всего занимался Кольбер, – то появление на свет детей Мадам де Монтеспан и короля надлежало окружать сверхтайной и держать в строжайшем секрете, приравниваемом к государственной тайне.

Дело в том, что официально все рожденные младенцы были детьми маркиза де Монтеспана, который в любой момент мог востребовать их в свой замок. Подумать только, королевскую плоть и кровь! Отсюда первоначально появление на свет королевских бастардов происходило в такой тайне, что, например, историки так и не докопались, какого пола был первый ребенок, рожденный Атенаис от короля весной 1669 года, мужского или женского. Известно только, что он умер в феврале 1672 года. Для первых родов Атенаис в Париже был снят небольшой дом (причем Мадам де Монтеспан, будучи замужней женщиной, не имела права делать этого без разрешения супруга, а потому договор об аренде был заключен Жан-Батистом Дюше, управляющим и генеральным контролером серебра, забав и дел его величества). Как и при первых родах Луизы де Лавальер, знаменитого парижского акушера Клемана привезли туда в карете с завязанными глазами. Поднявшись на второй этаж, медик обнаружил там женщину, корчившуюся на постели в родовых схватках, и мужчину, нервно расхаживавшего по комнате. Акушер поинтересовался, не найдется ли в доме чего-нибудь съестного, ибо его увезли из дома, даже не дав ему перекусить. Мужчина – то был король – принес ему банку с вареньем, хлеб и бутылку вина. Клеман принялся за еду, но предложил мужчине выпить вместе с ним за успешный исход дела, ибо, по его словам, это являет собой «примету, проверенную временем». Новорожденного ребенка доверили заботам компаньонки Атнаис, мадемуазель Клод Дезойе, которая давно доказала хозяйке свое умение держать язык за зубами.

Второй ребенок, Луи-Огюст де Бурбон, родился 31 марта 1670 года в замке Сен-Жермен, также в обстановке величайшей секретности, мальчика выносил из дворца и передавал его ожидавшей в экипаже гувернантке, Мадам Скаррон, небезызвестное доверенное лицо по деликатным поручениям, маркиз де Пегилен.

Третий младенец, Луи-Сезар де Бурбон, появился на свет 20 июня 1672 года и был передан все той же гувернантке. Показательно, что 14 июня того же года королева родила шестого и последнего своего ребенка, сына Луи-Франсуа, скончавшегося через полгода в ноябре. 1 мая 1673 года, невзирая на восьмимесячную беременность, Атенаис направилась на поле военных действий, 15 мая прибыла под Куртрэ и 1 июня родила Луизу-Франсуазу де Бурбон. Можно было только позавидовать ее богатырскому здоровью, позволявшему ей сохранять детей в длительных поездках в тряских каретах по ужасным дорогам, когда многие светские дамы считали это верным средством для избавления от нежелательной беременности.

Как мы видим, выводок детишек продолжал неуклонно расти, и требовались срочные меры по их узаконению. Но как узаконить детей при живом муже Атенаис? В истории Франции были прецеденты, великий Генрих IV узаконил двух побочных сыновей от своей любовницы Габриэль д’Эстре, жены супруги престарелого г-на де Лианкура, и сына Жаклин де Бюэй, супруги сьёра д’Арлэ. Но это было сделано после судебного признания обоих браков недействительными по причине неспособности мужей к зачатию потомства. В случае брака супругов де Монтеспан такое не представлялось возможным.

В данном случае сам король позаботился о том, чтобы создать прецедент, прозорливо закладывая основание для узаконения своих детей от Мадам де Монтеспан. Конечно же, это было сделано исключительно для высокородных людей. Речь шла о герцогах д’Эльбёф и де Лонгвиль[40], имевших побочных сыновей от замужних женщин; в актах об узаконении этих плодов греховной любви имя матери не указывалось (невероятная вещь, опровергавшая, казалось бы, незыблемую истину, что мать всегда известна). При подготовке необходимых бумаг оказалось, что у крошечной девочки, рожденной в походно-полевых условиях, даже нет имени; ее срочно окрестили 18 декабря в церкви Сен-Сюльпис. Крестным отцом указан ее старший брат, трехлетний Луи-Огюст, представленный священником Данденом, крестной матерью – мадемуазель Луиза де Лавальер, которая была вынуждена во всем угождать новой фаворитке, лишь бы та склонила короля позволить ей удалиться от мирской жизни в монастырь. Историки свидетельствуют, что запись о крещении в метрической церковной книге заклеена сверху бумажной лентой; при ее удалении видно, что места для имен отца и матери оставлены незаполненными; равным образом после имени крестного отца Луи-Огюст вместо фамилии – пустое пространство; крестная же мать указана полностью: Луиза-Франсуаза де Лабом Леблан, герцогиня де Лавальер.

Два дня спустя парламент Парижа зарегистрировал грамоты узаконения. Луи-Огюсту присваивался титул герцога Мэнского, Луи-Сезару – графа де Вексен, а Луизе-Франсуазе – девицы де Нант. Имя матери детей не упоминалось, а мотивы, обосновывавшие этот акт, были изложены более чем расплывчато: «Людовик, милостию Божией король Франции и Наварры, нежность, которой природа наделяет нас к нашим детям, и много других причин, каковые значительно увеличивают в нас сии чувства, обязывают нас признать Луи-Огюста, Луи-Сезара и Луизу-Франсуазу и даровать им публичные знаки сего признания для обеспечения их сословного положения…» Хотя с юридической точки зрения мотивы были слабоваты, но для Атенаис де Монтеспан это не имело никакого значения – она добилась своего и вывела королевских отпрысков из-под угрозы быть обреченными на судьбу потомства хоть и родовитого, но опутанного долгами и не сделавшего карьеры дворянина, каковым являлся ненужный ей теперь муж.

Желая окончательно отделаться от претензий темпераментного маркиза де Монтеспан, Атенаис в 1674 году, узнав о смерти своей свекрови, вчинила мужу иск о разделе имущества, обвинив его в «растрате собственности, плохом управлении и жестоком обращении с ней». Нелишне напомнить, что при заключении брака супруги де Монтеспан не обладали никаким личным имуществом, а деньги на прожитье надлежало, согласно контракту, обеспечивать родителям новобрачных. Подробности об этом процессе довольно неинтересны, маркиз де Монтеспан подал ответный иск о возврате денег, выделенных в свое время его родителями, но ловкие адвокаты нашли способ урегулировать все денежные претензии к обоюдному удовлетворению сторон. Это обошлось супруге (точнее, королевской казне) в 90 000 ливров. Стряпчие мудро избрали путь уплаты долгов маркиза, дабы кредиторы не принудили его к продаже земель, «в ущерб интересам детей». Монтеспана же обязали не преследовать и не посещать его законную жену.

Благоприятный для его финансового положения исход процесса несколько усмирил неистовый нрав маркиза, и он даже вернулся на военную службу. Однако это совершенно не означало, что гасконец был согласен сносить насмешки или язвительные замечания в свой адрес. Это полностью прочувствовал на себе шевалье де Маникан, который осмелился подтрунивать над рогоносцем и был брошен в тюрьму по требованию де Монтеспана. Сам Кольбер поздравил маркиза с такими решительными действиями против наглеца. Вовсе не стоит думать, что тот действительно испытывал какую-то неистребимую жажду мести. Когда жена и родственники шевалье принялись осаждать его с просьбой проявить милосердие, маркиз заявил, что если стражи порядка изъявят желание выпустить заключенного, он «по доброте сердца» дает на то свое согласие. Надо сказать, что его жена иногда окольными путями подкидывала ему кое-какие деньги и к тому же вплотную занялась карьерой их общего сына (напоминаем, двенадцатилетняя дочь Мари-Кристина скончалась в 1675 году).

В отличие от Луизы, Атенаис не скрывала своих стремлений быть первой во всех аспектах придворной жизни, и Людовик прилагал все старания к тому, чтобы исполнить малейшие капризы предмета своей страсти. Правда, она не желала выглядеть в глазах царственного любовника вульгарной мещанкой и для начала отказалась принимать от него в подарок драгоценности, но согласилась брать их взаймы. Сохранилось любопытное письмо Людовика Кольберу по этому поводу:

«Мадам де Монтеспан ни в коем случае не хочет, чтобы я дарил ей драгоценности; но, дабы она не испытывал недостаток оных, я желаю, чтобы вы приказали изготовить небольшую шкатулку, очень хорошей работы, и положили туда все то, что я перечислю вам далее из означенных предметов, дабы я мог ссудить ее тем, что она пожелает. Сие может показаться необычным, но она и слышать не хочет о подарках. В этой шкатулке должно находиться жемчужное колье, причем я хочу, чтобы оно было красивым, две пары серег, одна с бриллиантами, при этом они должны быть хорошими, и одна с другими камнями; коробочка[41] с застежками с бриллиантами и коробочка с застежками с другими камнями, причем камни на обеих можно было бы вынимать; надо добавить камни всех цветов, чтобы их можно было менять. Надо также положить пару жемчужных серег. Необходимо также присовокупить четыре дюжины пуговиц, у которых можно было бы заменять центральные камни, а окружение их сделать из мелких бриллиантов…»

Атенаис неустанно занималась усовершенствованием своих покоев во дворцах короля. Оные во дворце Сен-Жермен сильно смахивали на сказку из «Тысячи и одной ночи»: два десятка комнат были заполнены диковинными цветущими растениями, по углам стояли курильницы, из которых струились экзотические ароматы, либо в позолоченных клетках, либо совершенно свободно пели и порхали невиданной расцветки птицы, сновали козлята и ягнята, которых горничные водили на шелковых лентах, а упряжка мышей возила крохотную латунную карету. В небольших водоемах, куда низвергались искусственные водопадики, плавали черепахи и рыбки радужных цветов. Звучала музыка, исполняемая либо музыкантами, либо музыкальными автоматами. Но, поскольку сооружение королевского дворца в Версале продвигалось ударными темпами, встал вопрос об обеспечении побочной семьи Людовика собственным жильем.

Весной 1674 года король решил построить поблизости от Версальского дворца по дороге на Париж в местечке под названием Кланьи замок, где поселилась бы его любовница вместе с детьми. Его строительство было поручено дальнему родственнику знаменитого архитектора Мансара, который, по-видимому, также не был лишен таланта, ибо уже в начале июня, после того как проект был одобрен как заказчиком, так и Мадам де Монтеспан, король приказывает Кольберу начать строительство. Одновременно тот получает приказ принять все меры к тому, чтобы уже осенью был заложен сад, ибо таково огромное желание Мадам де Монтеспан.

На строительство замка Кланьи ушло десять лет, и он обошелся казне примерно в два с половиной миллиона ливров с учетом денег, затраченных на покупку располагавшегося здесь ранее поместья и прилегавших земельных участков. Замок Кланьи представлял собой длинное здание в классическом стиле, крылья которого поворачивали назад и вели в две длинные галереи, параллельные главному фасаду. Перед замком располагались сады и красивый пруд. Внутри все было украшено мрамором, позолотой, росписью и статуями, аллегорическими изображениями элементов, времен года и частей света. Центральное место занимала огромная картина, представлявшая Мадам де Монтеспан, сладострастно растянувшуюся в неглиже на ложе. К сожалению, эта картина – единственная, донесшая до нашего времени изображение интерьера.

Сохранилось много документов, связанных со строительством и оформлением парка. Мадам де Монтеспан очень хотела иметь рощу из апельсиновых деревьев, что видно из счета на покупку двух сотен оных, общей стоимостью свыше двадцати тысяч ливров.

Как будто предвидя моду восемнадцатого века на буколический пейзаж, пастушков и пастушек, Мадам де Монтеспан приказала построить образцовую ферму. Для нее закупили горлинок с самым нежным воркованием, самых жирных форелей, самых молочных коров, самых курчавых барашков и наилучших гусят. К сожалению, все это великолепие было уничтожено в ХVIII веке, когда управляющий строениями короля приказал снести имение Кланьи, чтобы построить новый квартал в Версале из 18 улиц, пересекающих бульвары Короля и Королевы.

И в Версале Мадам де Монтеспан оставила свой след. В ее честь было построено здание из фаянса в духе моды того времени на китайское искусство, с крышей, как у пагоды, и бело-синими стенами, творение архитектора Лево. Для его сооружения пришлось снести целую деревню Трианон вместе с церковью и кладбищем. Десятью годами позднее это диво архитектуры, в свою очередь, снесли и построили на его месте мраморный Трианон.

Если Атенаис приходилось путешествовать, то делалось это также с большим размахом. Как-то она отправилась на курорт в Бурбон, чтобы подлечить ревматизм колена. Маркиза ехала в карете, запряженной шестеркой лошадей; за ней следовала еще одна карета, также влекомая шестеркой, для перевозки полдюжины служанок; далее следовали два фургона, шесть мулов и десять-двенадцать человек верхом; вся свита состояла из сорока пяти человек.

Религиозный кризис

Может показаться, что король, установивший абсолютную власть в своем государстве, устранил все препоны на пути и руководствовался исключительно личными желаниями, ничего не опасаясь и не видя перед собой никаких препятствий. Угодливые придворные и литераторы превозносили его мудрость и величие, потоки лести приобретали все более грандиозные объемы, жаждавшие королевской милости были готовы буквально стелиться перед ним, женщины забывали обо всем, лишь бы удостоиться чести быть замеченными королем. Однако один несокрушимый бастион Людовик никак не мог ни обойти, ни взять измором, ибо церковь, авторитетнейший институт, не одобряла неправедный образ жизни помазанника Божиего.

В тридцать семь лет, в расцвете сил, гордый завоеватель, опьяненный своим могуществом, не сохранил от своего христианского воспитания ничего, кроме поверхностной набожности, религии чистой формы и обычаев, не питаемых никаким глубоким источником. Религиозные обряды не пустили глубоких корней ни в его уме, ни в сердце. Разумеется, Людовик никогда не был вольнодумцем или атеистом, просто-напросто проявляя в отношении религии вульгарное равнодушие. Он выполнял все религиозные обряды, перебирал четки, строго следовал всем указаниям относительно поста и исповеди, каждодневно присутствовал на службе, верил во все учения церкви. Впрочем, он и не мог вести себя по-иному в столь сильно пропитанном католицизмом обществе, где христианнейший король считался посланником Божьим на земле. Но его поведение было поведением язычника, человека, который не видел необходимости обратить свое сердце к Господу, раскаяться, порвать с миром своих страстей. Король был убежден, что выполнения религиозных обрядов достаточно для искупления его грехов. Людовик полагал, что своей политикой служит делу истинной религии, не осознавая, что царство Божие не принадлежит сему миру. Позднее он уверовал в то, что попадет на небо, преследуя протестантов.

Иногда в душе короля все-таки пробуждалась некая тревога. Страстные увещевания проповедников, их громогласные предостережения, укоры, анафемы, звучавшие с неистовством, достойным пророков Старого Завета, не оставляли его равнодушным. Да, в обычное время он следовал своим путем, не особенно занимая свой ум священниками, большие же христианские праздники пробуждали в нем смутное беспокойство. Затруднение в выполнении церковных ритуалов, вынужденное воздержание от таинств покаяния и святого причастия из-за увлечения любовницами вызывали у него угрызения совести. Как и большинство его современников, его держали в страхе муки ада.

В 1675 году проповедь в связи с Пасхальным постом перед двором уже не в первый раз произносил один из лучших проповедников того времени, отец Луи Бурдалу[42]. С высоты своей кафедры этот неумолимый иезуит взывал к монарху со смелостью, совершенно непохожей на елейные и бесцветные речи светских аббатов. «Не встречались ли вы вновь с сией особой, подводным камнем вашей твердости и вашего постоянства? Не искали ли вы вновь благоприятных возможностей, столь опасных временами?» «Ах! Если бы он действительно обратился к Богу, какой пример это был бы для его подданных!» «Разве не притягательно было бы сие для некоторых обескураженных грешников, впавших в отчаяние, когда они сказали бы сами себе: вот сей человек, которого мы видели в таком же распутстве, как и нас, вот он, обращенный и подчиненный воле Божией?»

Другой проповедник, Жюль де Маскарон, нападал на неискоренимую страсть короля к славе и завоеваниям: герой, по его мнению, был вором, совершавшим во главе армии то, что совершают обычно одни лишь воры.

Епископ Боссуэ, наставник дофина, путем частых бесед пытался тронуть это сердце, явно бесчувственное к раскаянию и душевным порывам. Он написал для него длинное наставление, в котором пояснял, что основа христианской жизни зиждется на любви к Богу, на постоянном стремлении соотноситься с его волей. Как ни странно, Людовик был чрезвычайно удивлен этим:

– Я никогда не слышал о сем, мне о том ничего не говорили!

Прелату не без усилий удалось донести до него, что его спасение может быть достигнуто лишь путем радикального изменения своей жизни, отказа от любовницы, никто никогда не осмеливался говорить этого монарху. Но Людовик в конце концов сдался, пообещал по-христиански провести Пасху и порвать с маркизой де Монтеспан. Ему оставалось сделать этот шаг. Случайность, обеспеченная провидением, решила это.

Мадам де Монтеспан, воспитанная чрезвычайно набожной матерью, по форме также соблюдала все церковные обряды.

– Что? Если я совершаю один грех, так надо впадать и во все прочие? – имела обыкновение говаривать она. Соблюдая все посты и не пропуская ни одной церковной службы, подобно всем ее современникам, маркиза уповала на безграничное милосердие Божие.

В Святую среду – 10 апреля 1675 года – маркиза де Монтеспан, которая также прилагала усилия к тому, чтобы примирить свое положение грешницы с религиозными принципами, явилась в исповедальню к отцу Лекюйе, викарию Версаля, известного своей снисходительностью. Но, к вящему удивлению этой дамы, ее ожидал ледяной прием. Викарий отказал ей в отпущении грехов и бесцеремонно отчитал ее:

– Это та Мадам де Монтеспан, чье неправедное поведение возмущает всю Францию? Идите же прочь, сударыня, прекратите все свои вызывающие выходки, и тогда вам удастся пасть к ногам пасторов Иисуса Христа!

Эта натуральная пощечина взбесила фаворитку. Кто он такой, этот надменный священник, осмелившийся оскорбить ее? Она пожаловалась королю, который не мог скрыть своего смущения, в особенности когда узнал, что кюре этого прихода, отец Тибо, стал на сторону викария. Монарх обратился за советом к Боссуэ и герцогу де Монтозье, известному своим благоразумием и добродетелями. Оба заявили ему, что он должен порвать с этой женщиной. Епископ говорил столь убедительно, что король заявил:

– Я вам обещаю никогда более не видеть ее.

Прослышав о решении короля, Атенаис впала в неописуемый гнев. В течение двух суток она не желала никого видеть. Посланнику королевы, направленному справиться о ее здоровье, она заявила: