Помоги проекту - поделись книгой:
Ночами бедную женщину терзали кошмары, что королева упрекает ее в безразличии короля к себе, приказывает ей тотчас же сесть в карету и уехать в Вожур с запретом появляться при дворе либо повелевает заключить ее в монастырь. Такова была жизнь любовницы короля, которой, безо всякого сомнения, завидовали все женщины королевства.
Дочь герцога де Мортемар
Пришла пора ознакомить читателя с предысторией Мадам де Монтеспан, ибо она сделалась любовницей короля в двадцать шесть лет, когда ее предшественнице, Луизе де Лавальер, уже утомившей Людовика своей пресной и слезливой любовью, исполнилось всего двадцать три года.
Франсуаза (таково было имя, данное ей при крещении), дочь Габриэля де Рошешуар, герцога де Мортемар и его супруги Дианы, родилась в поместье семьи в Пуату в октябре 1640 года. Она принадлежала к одной из старейших дворянских семей Франции: в ней слились два рода, причем фамилия Рошешуар впервые упоминается в 1018 году, а Мортемар – в 1094. Впоследствии фаворитка не раз поддразнивала короля, что ее семейство является более древним, нежели Бурбоны. Отец девушки сделал головокружительную карьеру при дворе, начав ее в четыре с половиной года (!) и продолжив при трех монархах, двух регентах и двух кардиналах – первых министрах. Дело в том, что король Генрих IV включил малыша в почетную свиту наследника престола, вместе с которым они все и воспитывались. Его жена-красавица была чрезвычайно набожна, разумна, добродетельна и состояла во фрейлинах Анны Австрийской. У супругов родилось четверо дочерей и сын, Луи-Виктор де Рошешуар, граф де Вивонн. Он сделал блестящую карьеру, поскольку был любимым товарищем по играм Людовика ХIV, когда тот был ребенком. Король сызмала ценил его добродушие, острый язык, и впоследствии граф остался единственным человеком, которого монарх называл просто «Вивонн», безо всякого титула. Из дочерей две посвятили себя религии, причем Мари Мадлен Габриэль[24], владевшая несколькими языками и обладавшая обширными познаниями, в течение более трех десятков лет была весьма уважаемой аббатиссой монастыря Фонтевро, пост, который до нее занимали исключительно особы королевской крови. Старшая сестра будущей фаворитки в возрасте 24 лет вышла замуж за графа де Тианжа, вроде бы поздновато для XVII века, когда не редкостью были четырнадцати- и пятнадцатилетние невесты.
Надо сказать, что с замужеством дочерей у герцогской четы дела обстояли неважно. Дело в том, что, невзирая на все дарованные почести и блестящее положение при дворе, семья была в долгах как в шелках, и дочери являли собой натуральных бесприданниц. Брат сумел вырваться из оков безденежья, женившись на чрезвычайно богатой невесте, принесшей ему в приданое 800 000 ливров. С девицами дело обстояло сложнее: родители претендовали на женихов с отличной родословной, но те отнюдь не жаждали вступать в брак с нищими аристократками. Так что и Франсуаза вышла замуж в 23 года, что в ту пору для невесты считалось возрастом перестарка.
Девочка провела детство в поместье родителей в провинции, на лоне природы, и в 13 лет поступила в монастырь, где получила довольно поверхностное образование. В возрасте 20 лет мадемуазель Франсуазу де Тонне-Шарант привезли в Париж, и по просьбе матери Анна Австрийская ввела ее в штат фрейлин молодой королевы Марии-Терезии. В юной девушке с ее ангельским личиком, золотистыми локонами, синими глазами и алым ротиком, среднего роста, но прекрасно сложенной, не было ничего вульгарного, она воплощала собой саму скромность и чистоту. Надо полагать, что поклонники были, но вот замужество в 23 года говорит само за себя (например, г-жа Рамбуйе, создательница самого главного салона прециозности, вышла замуж в 12 лет). Родители, в конце концов, подыскали ей жениха, которого сочли достойным руки своей замечательной дочери, маркиза Луи-Александра де Нуармутье. По утверждениям современников, уже не совсем юная дева испытывала нежные чувства к своему жениху, однако непредсказуемая судьба расстроила намечавшийся брак самым вероломным образом.
20 января 1663 года на выходе с бала, который устроил во дворце Тюильри герцог Орлеанский, принц де Шалэ и маркиз де Лафретт поссорились из-за какого-то пустяка. Противников поддержали их друзья и родственники, в частности на стороне де Шалэ выступил его зять, маркиз де Нуармутье. Ссоры вылилась в дуэль на заре в пригороде Парижа, в которой приняли участие восемь человек. Исходом дуэли стала смерть одного из соратников де Шалэ, Анри де Пардайана, маркиза д’Антена.
Дуэль вызвала великое неудовольствие короля по причине большого количества участников, принадлежавших к тому же к элите аристократии, но нарушивших его указы. Монарх призвал парламент Парижа к проявлению величайшей суровости в отношении провинившихся, и тот приговорил семерых, оставшихся в живых, к смертной казни через отсечение головы. Такая чрезвычайная жестокость была вполне объяснима еще тем фактом, что виновных к тому моменту и след простыл – тотчас же после дуэли они спешно бежали за границу. В частности, маркиз де Нуармутье подался в Португалию, где пятью годами спустя был убит в военных действиях против испанцев. Трудно сказать, что так молниеносно сблизило Франсуазу с братом погибшего, Луи-Анри де Пардайан де Гондреном, маркизом де Монтеспан, то ли ее сочувствие горю молодого человека, то ли его желание утешить потерявшую жениха красавицу, то ли боязнь упустить последний шанс и навеки остаться старой девой, но уже в феврале состоялось их бракосочетание. Маркиза впоследствии рассказывала забавную историю, связанную с венчанием: уже в церкви она заметила, что, по-видимому, из-за спешки забыли предусмотреть подушки, на которых молодым предстояло преклонить колени перед алтарем. Невеста срочно отрядила слугу в отчий дом, но посыльный, либо по неведению, либо по ошибке, принес подушки, на которых имели обыкновение располагаться домашние собачки. Так что мысли у новобрачной в ходе совершения церемонии были далеки от подобающего случаю осознания того, что браки совершаются на небесах.
Начало семейной жизни отнюдь не сулило молодоженам несказанного блаженства. Маркиз де Монтеспан, типичный гасконец, отпрыск древнего рода, происходившего, по утверждениям специалистов по генеалогии чуть ли не от испанских королей[25], был человеком необузданных страстей, мотом и картежником. Родители Франсуазы не могли дать ей приличного приданого: мать ее давно потребовала раздела имущества с супругом, а тот все свои деньги, также забираемые в долг, тратил на содержание любовницы, которая самым благопристойным образом состояла в браке с весьма высокопоставленным чиновником. Поэтому был составлен чрезвычайно сложный брачный контракт, согласно которому в приданое за невестой давались одни туманные надежды на будущее наследство ее родителей, а обеспечивать жизнь молодой четы обязывались родители жениха. Невзирая на близость герцогов Мортемар ко двору и почтенную родословную обоих родов, ни один из членов королевского семейства не счел нужным поставить свою подпись под контрактом. Виной тому был дядя жениха, архиепископ Санса, который после бурной молодости, уснащенной множеством галантных похождений, твердо вступил на тропу янсенизма, религиозного течения, считавшегося еретическим.
Маркиз де Монтеспан чувствовал себя в роли главы семейства не совсем в своей тарелке, ибо жена блистала в придворных балетах, а его присутствие при дворе, где на него не было возложено никаких обязанностей, являлось нежелательным по причине дяди-вольнодумца. Тем не менее он не собирался отказываться от светской жизни, в частности молодые стали регулярно посещать дом кузена маркиза, маршала д’Альбре, где действовал один из видных прециозных салонов Парижа.
С явлением прециозности в России знакомы немногие, в основном к их числу относятся специалисты по западноевропейской литературе. Но прециозность не ограничивалась одной лишь литературой, охватывая и другие сферы. Для определенного круга аристократов и стремившихся подражать им людей это был особый образ жизни и иная эстетика. Нравы при французском дворе первой половины ХVII века были весьма грубыми, и в Париже наиболее просвещенные аристократки завели салоны, которые посещали писатели[26] и лучшие умы того времени. Они выработали особую, утонченную манеру общения, поведения и языка, построенную вокруг поэзии и романов. Поскольку в салонах царили дамы, они перенесли эту манеру на самую близкую им сферу, область сердечных переживаний, при этом решительно отказавшись от чувственной любви. Прославляемая ими любовь была, как никогда, далека от низменных плотских желаний: чистая, утонченная, снабженная тысячью оттенков и подчинявшаяся определенному кодексу поведения. Кстати, к поэтам-прециозникам принадлежал уже упоминавшийся здесь Исаак Бенсерад, неутомимый сочинитель либретто придворных балетов на мифологические и аллегорические темы. Писатели же, типа Мадлен Скюдери (1607–1701) и Оноре д’Юрфе, брали либо сюжеты из истории Греции, Рима или Древнего Востока, до невозможности идеализируя реально существовавших персонажей, либо вообще помещали действие в вымышленной стране, где обитали целомудренные пастушки и сентиментальные пастушки или же аристократы с изысканными манерами. Чувства должны были развиваться в соответствии с определенными закономерностями. В романе «Клелия» (1654) писательница Скюдери дотошно описала «Карту страны Нежности», своего рода руководство для прециозных воздыхателей. На пути от зарождающейся дружбы до нежной признательности находится деревушка Любезные услуги; чтобы попасть в городок Нежное уважение, нужно пройти через стихотворные препятствия, коими уснащена долгая Дорога дружбы. Тому, кто собьется с дороги, грозит оказаться у Озера равнодушия. Тут же протекает река Сердечная склонность, впадающая в Опасное море, ну и тому подобное. Буквально следовать этому руководству было делом нелегким: поклонник Жюли де Рамбуйе, дочери хозяйки самого известного прециозного салона (известной под прециозным именем Артениса), добился разрешения вступить в брак с предметом своего обожания только после тринадцати лет ухаживаний. Популярность этой карты была настолько велика, что уже в том же 1654 году аббат д’Обинье составил «Карту страны Кокетства».
Сторонники течения прециозности разговаривали на особом вычурном языке, лишенном, по мнению его творцов, и малейшей тени вульгарности. Так, женская грудь именовалась «подушечками любви», кровать – «царством Морфея», книга – «немым наставником», глаголу «любить» соответствовало сложное выражение «иметь нежную страсть», даже констатация такого обыденного явления природы, как «идет дождь», заменялась высокопарным «падает третий элемент». Безобразная женщина была «красавицей, внушающей страх», солнце – «супругом природы», музыка – «раем для слуха». Лакея называли «нессесером»[27], поскольку его помощь всегда необходима. Самое главное – ничего прозаичного, обыденного, упаси бог, вульгарного! Как уже было сказано, сочинительство считалось занятием, недостойным аристократов, а потому прециозность находила свое выражение в салонной беседе, которая должна была быть блестящей, построенной по правилам игры, беспристрастной и чрезвычайно возвышенной – то есть утонченное жонглирование словами, беседа ради беседы.
Для полного соответствия идеалам прециозности поклонники этого модного течения бросились менять свои данные при крещении простецкие имена, почерпнутые из Святцев, такие как Жанна, Жюли, Мари, Жак, Франсуа и Николя, на более звучные: Дорализа, Клеокрита, Лизимена, Клеодамас, Органт, Герминий. Сама Мадлен Скюдери решилась замахнуться на большее, выведя себя в одном из своих романов под именем Сафо. Над этим явлением от души посмеялся Мольер в своей комедии-балете «Смешные жеманницы», и весьма печально, что ныне мы неспособны полностью оценить всю тонкость его замысла.
Дабы полностью приобщиться к этому передовому течению и не прослыть отсталой, Франсуаза решилась сменить свое совершенно заурядное имя на изысканное Атенаист, со временем превратившееся в Атенаис, под каковым и вошла в историю. Она продолжала блистать при дворе, невзирая на тяготы семейной жизни. 17 ноября 1663 года состоялось крещение ее дочери Мари-Кристины (впоследствии девочка умерла в возрасте 12 лет, как писали современники, «от тоски по матери»), но уже через неделю Атенаис танцевала в очередном балете бок о бок с королем. Тем временем ее муж все больше влезал в долги и, невзирая на личную храбрость и огромное стремление, без особого успеха пытался сделать карьеру в армии. Особо неудачным стало его участие в кампании по завоеванию Алжира, кончившейся совершенным провалом.
Жена давно поняла, что полагаться на этого неуправляемого человека она более не может, и принялась самостоятельно строить свою карьеру при дворе. С замужеством Атенаис потеряла место фрейлины Анны Австрийской, так что все пришлось начинать с самого начала. Ее сестра, в замужестве графиня де Тианж, ввела ее в круг людей, вращавшихся вокруг герцогов Орлеанских. Известно, что месье к женщинам был равнодушен: уже упоминавшаяся выше принцесса Монако, за которой с легкой руки г-жи де Севинье за ее натиск в любовных делах закрепилось прозвище «Поток», держала пари, что соблазнит брата короля, – и проиграла. Но Филипп Орлеанский был ценителем остроумного разговора, приятной беседы – и Мадам де Монтеспан сумела очаровать его. Поначалу острый язычок Атенаис раздражал короля, но месье неизменно возражал брату:
– Она умна, она забавляет меня!
Зимой 1663–1664 года основной интригой при дворе было формирование штата королевы Марии-Терезии, которому надлежало состоять из двух принцесс, двух герцогинь и двух маркиз или графинь. Месье замолвил словечко за Атенаис, и теперь при отходе молодой королевы ко сну она развлекала это высокопоставленное общество остроумным изложением событий прошедшего дня, придворных сплетен и язвительных характеристик. При этом молодая женщина проявляла чрезвычайную мудрость суждений, благонравие, приверженность религии и имела обыкновение говорить о мадемуазель де Лавальер:
– Если бы меня постигло подобное несчастье, я бы укрылась на весь остаток жизни в монастыре!
Но хитрая Монтеспан сумела подружиться и с фавориткой, часто навещая вечера в ее особняке Брион, на которых появлялся король. Мадемуазель де Лавальер по наивности принимала все слова Атенаис за чистую монету и не подозревала о грозящей ей опасности, будучи уверенной в прочности привязанности возлюбленного. Одна из современниц писала, что если для оживления своего салона Луизе и следовало бы привлечь какую-то неглупую и остроумную женщину, эта особа не должна была бы быть столь красивой.
Тем временем семейная жизнь с гасконцем явно катилась под откос. Ее не скрепило даже рождение сына Луи-Антуана 5 сентября 1665 года. Однако же в 1666 году король стал находить общество язвительной Монтеспан приятным. Но праздновать победу Атенаис было еще рановато. Муж набрал столько долгов, что практически оказался банкротом, а потому оставаться в Париже ему было не с руки. Он решил уехать в родовой замок родителей, герцогов д’Антен, в Гиени и забрать с собой жену с детьми. Глава семейства даже не мог представить себе, что Атенаис воспротивится, но он недооценил ум свой супруги. Та не стала пререкаться с ним, а обратилась за заступничеством к герцогу Орлеанскому. Тот призвал к себе слишком ретивого мужа и вежливо заявил ему:
– Сударь, я прошу вас о любезности, но необходимо оказать ее мне, в противном случае я буду чрезвычайно огорчен.
Мог ли маркиз де Монтеспан отказать второму лицу в королевстве в этой просьбе? В конце ноября он отбыл в родовое поместье, напоследок заставив супругу заложить ее роскошные бриллиантовые серьги-жирандоли. Та провела всю зиму 1666–1667 года в увеселениях сначала во дворце Сен-Жермен, затем в Версале. Балы, маскарады и игры были ненадолго прерваны 2 января 1667 года, когда королева родила четвертого ребенка, девочку, окрещенную именем матери, Мария-Терезия.
Общество Атенаис все больше и больше привлекало к себе короля. Ему уже приелась своим однообразием нежная привязанность Луизы де Лавальер, которая не могла придать остроты угасавшим чувствам. Меж тем Атенаис, которую известная своим благочестием мать воспитала в строгих правилах, начала осознавать, что Людовика привлекает не только ее ум и он отнюдь не собирается ограничиваться всего лишь духовным общением. Молодая женщина встревожилась, но поддержки ей искать было не у кого: мать умерла в 1666 году, а отец давно сожительствовал с чужой женой, влезая ради нее во все новые долги. До сих пор Атенаис хранила верность мужу и успешно отваживала всех поклонников, которых при ее красоте у Мадам де Монтеспан было немало. Современники уверяют, что поначалу она не собиралась уступать и королю, но хотела главенствовать над ним духовно, держать на расстоянии, пробуждать в нем влечение, но не сдаваться. Однако вряд ли можно было долго удерживать на расстоянии такую уже сформировавшуюся личность, как самодержавный властитель Людовик ХIV.
Тем временем шли приготовления к войне с Испанией. Здесь, не пускаясь в юридические тонкости законов тех времен, следует напомнить о том, что согласно брачному контракту между Людовиком ХIV и испанской инфантой Марией-Терезией та отказывалась от своих наследственных прав на корону, в возмещение которых ее отец, король Филипп IV, обязывался выплатить за дочерью приданое в сумме 500 000 экю золотом. Естественно, король-отец, финансовые дела которого обстояли весьма неважно, своих обязательств не выполнил. После его смерти Людовик, которого прямо-таки распирало желание войти в анналы истории королем, покрывшим себя славой завоевателя, предъявил права на целый ряд земель, находившихся под властью испанской короны (опять-таки, напоминаем, что часть их в ту пору находилась на территории испанских Нидерландов).
Слухи о предстоящей кампании будто на крыльях вещей птицы достигли замка, где изнывал от вынужденного бездействия господин де Монтеспан. Маркиз немедленно явился в Париж, влекомый единственным благородным побуждением набрать еще долгов для экипировки своего отряда с расчетом принять участие в военных действиях на пиренейской границе. Историки уверяют, что Атенаис умоляла мужа забрать ее с собой в провинцию подальше от греховных соблазнов двора, но тот и слушать жену не стал – он уже предвкушал все радости походной жизни и общества истинных рубак.
Итак, муж Атенаис отбыл на театр военных действий, а в мае в поход двинулась королевская армия, отягощенная вереницами карет с прекрасными дамами (король поставил условием, чтобы королева присоединилась к нему несколько позже, дабы со всей помпой въезжать в города, покоренные супругом), их челядью, посудой, парадными туалетами и т. п.). Луизе де Лавальер ввиду ее четвертой пятимесячной беременности было велено остаться в Версале. Маркиза де Монтеспан как фрейлина королевы была вынуждена сопровождать свою госпожу.
Битва за Людовика
Луиза сама чувствовала, что, достигнув высшей точки своего фавора, она теперь без остановки покатится по дороге вниз. Молодая женщина опасалась, что отец не узаконит будущего ребенка как Марианну. Отсюда вполне понятен ее поступок женщины, движимой отчаянием в попытке вернуть утраченную любовь.
7 июня окружение Марии-Терезии пришло в величайшее волнение: Луиза де Лавальер осмелилась покинуть Версаль и присоединиться к свите королевы. Дамы расценили это как величайшую наглость. После окончания утренней мессы де Лавальер подошла к королеве, но та проявила по отношению к ней полное безразличие, села в карету и приказала своему метрдотелю не обслуживать фаворитку за столом (правда, умудренный опытом служака, предвидя неудовольствие короля, тайно накормил фаворитку и двух ее сопровождающих). В карете Марии-Терезии основным занятием дам стало перемывание косточек фаворитке. Тон задавала Мадам де Монтеспан:
– Меня восхищает ее дерзость: осмелиться явиться перед королевой, прибыть с такой скоростью, не зная, будет ли это сочтено ею уместным. Король наверняка не велел ей приезжать. Господь храни меня от того, чтобы стать любовницей короля! Но если бы я была ею, сгорела бы от стыда перед королевой.
На другой день, когда кортеж королевы направлялся в Авень навстречу королю, де Лавальер обогнала его, пустившись напрямую по полям. Король весьма прохладно отнесся к появлению Луизы, но понял этот отчаянный жест во спасение угасающей любви и на другой день пригласил ее сесть в карету королевы и ужинать за своим столом. Все его мысли были направлены на завоевание несравненной Атенаис. Судя по воспоминаниям современников, где-то между 9 и 14 июня в лагере под городом Авень Мадам де Монтеспан сдалась.
Придворные быстро заметили, что общение короля с Атенаис помогло Людовику сбросить с себя остатки робости, следы которой все еще проявлялись в его общении с женщинами. Ему иногда случалось неловко лепетать в обществе прелестниц, искушенных в искусстве кокетства, король предпочитал вести беседы на любовные темы, либо удалившись в проемы окон, либо прячась в тени боскетов, дабы скрыть румянец, выступавший на щеках. Общение с Монтеспан избавило его от этого недостатка. Он теперь не знал никаких стеснений в обхождении с женщинами и совершенно перестал церемониться с Луизой, которая 3 октября 1667 года родила сына Луи, впоследствии узаконенного под именем графа де Вермандуа. Как всегда, роды проходили в обстановке глубокой секретности, ребенок тотчас же был отдан под опеку преданной четы Кольбер, а в покоях фаворитки вскоре на поздний ужин собрались гости.
Тем временем города, осажденные королевской армией, сдавались без особого сопротивления. Король выступал в авангарде своих мушкетеров. Как-то при пушечном обстреле были убиты его паж и две запасные лошади; однажды шальная пуля оторвала каблук его сапога, но, по свидетельству историка Пелиссона, «монаршую особу это ничуть не взволновало, он даже не повернул головы». Людовик вел себя настолько бесшабашно, что маршал Тюренн пригрозил покинуть армию, если тот «не перестанет разъезжать на своем белом скакуне, с белым плюмажем, как будто нарочно выставляя себя напоказ». Сдавшиеся после незначительного сопротивления города встречали королевскую чету колокольным звоном и хлебом-солью. 2 мая 1668 года в Экс-ла-Шапель был подписан мир, по которому Франция получила часть земель, на которые претендовала. Кстати, за проявленную доблесть в этой войне брат Луизы получил чин бригадира.
Во время кампании маркиз де Монтеспан проявил себя храбрым воином во время незначительных стычек на южной границе под Русильоном. Он явился туда с подразделением из 80 человек, отлично обученных и экипированных. По представлению военного министра Лувуа король включил подразделение де Монтеспана в полк Генерального комиссара, расквартированный на зиму в Руссильоне, и пообещал маркизу звание полковника. В подобной обстановке Монтеспан чувствовал себя как рыба в воде, отпадала необходимость пресмыкаться на дворцовом паркете, но можно было вовсю наслаждаться обществом боевых друзей, карточной игрой и любовью крепких деревенских девок.
Когда военные действия стихли, Монтеспан завел интрижку с некой легкомысленной девицей, подговорил ее сбежать из дому и спрятал в своем подразделении, переодев юношей. Тем не менее в Перпиньяне один из родственников узнал пропавшую, когда та в новом обличье передвигалась в сопровождении лакея маркиза. Родственник немедленно подал жалобу помощнику бальи города, который постановил упечь девицу в тюрьму и известить ее мать, дабы она возвратила дочь в отчий дом. Взбешенный Монтеспан устроил скандал у магистрата, осыпая его ругательствами и призывая на его голову самые страшные кары. Однако помощник бальи не уступал и согласился освободить девицу только под опеку матери. Получив свободу, ветреница немедленно сбежала к своему капитану, но тот быстро пресытился этой красоткой и пристроил ее в услужение к какой-то даме в Перпиньяне, щедро отвалив ей смехотворное приданое в двадцать пистолей.
По наущению маркиза его подчиненные отомстили помощнику бальи, ворвавшись в его дом со шпагами и пистолетами, вышвырнули его на улицу, избили и принялись оскорблять тех, кто осмелился прийти ему на помощь. Пострадавший подал жалобу в высший совет Русильона, но дело замяли. В самом начале 1668 года военные действия на южной границе были окончательно прекращены, и маркиз возвратился в Париж.
В Париже его не ждало ничего хорошего, поскольку в попытке умиротворить кредиторов ему пришлось обратиться к ростовщикам, заламывавшим совершенно безбожные проценты. Мадам де Монтеспан еще раз осознала, что за будущее сулит ей жизнь с таким человеком, и если ее еще и терзали какие-то угрызения совести по поводу совершаемого ею греха, от них вскоре не осталось и следа. Она поняла все выгоды открывавшегося перед ней положения фаворитки и решила как можно скорее занять его и как можно дольше удерживать за собой. Считают, что именно с этого времени она стала постоянной клиенткой ворожей, гадалок, колдуний и торговцев зельями. Как и большинство знатных и состоятельных дам того времени, уже осенью 1667 года или зимой 1668-го она тайно навещала знаменитую колдунью Катрин Вуазен. Однако вскоре магическая сила этой женщины показалась Атенаис недостаточной. Более убедительное впечатление произвела на нее деятельность Адама Куре дю Дюбюиссона, бывшего торговца шерстью из Нормандии, который счел более доходным занятием надувательство в области магии и колдовства, а также Франсуа Мариэтта, священника из прихода Св. Северина, служившего кощунственные «черные» мессы. Мадам де Монтеспан прибегла к услугам этих двух лиц весьма сомнительного толка, которые неоднократно совершали свои святотатственные действия с начала 1668 года во дворце Сен-Жермен в покоях сестры Атенаис, графини де Тианж. Сестры не были единственными знатными дамами, которые верили в силу заклинаний Дюбюиссона и Мариэтта, многие другие также мечтали приворожить короля; слава этих мошенников колдовских дел столь быстро распространилась в высших кругах Парижа, что Катрин Вуазен, убоявшись конкуренции со стороны этих пройдох, донесла на них.
29 июня 1668 года обоих засадили в каталажку и завели на них дело о кощунстве и святотатстве. Оба обвиняемых не стали запираться. Дюбюиссон признал, что «были знатные дамы, доводившее дело до того, чтобы заключить договор с дьяволом, подписанный собственной кровью, дабы устранить мадемуазель Лавальер от короля, чтобы занять ее место, поговаривали даже о том, чтобы дать оной Лавальер яд». Мариэтт также признал, что служил черные мессы, возлагая Евангелие на голову маркизы де Монтеспан и некоторых других знатных особ.
Дело по завершении расследования передали в суд, где судьями служили родственник Мариэтта и отец жены брата Атенаис де Монтеспан. Дюбюиссона приговорили к каторге на галерах, Мариэтта – к заключению в тюрьме Сен-Лазар. Однако вопрос об участии вельможных дам в кощунственных ритуалах втихомолку замяли.
18 июля 1668 года по случаю победы в войне в Версале был устроен грандиозный праздник, посвященный Мадам де Монтеспан. В нем приняли участие три тысячи человек, и роскошь этих увеселений превзошла все, виденное ранее.
4 августа королева родила пятого ребенка, сына Филиппа, получившего титул герцога Анжуйского (мальчику было суждено скончаться в возрасте трех лет), а вскоре признаки беременности почувствовала Мадам де Монтеспан и впала в такое отчаяние, что это даже оказало пагубное воздействие на ее красоту. Она похудела и настолько изменилась, что кое-кто даже перестал ее узнавать. Нечего было и помышлять о том, чтобы признаться мужу в этой беременности, так что Атенаис приняла все меры по сокрытию своего положения, запустив новую моду, скрывавшую увеличенный живот. Роды прошли в такой тайне, что до сих пор историкам неизвестно, какого пола было это дитя, появившееся на свет в марте 1669 года и скончавшееся в 1672 году.
Родственники по-разному восприняли фавор, выпавший на долю Атенаис. Престарелый герцог де Мортемар (ему стукнуло 69 лет), всю жизнь изменявший своей добродетельной супруге, недовольно брюзжал. Брат Атенаис, пользовавшийся редкой благосклонностью короля, тем не менее сохранил остатки дворянской чести и 1 сентября 1668 года отказался от наследственного права на обязанности первого камергера, которые исполнял его отец. Людовик постарался ублажить Мортемаров. Уже 12 января 1669 года он сделал герцога губернатором Парижа и Иль-де-Франса, каковая должность освободилась после смерти герцога д’Омаля, и позволил ему уйти в отставку от исполнения всех прочих обязанностей, для которых тот считал себя слишком старым. В марте граф Вивонн получил пост генерала галер, что делало его практически командующим всеми военно-морскими силами Франции в Средиземном море. Король подарил ему полмиллиона ливров, чтобы он смог откупиться от своего предшественника на этом посту, маркиза де Креки, и прибавил к этому еще 300 тысяч ливров для хотя бы частичного покрытия долгов семьи, достигавших в ту пору поистине астрономической суммы 170 000 ливров. Естественно, после такой щедрости, проявленной королем, ни отец, ни брат Атенаис и пискнуть не смели.
Вскоре молва о существовании новой любовницы пошла и в народ. Примечателен случай, имевший место с фавориткой у одного торговца. Сделав покупки, Мадам де Монтеспан не пожелала загромождать ими свою карету и попросила лавочника доставить их ей на дом. Для верности маркиза спросила у купца, знает ли тот ее, на что он с готовностью выпалил:
– Да, Мадам, я имею честь знать вас, разве не вы купили должность мадемуазель де Лавальер[28]?
У Атенаис не было никаких сомнений относительно отношения плебеев к занимаемому ею положению. Однажды она присутствовала на военном смотре, и когда мимо шествовал полк немецких наемников, те во всю глотку завопили:
– Königs Hure, Hure[29]!
Когда вечером король спросил ее о впечатлении от смотра, она ответила:
– Просто прекрасное, только вот немцы по простодушию называют все своими именами, а потому мне потребовалось объяснение того, что они там кричали.
Наконец, слухи об истинном положении жены дошли и до маркиза де Монтеспана. Как это ни покажется странным, этот дворянин, скопище всех человеческих пороков, придавал огромное значение сохранности своей супружеской чести и вовсе не придерживался того мнения, что делить свою супругу с Юпитером[30] есть величайшая и почетнейшая привилегия. Он носился по Парижу, призывая громы и молнии на голову венценосного соблазнителя, запятнавшего верность жены, и осыпая его самыми отборными проклятиями. Как-то он даже заявился к великой мадемуазель, которой приходился дальним родственником, и разразился гневной речью, которую собирался произнести на аудиенции у короля, с требованием возвратить жену в домашний очаг. Эта филиппика была построена на многочисленных примерах из Библии, включая царя Давида и царицу Савскую. Великая мадемуазель попыталась довести до сознания оскорбленного супруга все безумие этой затеи, но безуспешно, маркиз продолжал изливать свою ярость на всех углах.
В конце концов, король приказал арестовать ревнивого мужа и заключить в тюрьму, куда тот вытребовал двух нотариусов и отозвал генеральную доверенность, выданную Атенаис на управление делами семьи перед его отъездом на военные действия. Через пару недель, видя, что заключенный не одумался, Людовик приказал ему удалиться в изгнание на земли его отца в Гаскони.
Маркиз повиновался королевской воле и по прибытии в замок Бонфон приказал открыть дверь главного входа, ибо, как заявил он, трясясь от распиравшего его гнева, «мои рога слишком высоки, чтобы проходить через малую дверь». Затем он созвал весь штат замка во главе с управляющим, друзей, соседей, объявил им со слезами на глазах о кончине его дорогой возлюбленной супруги и приказал отслужить поминальную мессу по ней в деревенской церкви. Он также обтянул карету траурным крепом, установил на ней оленьи рога и разъезжал по всей округе, приводя в восторг местное население.
Сумерки любви
Луиза де Лавальер тщетно пыталась вернуть любовь короля. Обычно рассказывают историю, якобы имевшую место в замке Шамбор, где пребывал во время одного из обычных путешествий двор. На стекле одной из комнат король Франциск Первый некогда повелел выгравировать следующее двустишие:
Луиза будто бы показала это изречение королю, заметив, что непостоянство не всегда свойственно лишь одному полу. Раздраженный Людовик приказал заменить стекло чистым. Подобно многим мужчинам, он не переносил сцен разрыва и не решался дать прискучившей любовнице окончательную отставку. Луиза же цеплялась за возлюбленного, надеясь на возвращение былой страсти и, втайне, даже на раскаяние короля. Людовик не порвал плотских отношений с ней окончательно и иногда осчастливливал ее, в особенности во время беременностей соперницы.
Так что в течение еще четырех лет, с 1667 по 1671 год, король появлялся в обществе с тремя дамами: королевой, Луизой де Лавальер и маркизой де Монтеспан, причем иногда к ним добавлялись предметы его быстротекущих увлечений – многие придворные дамы не теряли надежды сместить Атенаис и занять ее место. Один из придворных весьма остроумно назвал этих дам, удостоившихся чести быть замеченными королем, «перекладными лошадьми с почтовой станции, на которых садишься всего лишь один раз и больше они уже не попадаются вам на глаза». Обычно приводят в качестве примера записную кокетку, принцессу де Субиз, которой иногда оказывал знаки внимания король. Некий господин Легран 6 декабря 1669 года, увидев короля на балконе в обществе Луизы де Лавальер, Атенаис де Монтеспан и Анны де Субиз, во всеуслышание провозгласил: «Вот вам время прошедшее, настоящее и будущее». Король называл этих спутниц нейтрально «дамами».
Таким образом, при французском дворе, претендовавшем на звание самого культурного в Европе, существовал самый натуральный гарем. Покои фавориток располагались рядом друг с другом, дамы принимали пищу бок о бок за одним столом, участвовали в совместных застольях. Например, во дворце Сен-Жермен-Ан-Лэ эти покои объединяла общая терраса, облагороженная вольерами с птичками, растениями, фонтанчиками; в 1669 году фаворитки заключили совместный договор на четыре тысячи ливров с архитектором короля Жаном Маро на изготовление четырех гротов на террасе, «двух для означенной герцогини де Лавальер и двух для Мадам де Монтеспан».
Как уже говорилось выше, Луиза не обладала качествами, необходимыми для фаворитки, она не сумела создать себе опору в виде либо родни, либо преданных ей друзей, насадить либо преданных ей людей, либо осведомителей при могущественных особах. Молодая женщина никогда ничего не просила для себя, но, потеряв фавор, принялась просить за всех, обращавшихся к ней, в результате чего существенные привилегии получили люди из ее обслуги, воспользовавшиеся простодушием своей хозяйки.
Впрочем, Людовик оказал ей и последнюю милость, решив в феврале 1669 года узаконить мальчика, рожденного Луизой 3 октября 1667 года. Маленькому Луи даровали титул графа де Вермандуа и вскоре присвоили звание адмирала Франции, освободившееся после гибели герцога де Бофора.
Не видимые миру слезы
Но не стоит думать, что этот гарем благоденствовал в полном мире и согласии. Женщины часто ссорились и устраивали сцены королю, в особенности когда обнаруживалась беременность другой. Широко известна история с «чудодейственными румянами», которые Луиза начала применять в попытке вернуть потерянного любовника. Атенаис также пожелала воспользоваться ими и попросила короля употребить свою власть, дабы баночка досталась ей. Луиза хорошо знала, кому предназначались румяна, и взамен потребовала возвращения благосклонности любовника. Тот был вынужден пойти на это; вскоре Атенаис заметила пополневший стан соперницы и закатила Людовику скандал. Тот пообещал загладить свою вину и выдать Луизу замуж за уже известного нам маркиза де Пегилена. Пегилен же, завзятый распутник, во всеуслышание заявил, что если он и вздумает когда-нибудь жениться, то главным для него является добродетель невесты, которая непременно должна быть девственницей. Если на ее репутации будет хоть малейшее пятнышко, он откажется от этой барышни.
Тем не менее Атенаис использовала любую возможность, чтобы втоптать свою соперницу в грязь. Она заставляла ее исполнять обязанности камеристки, льстиво заверяя, что никто не умеет так наложить окончательные штрихи на ее прическу и туалет, как Луиза. И та безропотно соглашалась на эти унижения. Король обычно возвращался с охоты к Луизе, снимал у нее сапоги, переодевался, менял парик, его обсыпали пудрой, после чего он отправлялся к Монтеспан. Известен тот случай, когда Луиза пролепетала что-то относительно ее желания провести время с королем, Луи же швырнул ей в руки ее маленького спаниеля и заявил:
– Держите, Мадам, вот ваш компаньон, вам этого будет довольно!
Луиза жила настолько всецело захваченная своим чувством к Людовику, что в пору расцвета их любви ей было достаточно одного его общества. Она не испытывала никакой тяги к светской жизни, и, будучи без остатка поглощенной своим увлечением, пренебрегала всем остальным и не сумела обзавестись кружком близких друзей. Теперь брошенная женщина обнаружила, что осталась совершенно одна, вокруг не нашлось ни единой сочувствовавшей ей души, к тому же она еще была вынуждена играть роль прикрытия для новой связи любимого человека. Трудно сказать, действительно ли Луиза сама сочинила этот сонет, приписываемый ее перу, но настроение покинутой женщины передано исключительно верно:
Неизвестно, сколько еще длилась бы эта полукомедия-полутрагедия, если бы у Луизы не произошел глубокий духовный кризис. Причиной его стало некое тяжелое заболевание, поразившее ее где-то в конце марта – начале апреля 1670 года. Что это было, доподлинно неизвестно, но у нее произошел выкидыш, и из-за его последствий она оказалась при смерти. Вообще, эта история возбуждает определенные подозрения. Известно, как ненавидела маркиза де Монтеспан Луизу. Безусловно, больше всего ее злил тот факт, что в 1667 и 1669 году король узаконил дочь и сына, рожденных Луизой. Теперь соперница вновь была беременна, она явно могла рассчитывать на то, что и этот ребенок обретет все права законного. А вот Атенаис надеяться было не на что. Появившегося у нее в 1669 году ребенка прятали так, что о его существовании и истинном местонахождении не было ничего доподлинно известно никому при дворе. В конце марта 1670 года она родила сына, немедленно помещенного за семь замков, но какая судьба ожидает его? Маркиз де Монтеспан мог в любой момент затребовать детей себе. Никаких надежд на узаконение этих детей и быть не могло. Уже упоминалось о том, сколь регулярно прибегала Мадам де Монтеспан к услугам поставщиков всяких подозрительных средств. А не могла ли она опоить соперницу каким-то зельем, могущим вызвать выкидыш и не допустить появления на свет еще одного претендента на отеческую любовь короля в ущерб ее детям, будущее которых было совершенно туманным?
Как бы то ни было, Луизе удалось выжить, но она перенесла глубокое потрясение: оказаться у врат смерти в состоянии женщины, погрязшей во грехе! Молодая женщина стала пересматривать свое отношение к жизни и приняла твердое решение вступить на путь искупления не только своих грехов, но и грехов окружавших ее людей.
Возможно, этому решению добавила твердости внезапная смерть герцогини Орлеанской, принцессы Генриэтты.
Кончина или убийство?
В конце апреля 1670 года король вместе со всем двором направился во Фландрию, дабы посетить завоеванные города. Едва оправившаяся от болезни Луиза была вынуждена выехать вместе с королевской четой, супругами Орлеанскими, великой мадемуазель и двумя придворными дамами в специально выписанной из Венеции, украшенной зеркалами карете на 8 персон. Лили нескончаемые дожди, поистине, разверзлись хляби небесные, карета регулярно увязала в грязи, однажды ночевать пришлось в амбаре, расположившись на полу на подстилках из сена. Дамы пытались роптать, но король не обращал на эти жалобы ни малейшего внимания. Ведь на самом деле эта поездка служила прикрытием для поездки в Англию герцогини Орлеанской, принцессы Генриэтты, с тайным дипломатическим поручением по заключению союзнического договора между обоими королевствами. Тут следует упомянуть, что в ту пору отношения между Францией, Англией и Нидерландами были весьма непростыми, ибо последнее, небольшое государство, было самым технически передовым и вело огромную международную торговлю, сильно подрывавшую интересы английских купцов. Вопросы военного и торгового превосходства сильно переплетались также с религиозными интересами одной католической и двух протестантских стран. Разумеется, текст договора в полной секретности готовили опытные дипломаты, но замаскировать акт его подписания поручили герцогине Орлеанской.
В Дюнкерке Генриэтта как будто бы невзначай выразила пожелание обнять давно не виденного брата. 26 мая она прибыла в Дувр, где ее ожидал брат и целая вереница увеселений. Неисправимый донжуан, Карл II немедленно положил глаз на одну из фрейлин сестры, пикантную брюнетку Луизу де Керуаль (1649–1734), принадлежавшую к одной из родовитейших дворянских семей Бретани. Карл, в денежных вопросах полностью связанный по рукам и ногам английским парламентом, из-за богатого приданого женился на португальской принцессе, но продолжал вовсю развлекаться на стороне.
1 июня был подписан секретный Дуврский договор, согласно которому Карл обязывался оказать свояку помощь в борьбе против голландцев, предоставив в его распоряжение 6000 солдат и 50 кораблей; в свою очередь, Людовик ХIV обеспечивал ежегодную субсидию в сумме 3 миллионов ливров и помощь в том случае, если его желание перейти в католическую веру натолкнется на противодействие парламента. Перед отплытием сестры 12 июня Карл поинтересовался, не может ли она оставить ему свою фрейлину Луизу де Керуаль. Этот вопрос весьма удивил герцогиню Орлеанскую, которая напомнила брату, что юная дева не является ее собственностью и вольна сама распоряжаться своей судьбой.
18 июня Генриэтта возвратилась в Сен-Жерменский дворец, исполненная гордости за столь успешное выполнение тайной дипломатической миссии, Однако муж встретил ее более чем недружелюбно. Он все никак не мог простить ей изгнания шевалье де Лоррена и 28 июня, по свидетельству современников, «прогнал ее из своей комнаты, осыпая упреками, угрозами и проклятиями». Уже несколько дней герцогиня чувствовала себя плохо, испытывая боли в боку. 29 июня между пятью и шестью часами вечера она попросила пить, и ей подали стакан холодной цикорной воды. Молодую женщину тотчас же пронзила острая колика, и она воскликнула:
– Ах! Какая боль! Меня отравили!
После девятичасовой агонии 30 июня 1670 года герцогиня Орлеанская скончалась в страшных мучениях. До сих остается открытым вопрос, что стало причиной этой скоропостижной смерти в возрасте всего 26 лет. Немедленно проведенное по указу короля вскрытие в присутствии нескольких докторов показало наличие нескольких заболеваний, от туберкулеза до перитонита, их обострению в немалой степени способствовали восемь беременностей, которые перенесла принцесса. Официальное заключение назвало причиной смерти «разлитие желчи». Дабы умиротворить Карла II и избежать дипломатического разрыва с Англией, были устроены необыкновенно пышные похороны, а двору приказано соблюдать глубокий траур. Муж Генриэтты отнесся к ее кончине совершенно безучастно и с увлечением занялся разработкой фасона траурных одеяний для своей малой дочери и гостившей у его покойной жены племянницы, будущей королевы Англии Анны, – миниатюрных копий придворных туалетов, подобающих печальному случаю, со шлейфами из пурпурного бархата.
Тем не менее толки о возможном отравлении не утихали, причем вдохновителем называли многих лиц, от собственного мужа до его «милашек», ненавидевших принцессу, в особенности шевалье де Лоррена. О Генриэтте много горевали, ибо с ее кончиной, по мнению изрядного числа современников, двор потерял свое лучшее украшение, поскольку королева Мария-Терезия была не в состоянии заменить ее даже в самой малой степени.
Со смертью принцессы у Франции была утрачена важная неофициальная прямая связь с Карлом II, чрезвычайно любившим сестру. Но Людовик, которому Генриэтта по возвращении дала подробнейший отчет о своей поездке, немедленно нашел мудрый выход: он отправил в Англию в качестве агента влияния прекрасную фрейлину Луизу де Керуаль.
«Верность всегда и повсюду»
Так звучал девиз старинного, но ничем особо не отличившегося бретонского дворянского рода де Керуаль. Последний отпрыск мужского пола этой семьи умер совсем молодым от последствий тяжелых ранений, полученных на военной службе, но в историю Франции было суждено войти его сестре Луизе-Рене де Керуаль (1649–1734), весьма своеобразным образом оказавшей значительные услуги своему отечеству.
Она родилась в поместье родителей в Бретани, недалеко от Бреста, семья была небогата, и Луиза вместе с младшей сестрой Генриэттой-