Помоги проекту - поделись книгой:
– Поблагодарите ее величество и передайте ей, что хотя я и пребываю у врат смерти, но пока что чувствую себя хорошо.
Боссуэ лично нанес ей визит. Как только он раскрыл рот, фаворитка набросилась на епископа, осыпала его упреками, обвинила в том, что он из гордости хочет подчинить себе короля и прогнать ее. Боссуэ оставался непоколебим, ему случалось видывать и не таких фурий, и он устоял перед этой бурей. Когда гнев Атенаис несколько спал, она перешла от оскорблений к обещаниям, расписывая ему преимущества получения им пурпурной кардинальской мантии в обмен на небольшое смягчение своей строгости. Духовный наставник не стал выслушивать ее и возобновил свои нападки. Если маркиза откажется, во вред собственным интересам, вступить на путь исправления, чтобы, по крайней мере, перестать быть предметом скандала и проклятий для других, пусть она даст возможность королю идти праведным путем.
В день Пасхи Людовик причастился в Версале – это стало прекрасной победой! Но прелат чувствовал, что ей не суждено просуществовать долго, и по окончании поста не ослабил свою хватку на раскаявшегося короля. Он проводил с ним долгие часы, подбодряя его, что оказалось делом отнюдь не легким. Людовик проявлял слабость, он разрывался между долгом и страстью, страстью настолько сильной, что физически страдал от отсутствия своей возлюбленной. Король был согласен вернуться к честной жизни, никогда более вновь не впадать в грех, но просил о послаблении: увидеть Атенаис хотя бы один раз, уверяя, что между ними ничего не произойдет. Боссуэ был слишком хорошим знатоком человеческих душ, чтобы знать: если уступить королю, то падение не заставит себя ждать. Прелат упирал на то, что христианин не может подвергать себя искушению, избегая опасности, что желание встретиться с фавориткой явно свидетельствует об одном: в душе король не сказал «нет» злу. В этом набожном заговоре возник и другой голос, а именно отца Лашеза (знаменитый Пер Лашез), с недавних пор духовника короля.
При такой мощной поддержке король нашел в себе достаточно силы для сохранения твердости в своих благородных решениях. Как-то, проходя через учебный кабинет дофина (возрастом в ту пору четырнадцати лет) и услышав, как Боссуэ наставляет его остерегаться опасностей запретных удовольствий, Людовик воскликнул прочувствованным голосом:
– Сын мой, всегда защищайтесь от сих пагубных увлечений и остерегайтесь следовать в сем моему примеру.
Мадам де Монтеспан тем временем удалилась в свой замок в Кланьи, дабы там безраздельно предаваться неутешному горю. Невзирая на данное им обещание, Людовик не мог удержаться от того, чтобы не нанести ей визит перед отъездом в армию. Он вел беседу с ней в застекленном кабинете, где их можно было видеть в полный рост. Разговор был длительным и, похоже, грустным. Священники забеспокоились.
– Отец мой, довольны ли вы мной? – спросил король у Бурдалу.
– Да, государь, – ответил проповедник, – но Господь был бы более доволен, если бы Кланьи располагался в сорока лье от Версаля!
Король убыл во Фландрию. 11 мая, перед тем как сесть в свою карету, монарх объявил в присутствии королевы, Боссуэ и кюре Версаля, что навсегда отказывается от распутства своей прожитой жизни. Кто-то из придворных изрек фразу, немедленно превратившуюся в афоризм: «Победу над любовью можно одержать, лишь спасаясь бегством от нее».
Боссуэ это было хорошо известно, и он продолжал оставаться начеку, ратуя за окончательный разрыв. Вот выдержки из его письма королю:
Одновременно Боссуэ продолжал свою работу с Мадам де Монтеспан, которая снизошла до того, что опустилась со своей недосягаемой высоты. Он передал ей копию своего наставления для короля. Означало ли это начало раскаяния?
2 июня, на Троицу, король причастился посреди своей армии, в полевых условиях, а Мадам де Монтеспан – без особого шума в Версале. Ожидая возвращения короля, она посещала монастыри и гуляла с королевой Марией-Терезией, чрезвычайно сблизившейся со своей соперницей. Ее сын, граф де Вексен, заболел, и она провела шесть дней до выздоровления ребенка у его постели в полной темноте. Она, не переносившая мрак, приняла это испытание с христианским смирением. Тем не менее Атенаис не отказалась от своих замашек «султанши», вовсю развернув строительство замка в Кланьи, на котором трудились 1200 рабочих, а маг и чародей садового дела Ленотр творил чудеса, превращая своей волшебной палочкой унылые окрестности в сады кудесницы Армиды.
Тем временем весенняя кампания завершилась, и 21 июля король возвратился в Версаль, где с полной искренностью заявил жене и сыну:
– Будьте уверены, что я не изменил своих решений, принятых по моему отъезду. Верьте моему слову и уведомьте любопытных о моих настроениях.
Король общался с Монтеспан только на публике, но все заметили, что он сохраняет привязанность к ней. Атенаис по-прежнему вела себя как истинная королева, относясь довольно пренебрежительно даже к герцогиням, которые тем не менее стремились посещать ее в замке. Священники требовали, чтобы она обратилась к Господу не только внешне, но сердцем и душой, однако до этого было далеко. У нее вновь вспыхнула вражда с воспитательницей ее детей Ментенон, как пишет де Севинье, «Мадам де Ментенон горда, и это заставляет ее восставать против приказов. Она не любит повиноваться, она предпочитает подчиняться отцу, а не матери. Она поехала на лечение в Бареж с герцогом Мэнским из-за отца, а не из-за матери».
16 апреля 1676 года, после выполнения пасхальных ритуалов, король опять уехал на театр военных действий. Он писал фаворитке почти каждый день и возвратился 8 июля. Людовик начал навещать Монтеспан в ее замке, вначале беседуя с ней в присутствии придворных дам; затем, отвесив им глубокий поклон, они удалялись в другую комнату, из чего был сделан вывод, что периоду чистой и бескорыстной дружбы пришел конец. Как того справедливо опасались наиболее прозорливые блюстители нравственности, после пятнадцати месяцев усилий и добрых намерений верх одержала чувственная страсть, Атенаис с триумфом возвратилась в Версаль, а вместе с ней каждодневные праздники, представления комедий, балеты, музыка, прогулки в экипажах или на гондолах, ужины, затягивавшиеся за полночь. И шла отчаянная игра в карты, где за столом короля ставки были не менее тысячи луидоров, но фаворитка ставила на кон иной раз суммы, равные стоимости морского судна или замка. Это увлечение маркизы де Монтеспан привело к тому, что она получила прозвище «Канто» или «Кантова», в соответствии с терминами карточной игры того времени[43]. Хотя версальский дворец окончательно был заселен лишь в 1682 году, уже началось распределение покоев среди наиболее близких к королю лиц, что имело огромное значение и возбуждало невероятный ажиотаж. Атенаис были отведены апартаменты из двадцати комнат, самых больших и красивых, на втором этаже, в то время как число комнат покоев королевы на третьем этаже составляло всего одиннадцать.
Атенаис всегда находилась в центре событий, роскошно одетая, сверкающая драгоценностями, подавляющая всех соперниц и недостижимая в своей красоте и великолепии. Мадам де Севинье приводит описание платья фаворитки. «Г-н Лангле подарил Мадам де Монтеспан платье из золота на золотом фоне, украшенное золотом иного оттенка, отороченное золотом и с золотым ворсом, расшитое золотом, смешанным с золотом другого отлива, все сие образовало самую восхитительную ткань, которую только можно себе представить: творение сие тайно создали феи». Любопытным образом постоянные беременности Мадам де Монтеспан нашли отражение в моде эпохи ее царствования. Обычно дамы до невозможного туго затягивались в весивший около килограмма корсет из китового уса; Монтеспан же носила платья с довольно свободным верхом, скрывавшим располневшую талию, и завязывавшиеся по бокам лентами.
Она проявила себя как щедрая меценатка, именно благодаря ей получили благоприятные условия для творчества многие представители французской литературы и искусства ХVII века, столь урожайного на таланты. Именно маркиза де Монтеспан продолжила, вслед за Марией Манчини, просвещать короля в этой области, где его познания, прямо скажем, были явно ограничены. Атенаис обладала вкусом и известной независимостью суждений. Если практичный Кольбер оказывал финансовую поддержку литераторам и историографам, неприкрыто раболепствующим перед королем и воспевающим достижения его правления, то маркиза придавала большее значение художественным достоинствам произведений авторов, испытывавших нужду. Она была ярой сторонницей композитора Жана-Батиста Люлли и сочинителя либретто его творений Филиппа Кино. Мадам де Монтеспан ценила Расина и Буало, которые регулярно читали у нее свои труды по историографии в присутствии короля. Любившая посмеяться и вызвать смех у других, она в полной мере воздавала должное комедиям и постановкам Мольера. Так что культура Франции обязана ей прижизненным признанием многих талантов.
Устранение соперниц
Проживая с юных лет при дворе, Атенаис была прекрасно осведомлена о сексуальной жизни короля – предмете первостепенного интереса придворных: его непостоянство не было для нее чем-то новым, а потому она была готова всеми силами защищать свое положение и не допускать ни малейших покушений на завоеванную ею власть. Фаворитка зорко следила за потенциальными соперницами и, поелику это было возможно, старалась изничтожить возникавшее увлечение в зародыше. Прежде всего она тщательно подобрала обширный штат окружавших ее женщин, нанимая безобразных, добродетельных, склонных к интригам, желательно замужних, которых она не разлучала с мужьями. Надо сказать, толку от этого было немного, ибо наиболее преданная особе маркизы де Монтеспан, ее компаньонка мадемуазель Клод Дезойе, в период с 1873 по 1677 год ухитрилась побыть любовницей короля.
Клод де Вен (1637–1687) была дочерью бродячих провинциальных актеров. В детстве она немало поколесила по дорогам Франции и даже выступала на сцене. Для благозвучия ее родители взяли сценический псевдоним Дезойе[44]. Отец довольно рано умер, и оставшаяся с пятью детьми мать решила податься искать счастья в Париж. Там Аликс Фавьо, сохранившая свою девичью фамилию, стала одной из лучших трагических актрис 1660-х годов, блистая в пьесах Корнеля и Расина. Две младшие дочери постриглись в монахини; герцог Габриэль де Мортемар, поклонник актрисы, обратил внимание на невзрачную, но немногословную, сдержанную и деятельную Клод и порекомендовал ее своей дочери Атенаис, которая только что вышла замуж за маркиза де Монтеспан. Молодая девушка быстро завоевала доверие хозяйки и оказала ей незаменимую помощь при рождении дочери Мари-Кристины и сына Луи-Антуана. Так мадемуазель Дезойе надолго стала неотъемлемой частью штата Атенаис, замуж эта девица так и не вышла.
Когда Атенаис стала фавориткой короля, Клод часто общалась с Людовиком, в особенности когда ее хозяйка была не расположена видеть своего любовника, и тот проводил довольно долгое время, беседуя с ней и не скрывая своих недомоганий и озабоченности по причине различных проблем. Когда весной 1669 года Атенаис родила первого ребенка от короля, его отдали на попечение Клод, поместившей его вместе с кормилицей в съемном доме в Париже. Историки относят связь Людовика с мадемуазель Дезойе к периоду 1673–1677 гг. По неподтвержденным данным, она родила за это время троих детей, но в живых осталась лишь дочь Луиза, которой при крещении дали фамилию Мезонбланш (1648–1709). Король не признал девочку, но оплатил ее хорошее образование и обеспечил приданое в размере 40 000 ливров, когда та вышла замуж за барона де Лакэ. Луиза произвела на свет многочисленное потомство и мирно скончалась в кругу семьи, на надгробной плите ее могилы выбили надпись: «Баронесса де Лакэ, урожденная Мезонбланш-Бурбон».
Сама же мадемуазель Дезойе, помимо значительных денежных сумм, получила от короля участок в поместье Кланьи, на котором построила дом. Когда после отставки маркизы де Монтеспан Клод поселилась в Париже, то вела образ жизни состоятельной дамы со штатом прислуги, двумя каретами, хорошо обставленным домом, красивой одеждой и даже купила замок Сюинь.
Связь короля с компаньонкой не была секретом для Мадам де Монтеспан, ибо та не могла скрывать от нее свои беременности. Но фаворитка понимала, что эта ничтожная личность не представляет никакой опасности для нее, смешно даже было представить себе подобное бесцветное создание на месте блистательной Атенаис. Зато двор был полон сногсшибательных красавиц, молодых, неглупых, готовых на все, чтобы залучить в свою постель короля. Покинутые королем графиня де Суассон и герцогиня Орлеанская не оставляли попыток подсунуть ему свою ставленницу и, пользуясь своим влиянием, укомплектовали штат фрейлин королевы Марии-Терезии девицами одна другой краше. Такой букет красоток явно представлял собой сущий набор сосудов соблазна для короля. Мадам де Монтеспан начала крестовый поход против этого рассадника искусительниц, во весь голос твердя, что он уподобляет двор сущему вертепу. Ей удалось пробудить тревогу в сердце королевы, и в ноябре 1673 года штат фрейлин-девиц был распущен, а вместо него набрали замужних статс-дам, известных своим безупречным поведением.
Несколько ранее, в 1672 году, возникла совершенно неожиданная угроза в лице Марии Манчини, сбежавшей во Францию вместе с сестрой Гортензией от своего мужа, князя Колонна. Ее появление при дворе было бы чревато большими опасностями: Марии никак нельзя было отказать в большом уме, к тому же она была первым увлечением короля, кто знает, не вспыхнет ли огонек былой страсти на углях угасшей, но неутоленной любви? Тут Атенаис привлекла в качестве союзницы Марию-Терезию, и они вдвоем добились указа Людовика о запрете беглой княгине на въезд в Париж. Марии пришлось обратиться с просьбой об убежище к герцогу Савойскому, который с радостью приютил обеих сестер и, по слухам, пережил увлекательный роман с каждой из них.
Но и замужние дамы, даже самые добродетельные, были не в силах отказать желанию короля. Его внимание еще в 1665 году привлекла принцесса Анна-Жюли де Субиз (1648–1709). Это была красивая кокетливая женщина с рыжими волосами, белой кожей и миндалевидными глазами орехового цвета. В пятнадцать лет эту девушку, получившую чрезвычайно хорошее образование, выдали замуж за вдовца, на двенадцать лет старше ее. Но мать молодой красавицы, герцогиня де Роган, пресекла все поползновения молодого короля, и принцесса погрузилась в семейную жизнь, исправно рожая детей. Король возобновил свои ухаживания в 1669 году, когда чета де Субиз прибыла в замок Шамбор без сопровождения бдительной мамаши. Однако в то время его роман с Мадам де Монтеспан был в самом разгаре, и не могло даже быть и речи о том, чтобы Анна-Жюли была в состоянии сместить фаворитку.
Тем не менее прерванный роман возобновился в 1673 году. Принцесса де Субиз была в расцвете своих двадцати пяти лет, рождение шестерых детей выявило у нее склонность к полноте, и она боролась с ней, придерживаясь (редкая вещь по тем временам) диеты: ела только говядину и курицу, вареную или жареную, салат, фрукты, молочные продукты и пила воду, лишь иногда слегка подкрашенную вином. Но здоровье у нее, невзирая на такой разумный образ жизни, было неважное, поговаривали, что она страдает золотухой – так называли тогда аллергию. Мадам де Монтеспан немедленно окрестила ее «красным яблочком, гнилым внутри». 1 января 1674 года принцессу ввели в штат придворных дам королевы. Через несколько месяцев она родила сына Армана-Гастона, чье сходство с королем давало повод для нескончаемых сплетен. Надо сказать, что эта рыжеволосая прелестница вовсе не была любительницей галантных похождений – единственно, чего жаждала рассудочная Анна-Жюли, так это возвышения и обогащения своей семьи. Именно этого ей вполне удалось добиться.
История разоблачения связи короля с принцессой де Субиз является лишним подтверждением того, насколько цеплялась за свое положение Атенаис и сколь изощренным стал ее ум, как обострилась ее подозрительность в преследовании потенциальных соперниц. Она обратила свое внимание на то, что красавица де Субиз, отправляясь на обед и ужин к королю, иногда вдевает в уши изумрудные серьги. Фаворитка ухитрилась сопоставить это вполне невинное явление с тем, что муж принцессы обычно в эти дни уезжал. Она установила слежку за принцессой, которая обнаружила, что именно в эти ночи король навещал Анну-Жюли. Разразившемуся скандалу в немалой степени способствовал и сам король, который, вопреки своему обычаю непременно возвращаться на ложе Марии-Терезии, как-то имел несчастье изменить ему. Королева страшно встревожилась, учредила поиски по всему Парижу, и венценосный супруг был вынужден назвать имя дамы. Муж же принцессы проявил к этой истории постыдное равнодушие, предпочтя закрыть глаза на подмоченную репутацию жены, за что и был вознагражден сторицей. Этот блестящий офицер сделал прекрасную карьеру и также получил от короля крупную сумму денег, как было сказано в указе, «за оказанные услуги», а принесенные в приданое его женой земли получили статус княжества.
Надо полагать, что не один придворный умирал от зависти к счастливцу, многие мужья были готовы продать королю за его милости жену, а отцы – дочерей, и неистовый защитник супружеской чести де Монтеспан выглядел на их фоне натуральным чудаком, не понимавшим, какое счастье привалило ему в руки. Ничуть не удивительным выглядело горькое сожаление маркиза де Сен-Мориса по поводу того, что его дочь не была ни достаточно красивой, ни в том возрасте, чтобы быть способной послужить «удовольствию» короля, иначе, как заверял этот достойный человек, он сам предложил бы ее «с превеликой радостью». Отсюда нет ничего поразительного в том остервенении, с которым Мадам де Монтеспан сражалась с этим сонмом родовитых девиц и сиятельных дам, готовых на все, лишь бы провести ночь-другую с королем. Основным оружием ее были клевета и осмеяние, которые она умела подать так искусно, что не поверить ей казалось невозможным. Охранять ее положение непревзойденной фаворитки становилось все труднее: маркизе исполнилось тридцать пять лет (в этом возрасте многие женщины уже становились бабушками), ее красота начала увядать, вследствие многочисленных родов и склонности хорошо поесть она сильно располнела, и, хотя по-прежнему виртуозно танцевала, выделывать замысловатые коленца удавалось ей уже не без труда. А при дворе появились представительницы нового поколения, прекрасные, греховно соблазнительные и сильно себе на уме.
К числу их принадлежала и Мари-Элизабет де Людр (1647–1796), обладавшая красивой внешностью, влекущим взглядом голубых глаз и длинными волосами с рыжеватым отливом. Она принадлежала к одной из ветвей старинного рода герцогов Бургундских, который осел в Лотарингии. Девушка была умна и получила прекрасное образование. Когда ей исполнилось пятнадцать лет, в нее безумно влюбился неисправимый донжуан, престарелый герцог Лотарингии[45] Карл IV (он был на 43 года старше Мари-Элизабет). Бурная личная жизнь герцога давно стала притчей во языцех всей Европы. В ранней молодости он женился на своей двоюродной сестре Николь, наследнице герцогской короны, с единственной целью завладеть оной, что ему и удалось посредством дворцового переворота. Лишенная власти и оскорбленная до глубины души Николь поселилась в Париже, а муж вовсю предавался галантным похождениям в своей вотчине, дела которой шли из рук вон плохо. К тому же он неосмотрительно приютил в 1629 году Гастона Орлеанского, бежавшего от гнева Ришелье, в результате чего в 1632 году в Лотарингию вторглись французские войска. Карлу IV удалось вернуть себе герцогство лишь восемь лет спустя, заключив чрезвычайно невыгодный для себя Сен-Жерменский договор.
В 1637 году герцог Карл без памяти влюбился в ослепительно прекрасную Беатрис де Кюзанс, молодую вдову графа де Канткруа. Она ответила ему взаимностью, но была чрезвычайно набожна и не видела иной возможности соединиться с горевшим страстью поклонником, кроме законного брака. Карл пошел на коварную уловку: он отправил в Безансон, где проживала Беатрис, фальшивых курьеров, громогласно оповестивших подданных о смерти герцогини Николь. Вслед за курьерами примчался Карл и немедленно повел свою избранницу под венец. Обман выяснился уже через пару недель, и оскорбленная герцогиня Николь обратилась за помощью к святому престолу. Разгневанный папа отлучил двоеженца и его новую супругу от церкви, а подданных герцога освободил от священной обязанности беспрекословно повиноваться своему правителю. Эта история тянулась до 1657 года, когда скончалась герцогиня Николь. Более всего в результате страдали рожденные в этом непризнанном браке сын и дочь, которых Карл не мог сделать своими законными наследниками. После смерти Николь он вторично женился на Беатрис, но тут же оставил ее, переходя от одного увлечения какой-нибудь прелестной девицей (в их число попала и дочь маркиза де Сен-Реми, отчима Луизы де Лавальер) к другому, неосмотрительно рассыпая направо и налево обещания жениться. Впавшая в отчаяние от такого пренебрежения ею Беатрис скончалась в 1663 году, освободив место для новой герцогини, которой и должна была стать барышня де Людр. Состоялась торжественная помолвка, но, в то время как Мари-Элизабет в монастыре самым благонравным образом ожидала дня свадьбы, жених продолжал свои похождения, пока отчаянно не влюбился в тринадцатилетнюю девочку, Луизу д’Аспремон, которая пожелала выйти за него замуж (и, в конце концов, добилась своего).
Оскорбленная Мари-Элизабет подала жалобу в суд на нарушение обязательства жениться, что приравнивалось к покушению на жизнь его высочества герцога. Мать с трудом уговорила дочь отозвать жалобу, но девушке пришлось покинуть свою родину и обосноваться при французском дворе, где она, в конце концов, стала фрейлиной принцессы Пфальцской, второй жены герцога Орлеанского. Особое очарование ее речи придавали легкая шепелявость и забавный немецкий акцент. Она имела большой успех и тут же обзавелась множеством поклонников, включая поэта И. Бенсерада и брата фаворитки, толстяка графа де Вивонна.
Но эту добродетельную девицу не интересовали ухаживания придворных вертопрахов, она была намерена обзавестись родовитым и состоятельным мужем. Естественно, на нее тут же обратил внимание и король, но Мадам де Монтеспан, как бы невзначай, доверительно раскрыла ему тайну фрейлины, у которой, по словам фаворитки, время от времени по телу высыпали лишаи. Это отпугнуло Людовика, но в 1676 году он, похоже, запамятовал об этом недуге красавицы и вновь остановил на ней свой пресыщенный взор. На сей раз Мари-Элизабет не стала долго сопротивляться и уступила домогательствам короля – ведь она была на восемь лет моложе Атенаис и не менее умна!
Маркиза де Монтеспан была вынуждена сплотить ряды своих сторонников, дабы отбить посягательства на вожделенное для всех место официальной любовницы. Так, один из современников пишет о «взглядах василиска», которыми обменялись в январе 1677 года мадемуазель де Людр и графиня де Тианж (родная сестра фаворитки). Казалось, на сей раз фортуна обернулась лицом к новой пассии короля: Атенаис, пребывая на последних неделях беременности, удалилась в замок Ментенон, где 4 мая родила девочку Франсуазу-Марию, позднее узаконенную под фамилией девицы де Блуа. Мадемуазель де Людр воспользовалась этим отсутствием, чтобы утвердиться в положении официальной любовницы. С этой целью она даже прикинулась беременной, дабы прочнее обосновать свои претензии на это место. Поначалу ей это вполне удалось, о чем свидетельствовал один из бытописателей эпохи. «Единственно по убеждению, что ее любит король, все принцессы и герцогини вставали при ее приближении, даже в присутствии королевы, и не садились до тех пор, пока мадемуазель де Людр не делала им знак, как они были приучены к тому Мадам де Монтеспан». Именно по этим признакам королева догадалась об очередной измене короля. Сочувствующие ей друзья стали побуждать Марию-Терезию воспользоваться отсутствием короля (тот в конце февраля отбыл в действующую армию) и избавиться от столь бессовестной особы, на что получили потрясающий ответ:
– Но сие есть дело Мадам де Монтеспан!
Чрезмерная самонадеянность мадемуазель де Людр и сгубила ее. Король хотел держать эту связь в секрете, доверив ее только своему первому камердинеру Шамаранду, служившему посредником между ним и предметом монаршего увлечения. Однако в один прекрасный день в армию явился маркиз де Монтатэр, худородный дворянчик, к тому же имевший репутацию картежника с сомнительной репутацией и «бесшабашной особы, которой нельзя доверять». Кавалер привез с собой послание от влюбленной девицы. Король разгневался из-за того, что Мари-Элизабет посвятила в его интимную жизнь столь недостойную личность, и принял решение порвать с ней, что и сделал, возвратившись 31 мая в Версаль.
Надо сказать, что отвергнутая девица с достоинством перенесла то презрение, которое излили на нее придворные, совсем недавно непродолжительное время пресмыкавшиеся перед ней. Однако же всеобщее уважение вызвало то, что она отказалась от денег в сумме 200 000 ливров, которую предложил ей король через своего камердинера Шамаранда в качестве компенсации. Вряд ли много дам на ее месте проявили бы подобную щепетильность. Атенаис даже начала опасаться, как бы подобный геройский поступок не возродил угасшую любовь короля. Естественно, Мари-Элизабет глубоко переживала свое поражение. Обычно приводят в качестве примера разговор между ней и ее повелительницей, принцессой Пфальцской. Однажды та крутила в руках циркуль и решила поддразнить свою фрейлину:
– Надо бы выколоть ваши прекрасные очи, которые причинили столько бед!
– Выкалывайте, Мадам, – не замедлила с ответом помрачневшая Мари-Элизабет, – они не добились того, что я хотела.
Действительно, невзирая на попытки фрейлины вновь обратить на себя внимание короля, для него это увлечение стало делом прошлого. В начале 1678 года, опасаясь, как бы ее не отправили в изгнание, она изъявила желание удалиться в монастырь Визитации. Когда герцог Орлеанский изложил эту просьбу фрейлины своей супруги королю, тот изобразил крайнее удивление:
– Как! Разве она уже не пребывает там?
Трудно представить себе более красноречивый пример цены любви сильных мира сего.
В монастыре принцесса Пфальцская часто посещала бывшую фрейлину, и это давало пищу слухам, что она умышленно подсунула девицу де Людр королю. На этом основании принцессу равным образом сильно невзлюбили как маркиза де Монтеспан, так и Мадам де Ментенон. К сожалению, со временем финансовое положение мадемуазель де Людр настолько ухудшилось, что она была вынуждена просить пенсию у Людовика ХIV, который выделил ей весьма скромную сумму, 2000 ливров в год.
В апреле 1678 года ввиду приближения Пасхи отец Лашез должен был исповедать короля и дать ему отпущение всех грехов. Однако он нашел эту задачу невыполнимой, так сильно нагрешил этот человек, всячески демонстрировавший свой отказ изменить разгульное поведение. Сопровождая короля в его поездке на театр военных действий, священник пожаловался в Лилле на обострение застарелого недуга и остался там, а не вернулся вместе с двором во дворец Сен-Жермен. В его отсутствие король призвал к себе иезуита отца Этьена Декампа, но тот после длительной духовной беседы с королем отказался дать ему отпущение грехов. Людовик не выказал и тени обиды, но и не предпринял никаких попыток изменить свое поведение.
6 июня в Кланьи Атенаис разрешилась от бремени мальчиком, которого в честь побед короля нарекли Луи-Александром и впоследствии узаконили под фамилией граф Тулузский. Кое-какие историки упоминают, будто бы маркиза де Монтеспан призналась одной из своих подруг, что после рождения этого ребенка Людовик прекратил сексуальные отношения с ней. Да, внешне все оставалось, как и прежде. Атенаис тратила огромные деньги на туалеты, содержание своей свиты, экипажей, явно превышая свое жалованье придворной дамы в 6000 ливров и суммы в 150 000 ливров, отпускаемой ей на содержание детей. Она вела себя как истинная королева, шлейф ее платья носил герцог де Ноай, капитан лейб-гвардии короля, в то время как обязанность поддерживать шлейф Марии-Терезии была возложена на простого пажа или гвардейского унтер-офицера. Атенаис обожала игру в карты и проводила за ней все вечера, зачастую ставя на карту фантастические суммы. Она облагодетельствовала высокими должностями всю свою родню, обеспечила выгодные браки племянникам и племянницам. Но одно можно сказать совершенно точно: маркиза де Монтеспан, как и мадемуазель де Лавальер, не имела никакого влияния на политику Франции.
И все-таки она начала надоедать королю своими сценами безудержного гнева, чрезмерным злословием, бесконечными упреками. Атенаис все еще надеялась удержать короля своим умом, но теперь-то мы знаем, что уже нашлись две женщины, готовые подставить ей ножку и покончить с ее фавором, который она считала несокрушимым. То были воспитательница ее детей Мадам де Ментенон, до поры до времени державшаяся в тени, и девица Анжелика де Фонтанж, единственным, но в данном случае мощнейшим оружием которой была редкая красота семнадцатилетней девушки.
Прекрасная Анжелика
Мари-Анжелика де Скорай де Руссиль, девица де Фонтанж, родилась в глубокой провинции, в Оверни, в семье, принадлежавшей к одному из старейших родов в этой местности и обладавшей красивым гербом: «красное поле с золотым верхом, в коем три лазоревые лилии». Ее отец был наместником короля в Оверни, и Анжелика родилась в 1661 году в небольшом старинном замке с массивными башенками. Как и у всякой провинциальной барышни, детство и юность ее были наполнены мечтами, порождавшими самые невероятные амбиции. Анжелика сама рассказывала принцессе Пфальцской еще до того, как стала любовницей короля, что однажды ей приснился сон, как будто она взобралась на высокую гору и, находясь на ее вершине, буквально была ослеплена сверкающим облаком, но внезапно оказалась в полной тьме. Пробудилась девушка от охватившего ее леденящего страха. Когда Анжелика рассказала об этом сне своему исповеднику, тот заявил ей: «Берегитесь: эта гора – двор, где вы обретете большую славу, но эта слава продлится чрезвычайно недолго. Если вы оставите Господа, он оставит вас, и вы погрузитесь в вечный мрак».
По общему мнению современников, Анжелика отличалась редкой красотой: изваянная будто из мрамора безупречная фигура богини, осанка королевы, густые длинные локоны с золотистым отливом, большие серо-голубые глаза, алые губки, открывавшие два ряда жемчужных зубов. Все это дополнительно усиливалось общим видом свежести и невинности, редкая вещь для искушенных манерных женщин, заполнявших помещения королевских дворцов.
На красоту Анжелики обратил внимание двоюродный брат ее отца, Сезар де Гролле, барон де Пейр, генерал-лейтенант короля в Лангедоке, и предложил ее родителям пристроить девушку при дворе, обрисовав те блестящие возможности, которые могут открыться перед ней. Ослепленные такими сказочными перспективами, родители не заставили долго себя упрашивать. Они не без труда наскребли кое-какие деньги (семья была небогата, в особенности учитывая то, что кроме Анжелики в доме росли еще трое сыновей и четыре дочери), справили ей приличный гардероб и отправили в Париж, где барон поместил ее на жительство в особняк герцогини д’Арпажон. Девушку представили принцессе Пфальцской, и 17 октября 1678 года та зачислила ее в штат своих фрейлин на место барышни, которая вышла замуж.
Самое любопытное в этой истории то, что внимание короля на новую фрейлину обратила сама маркиза де Монтеспан, промолвив:
– Посмотрите, государь, что за прекраснейшая статуя! Глядя на нее, я задаю себе вопрос, не вышла ли она из-под резца Жирардона. Было бы весьма удивительно, если бы мне сказали, что сие есть живое существо.
К вящему удивлению окружавших, король весьма прохладно отнесся к великолепию этой статуи и, засмеявшись, заявил своей невестке, герцогине Орлеанской: «Ну, сей волк меня не съест…», – дело в том, что в ту пору он обхаживал другую фрейлину принцессы, Уранию де Лакропт-Бовэ, но девица оказалась крепким орешком. Тогда Людовик соизволил обратить внимание на новенькую, которая только и ждала случая, чтобы уступить монарху. Доверенное лицо в любовных похождениях короля, Ларошфуко, принц де Марсийяк, передал прелестной провинциалке стандартный подарок женщине, отмеченной королевской благосклонностью: жемчужные серьги и ожерелье. Принц был вознагражден за успешное выполнение этой щекотливой миссии должностью обер-егермейстера, как говорили злые языки, за то, что «загнал зверя в сети».
Поздним осенним вечером, когда Мадам де Монтеспан углубилась в карточную игру, король незаметно покинул дворец и в карете с эскортом из всего нескольких гвардейцев отправился в Пале-Рояль, где фрейлина-соучастница провела его в комнату Анжелики. Девушка быстро преодолела свою стыдливость и отдалась королю, этому необыкновенному существу, которому, казалось, не было равных среди смертных.
По-видимому, сыграла свою роль полная противоположность между двумя женщинами: зрелой, умной, властной, независимой, увядающей Атенаис и наивной, неискушенной в светской жизни, недалекой, но свежей, как майский цветок, Анжеликой. Сорокалетний король, как это ни странно, влюбился в юную красавицу и не счел нужным скрывать эту связь. Он поселил ее сначала в павильоне Сен-Жерменского дворца, а затем, когда решил сделать ее официальной фавориткой, в покоях, расположенных неподалеку от его собственных.
За несколько дней атмосфера при дворе полностью изменилась. Центром охоты, концертов, праздников, балов, торжественных и интимных ужинов стала доселе никому не известная прелестница. Придворные беззастенчиво льстили ей, художник Миньяр поспешил написать ее портрет, поэты разразились потоком угодливых виршей. Лафонтен сочинил длинное послание, воспевавшее достоинства новой страсти короля:
Весной 1679 года мадемуазель де Фонтанж стала официальной любовницей короля и принялась вовсю пользоваться открывшимися перед ней возможностями. Она тратила по 25 000 экю в неделю на туалеты и украшения, превзойдя в своем мотовстве даже маркизу де Монтеспан. Той не оставалось ничего, кроме вспышек бессильной злобы, горьких слез и упреков в адрес духовника короля, ибо церковь проявила большую терпимость к новому увлечению Людовика, нежели к историям с двойным адюльтером, в которые были вовлечены замужние дамы.
Дабы хоть как-то укротить гнев отставной любовницы, король принялся умасливать ее. Для начала он подарил ей должность обер-гофмейстерины королевы, о которой Атенаис мечтала давно и теперь вновь напомнила королю об этом через Кольбера. Людовик купил ее за 200 000 экю у графини де Суассон, на которую ему пришлось оказать дружеское, но сильное давление. Однако желания Атенаис этим не ограничились, ибо она возжелала получить еще и герцогский титул. К дополнительному несчастью покинутой женщины, тут уж ничего нельзя было поделать, ибо вышеозначенный титул надлежало присвоить ее мужу. Тот довел до сведения короля, что не желает получить подобный дар «ценой услуг своей супруги». Выходило также, что придворная дама королевы, герцогиня де Ришелье, имела преимущество перед обер-гофмейстериной. Для устранения этой чисто протокольной проблемы король наделил маркизу де Монтеспан тем же рангом и прерогативами, что и герцогинь, вкупе со столь вожделенным «правом табурета», т. е. неоспариваемой возможности сидеть в присутствии королевы на этом предмете мебели без спинки. Для подкрепления оного права он также даровал ей звание главы совета королевы, которому сопутствовало жалованье в размере 15 000 ливров в год. Как Атенаис, так и окружающие видели в этих милостях знаки грядущего разрыва. Весьма философски отнеслась к этому королева Мария-Терезия, которая горестно изрекла:
– Вот она, моя судьба – иметь в обслуге всех любовниц моего супруга.
Фаворитка поняла, что теперь речь идет не о преходящей интрижке, а о сильном увлечении, которое грозило принять постоянный характер. Явно, скандалами ничего нельзя было добиться, и Атенаис взяла на вооружение ту тактику, которая сослужила ей хорошую службу при устранении с пути Луизы де Лавальер. Она сделала вид, что примирилась с существованием этой провинциальной глупышки, и всячески стала набиваться ей в подруги.
Наивная Анжелика приняла ее поползновения за чистую монету и клюнула на эту удочку. 1 января 1680 года мадемуазель де Фонтанж появилась в Версале, по свидетельствам современников, «прекрасная как божество, увешанная драгоценностями, в платье из той же ткани, что и одежда короля, оба туалета были украшены лентами голубого цвета». Своей предшественнице она подарила записную книжку-ежедневник в обложке, инкрустированной драгоценными камнями, с предсказаниями на четыре времени года, сочиненными все тем же неутомимым льстецом Лафонтеном.
Воскресла уже знакомая нам ситуация «трех королев». Современники описывали, как на церковной службе в королевских дворцах фаворитки садились перед королем, Мадам де Монтеспан со своими детьми с одной стороны, прекрасная Анжелика – с другой. Дамы молились, не выпуская молитвенник из рук и заводя глаза в экстазе, подобно святым.
В декабре 1679 года Анжелика преждевременно разрешилась от бремени мальчиком, который тут же умер, невзирая на все старания придворного врача. Мать была чрезвычайно удручена, но даже не имела времени оплакать бедное дитя: Людовик не любил хворых женщин, и ей вскоре после родов пришлось вернуться к участию во всех придворных развлечениях. Атенаис в проявлении своего притворного дружелюбия дошла до того, что самолично причесывала новую фаворитку. Та ездила теперь в карете, запряженной восьмеркой лошадей, обзавелась обширным штатом прислуги в особой ливрее серого цвета и на всех увеселениях вела себя так, как будто совершенно не замечала королеву, а потому и не кланялась ей.
Постепенно на свет Божий выплыла очевидная истина: красавица «глупа как корзинка». То, что сначала воспринималось как наивность юной провинциалки, оказалось недостатком ума. В разговорах она зачастую попадала в неловкое положение и, пытаясь выпутаться из него, говорила невпопад всякие несуразности. К тому же Анжелика не умела хорошо танцевать – качество, необходимое для придворной дамы тех времен, и Атенаис, которая, невзирая на полноту, еще не утеряла свойства с задором выполнять все фигуры, в открытую торжествовала. Однако этой простушке за время своего недолгого царствования удалось то, чего не смогла достигнуть Мадам де Монтеспан: Анжелика невольно вошла в историю моды, создав прическу, названную ее именем.
Как-то на охоте у нее растрепались ее роскошные волосы, и она небрежно подвязала их лентой. Король нашел это очаровательным, и уже на следующий день новая прическа начала триумфальное шествие по Европе, затянувшееся на три десятка лет. Конечно, профессиональные куаферы живо усовершенствовали ее, ибо не все дамы обладали такой великолепной копной волос, как прекрасная Анжелика. Прочие женщины не гнушались использовать проволочный каркас, накладные волосы и смазывали поднятые вверх локоны яичным белком для большей устойчивости, чтобы не причесываться каждый день. Ленту же, обвязывавшую волосы, теперь изготавливали из драгоценной ткани, украшали жемчугом, драгоценными камнями и кружевом.
Новая любовница вскоре наскучила королю, ибо в ней не было ни пикантности, ни непредсказуемости Атенаис. Вероятнее всего, истинная причина этого была чисто физиологической: после неудачных родов молодая женщина никак не могла поправиться, у нее не прекращались хронические и весьма неприятные кровотечения. Однако это не вызывало у окружающих никакого сочувствия, напротив, дало повод злым языкам безжалостно измываться над бедной больной. О ней говорили, пользуясь военной терминологией, не иначе, как о «получившей ранение на поле боя» и «инвалиде военных действий». Король постарался поскорее отделаться от сей недужной особы и в начале апреля 1680 года пожаловал Анжелике титул герцогини (но не подкрепил это землями, образующими герцогство) с 80 000 ливров пенсии. Это еще больше, чем что-либо другое, указывало на начало падения фавора де Фонтанж.
Однако это совершенно не означало, что король намерен вернуться к Мадам де Монтеспан. Она теперь еще больше раздражала его. Стараясь удержаться на плаву, Атенаис пыталась затормозить свое старение и заставляла часами растирать себя разными душистыми мазями и благовонными маслами. Известно, что король не переносил даже легчайшие запахи парфюмерии и весьма раздражался, когда получал от своего агента в Англии, Луизы де Керуаль, герцогини Портсмутской, послания, написанные на надушенной бумаге. Современники сообщают, как в ответ на недовольное ворчание по этому поводу Людовика, выезжавшего в карете с королевой и фавориткой, Атенаис разражалась колкими репликами, выводившими его величество из себя. Далее все переходило в яростную перепалку.
Создалась уникальная даже для времен царствования Людовика ситуация: у короля было одновременно три любовницы. Однажды это констатировала сама маркиза де Монтеспан, без обиняков заявившая Мадам де Ментенон:
– У короля три любовницы: я – по названию, эта девица – в действительности и вы – по сердцу.
Атенаис тем не менее не упускала удобного случая сделать какую-нибудь пакость своей сопернице. У нее были два ручных медведя, которых она как-то вечером запустила в роскошные покои Анжелики в Сен-Жерменском дворце. Работавшие над украшением этих комнат художники по окончании работы вечером забыли запереть за собой двери, и проникшие туда медведи порушили и испоганили уникальные предметы изысканного убранства.
Тем временем несчастья, преследовавшие мадемуазель де Фонтанж, несказанно удручали ее, ибо она не перестала обожать короля как существо высшее, от которого зависело все ее счастье. Тот пытался исподволь подготовить Анжелику к отставке, в частности как-то, видя ее глубокое расстройство и опасаясь ненужного ему взрыва чувств, подослал к ней Мадам де Ментенон, дабы та умиротворила девушку. По словам самой Мадам де Ментенон, она потратила два битых часа на то, чтобы убедить находившуюся на грани опалы фаворитку оставить короля, пытаясь доказать, какой это был бы правильный и похвальный поступок для спасения души монарха. Однако та с живостью ответила:
– Но, Мадам, вы уговариваете меня отделаться от моей страсти так, будто сие означает всего-навсего снять сорочку.
Этот искренний ответ свидетельствовал о том, что красавица была не столь уж глупа и руководствовалась не одним лишь корыстолюбием.
Однако король явно был твердо настроен отделаться от хворой любовницы. Наступил пост, и проповедники во главе со знаменитым Бурдалу громогласно обличали с кафедр нечистоту помыслов и супружескую измену. Поддавшись увещеваниям своего духовника, король согласился удалить юную возлюбленную на время Пасхи и отправил ее на отдых в аббатство, известное своими строгими правилами.
Хотя молодая женщина оставалась там более длительное время, чем было договорено, кровотечения осложнились приступами лихорадки, вынудившими ее слечь в постель. Для лечения Анжелики привлекли знахаря из Лангедока, некоего Шарля Тримона, полуцелителя-полуастролога, пользовавшегося в ту пору громкой славой при дворе. Он хвастался тем, что вылечивает все болезни с помощью одного лишь магической силы средства – а именно смеси красного вина с морской солью, – и пользовал первых лиц при дворе: Кольбера, Лувуа, кардинала де Буйона, Мадам де Ментенон и детей Мадам де Монтеспан, отчего завоевал доверие короля. Чудотворное снадобье вроде бы действительно помогло, лихорадка спала. Анжелика смогла подняться с постели и в начале мая вернулась ко двору.
Но болезнь снова обострилась, к тому же молодая женщина заливалась слезами, оплакивая потерянную любовь короля. Даже дождь милостей, которым осыпал ее семью Людовик, не мог утешить несчастную больную. Королю же, не переносившему слез и недугов, она надоела. К тому же его исподволь прибирала к рукам Мадам де Ментенон, причем медленно, но верно оплетая его путами более прочными, нежели чисто плотское влечение. Людовик проводил с Мадам де Ментенон долгие часы в беседе, выслушивая ее советы. Как писала Мадам де Севинье, «она открыла ему новый мир, доселе неизвестный, каковой суть разговор без принуждения и околичностей; похоже на то, что король очарован». Атенаис, которая всегда высмеивала недалекий умишко Анжелики де Фонтанж, была сильно огорчена усилением престижа бывшей воспитательницы своих детей. Дошедшая до крайности в своем отчаянии маркиза решила было уложить в постель короля свою племянницу, Диану-Габриэль, герцогиню Неверскую, но из этой затеи ровным счетом ничего не вышло.
Аппетиты больной Анжелики тем временем ни на йоту не уменьшились, она постепенно отделалась от своей робости провинциалки и обратилась к королю с весьма беззастенчивой просьбой сделать ее старшую сестру Катрин настоятельницей чрезвычайно престижного и богатого аббатства Шелль. Она считала себя вправе требовать этого, поскольку маркиза де Монтеспан в свое время добилась назначения своей родной сестры Габриэль настоятельницей аббатства Фонтевро. Монарх согласился и, пообещав пенсию в 6000 ливров, устроил смещение настоятельницы Шелля. Было договорено, что Анжелика проведет в аббатстве то время, когда король будет находиться во Фландрии.
Приезд сестер в аббатство поверг окрестных обывателей в изумление невиданной роскошью: кортеж состоял из огромной кареты, влекомой упряжкой из восьми скакунов и четырех меньшего размера, запряженных шестерками лошадей. Они доставили в святое место целый сонм слуг, горничных, поваров и ливрейных лакеев. Однако счастливая обладательница всего этого имела самый несчастный вид: без кровинки в лице, осунувшаяся, ослабевшая, убитая горем. Как сообщала своей дочери все та же Мадам де Севинье, «ей не нужны были ни 80 000 ливров ренты, ни право табурета, ей нужно было здоровье и любовь короля, но вот они-то были для нее теперь недосягаемы».
Во время пребывания мадемуазель де Фонтанж в монастыре имела место попытка отравить ее. Как-то утром врач, лечивший Анжелику, прописал ей пить минеральную воду из определенного источника. После полудня слуга принес шесть бутылок, наполненных водой, но, к счастью, никто к ним не притронулся. На другое утро медик был весьма удивлен появлением бутылок и отрицал, что приказал доставить их. Бутылки открыли и обнаружили, что вода во всех отравлена.
В конце августа герцогиня де Фонтанж вернулась ко двору, невзирая на слабость, она была исполнена желания вернуть любовь короля. Однако сместить Мадам де Ментенон оказалось не по силам ни ей, ни Атенаис. Король ежедневно проводил с новой пассией время с восьми до десяти вечера, а бывшим фавориткам уделял лишь несколько минут. В марте следующего года медики заявили, что выздоровление герцогини не представляется возможным, и она выразила свое желание удалиться от мира в монастырь Порт-Рояль в предместье Парижа. Ее окружал обширный штат из трех с половиной десятков человек.
Каждую неделю по приказу короля ее трижды навещали герцоги де Фёйлад и де Ноай, дабы справиться о состоянии ее здоровья. Вскоре у нее начался гнойный плеврит. Любопытно, чем лечили в то время:
«от потери крови: растереть в порошок человеческий череп и принимать его порцией, равной весу золотого экю;
от плеврита: растереть в порошок сухую кровь старого кастрированного козла и проглотить ее со стаканом вина. Больной пропотеет. Если не поможет, повторить на следующий день. Если воспаление перейдет на селезенку, дать больному стакан настойки на глазах раков, и через несколько дней хворь как рукой снимет».
Однако лучше больной не стало. Существует свидетельство, правда, не подтвержденное никакими другими источниками, что умирающую красавицу навестил король и она промолвила:
– Я умираю счастливой, ибо мои последние взоры созерцали плачущего короля!
В ночь с 27 на 28 июня Анжелика де Фонтанж, эта совершенная красавица, скончалась в возрасте всего двадцати лет.
Ее сравнивали с яркой кометой, молниеносно сверкнувшей в небе. Прекрасную Анжелику похоронили на кладбище монастыря Порт-Рояль, и в годовщину ее смерти Людовик пожертвовал монахиням 6000 ливров с приказом вечно совершать службы за упокой «дражайшей и любимейшей кузины, герцогини де Фонтанж». Позднее он не повторил этого поступка ни в память о Луизе де Лавальер, ни после кончины маркизы де Монтеспан.
Вскрытие установило, что у покойной были полностью поражены все доли правого легкого, но тем не менее немедленно пошли слухи об отравлении несчастной маркизой де Монтеспан. Трудно ли было отравить столь высокопоставленную даму, фаворитку короля в ХVII веке? Небесполезно было бы рассмотреть такую вероятность.
Дело о зельях и ворожбе
Когда после подавления смуты Фронды Людовик прочно воцарился в Париже, этот прекрасный образец средневекового города с примерно полумиллионным населением представлял собой самую натуральную клоаку как в прямом, так и в переносном смысле. Чего стоили одни «дворы чудес», ночью населенные шустрыми и крепкими бродягами, грабителями, ворами и мошенниками, днем превращавшимися в беспомощных калек-попрошаек, которые под видом сирых и убогих успешно обкрадывали, одурачивали и обыгрывали в карты добропорядочных парижан. Посильную помощь оказывали им подружки-проститутки. Таких дворов в столице насчитывалось десятки, они располагались в лабиринте запутанных улочек, куда иной раз не осмеливались совать нос даже ночные дозоры, поскольку обитали в них по нескольку тысяч отчаянных удальцов.
В марте 1667 года Людовик учредил должность лейтенанта полиции Парижа, на которого возлагалась задача навести порядок в столице. Назначенный им на этот пост Габриэль-Николя де Ларейни рьяно взялся за дело и мало-помалу достиг впечатляющих успехов в расчистке этих авгиевых конюшен. Наряду с грабежами и убийствами наиболее распространенными и опасными злодеяниями были изготовление и сбыт фальшивых монет, каковые, как известно, всегда и везде приравнивались к государственным преступлениям.
В те времена людям все еще не давала покоя идея обретения философского камня, субстанции, позволяющей превращать обычные вещества в серебро и золото. Алхимией занималось множество личностей, начиная с видных государственных деятелей, таких как великий герцог Тосканский Франческо I Медичи, отец французской королевы Марии Медичи, и кончая монахами, учеными и всяким авантюрным сбродом. Надо сказать, что в ходе всяческих экспериментов такого рода было совершено немало физических и химических открытий. Например, европейский фарфор был изобретен немецким алхимиком Бётгером. В частности, были открыты некоторые элементы и соединения, обладавшие либо чрезвычайно полезными, либо губительными свойствами. Потерпев неудачу с созданием философского камня, алхимики зачастую делились своими познаниями с фальшивомонетчиками, а также пытались извлечь хоть какой-то доход из открытых ими сопутствующих веществ. Так было открыто несколько ядов, таких как мышьяк, сурьма, ярь-медянка, сулема. Поскольку никаких ограничений на продажу отравляющих веществ тогда не существовало, ими в открытую торговали в аптеках и лавочках с целью потравы грызунов, терроризировавших как городское, так и сельское население. Начав борьбу с фальшивомонетчиками, полиция обнаружила существование обширного рынка ядов и приворотных зелий, как химического, так и природного происхождения. Например, очень котировались жабы, из которых изготавливались различные порошки; многие крестьяне занимались либо выращиванием, либо сбором растений, которые в различных дозах могли как лечить различные хвори, так и отправить на тот свет совершенно здорового человека. Нередки были случаи, когда люди умирали по будто бы необъяснимым причинам, но, к сожалению, в ту пору еще не имелось методов обнаружения ядов в организме, в частности недавно открытого мышьяка.
В 1672 году как гром среди ясного неба грянуло дело маркизы Мари-Мадлен де Бренвилье (1630–1672). Эта порочная, жадная и извращенная женщина представляла собой истинное исчадие ада. Надо сказать, что и судьба ей выпала незавидная. В семь лет ее изнасиловал слуга; мать умерла рано, и девочкой особо никто не занимался, а потому она по достижении возраста половой зрелости вступила в кровосмесительную связь с братом Антуаном. Отцу удалось выдать ее замуж за немолодого маркиза де Бренвилье, который также не отличался добродетелями, да еще и был неуемным транжирой. Естественно, Мари-Мадлен стремилась найти ему более достойную замену, а потому из рожденных в браке семерых детей четверо были зачаты отнюдь не ее законным супругом. Отец маркизы, выведенный из себя распутным поведением дочери, добился ареста и заключения в Бастилию одного из ее любовников, кавалера де Сен-Круа. В тюрьме судьба свела его с неким итальянцем-алхимиком, ознакомившим его с секретами изготовления ядов. Кавалеру со временем удалось выйти на свободу, и он сам занялся производством отравляющих веществ, применяя в качестве защитного средства стеклянную маску. Однажды в какой-то момент мужчина сделал неловкое движение, маска выскользнула у него из рук, разбилась, и он погиб от отравления ядовитыми парами. Полиция при обыске обнаружила целый ящик с пузырьками, содержавшими мышьяк, и документы, компрометировавшие маркизу де Бренвилье.
Таким образом, стало ясно, почему за некоторое время до этого события скончались отец маркизы и двое его братьев; преступница также пыталась отравить мужа, сестру и дочь, но эти предприятия не увенчались успехом. Она также имела обыкновение посылать пироги и паштеты с добавлением яда в дома призрения бедняков, поэтому трудно было установить, сколько человек погибло от рук этого чудовища. Во время расследования дела ее подвергли пыткам, но обнаружить никаких сообщников не удалось. Лиходейку приговорили к публичному покаянию перед собором Нотр-Дам, которое она и совершила, в балахоне смертницы, босая и с веревкой на шее. Как дворянку преступницу казнили через отсечение головы, но ей не отрубили руку, как полагалось за отцеубийство. После казни ее тело сожгли, и падкий на подобный зрелища народ бросился растаскивать золу костра, ибо, согласно поверью, прах преступника обладал чудодейственной силой.
Подозрительные смерти были нередки в Париже и в самых высших слоях общества. Известно, что именно за счет отравления относили внезапную смерть Генриэтты, герцогини Орлеанской (1670), министра иностранных дел Юга де Льонна и графа де Суассон, супруга известной нам Олимпии, приятельницы короля (1673). В июне 1675 года в возрасте 41 года внезапно с подозрительными симптомами скончался пышущий здоровьем герцог Савойский, Шарль-Эммануэль II, двоюродный брат Людовика ХIV. Он, к великому неудовольствию своей супруги, приютил двух опальных «мазаринеток», Марию Манчини и сбежавшую от мужа-деспота Гортензию, да к тому же поддерживал с ними слишком близкие отношения (это не считая нескольких других любовниц, от которых имел побочных детей). Неудивительно, что после ставшая после его смерти регентшей вдова[46] не стала проявлять чрезмерного рвения в выявлении истинных причин смерти не слишком верного мужа. Как оповещали власти исповедники собора Нотр-Дам, «с некоторых пор большинство тех, кто приходит к ним на исповедь, признаются, что отравили кого-то».
Тем не менее преступление маркизы де Бренвилье сочли выходящим из ряда вон делом рук одиночки, и на время эта тема не возбуждала более никакого любопытства досужей публики. Как это нередко бывает, начало следующему расследованию дела об отравлениях, зельях и ворожбе положил случай, явившийся, однако, прямым следствием реформирования парижской полиции.
Николя де Ларейни создал также обширную сеть осведомителей, оповещавших его о темных делишках парижского дна. 5 сентября 1677 года по доносу такого информатора была арестована шайка мошенников, которые под прикрытием поисков «философского камня» развили бурную деятельность по сбыту мышьяка и его соединений, а также фальшивой монеты, причем помимо мелкой сошки в руки полиции попал и богатый банкир Пьер Каделан. Через своих агентов в Марселе, Роттердаме и Венеции он совершал чрезвычайно подозрительные сделки. Некоторые лица в этой компании подпадали под сильное подозрение по поводу участия в отравлении герцога Савойского и, двумя годами позднее, в 1677 году, престарелого канцлера Франции, Этьена д’Алигра.
Эти аресты стали лишь началом длительной ужасной истории, которая потрясла всю Францию. Несколько месяцев спустя, опять-таки по доносу осведомителя, была арестована тучная краснолицая кумушка Мари Босс, сорока лет от роду. За обедом у приятельницы, предсказательницы и хиромантки Мари Вигурё, после обильных возлияний, она расхвасталась:
– Что за прекрасное ремесло! А какая клиентура! Ко мне только и ходят что герцогини, маркизы, принцы и владетельные сеньоры! Еще три отравления, и я завяжу с этим делом, деньжата есть!
Поделиться книгой: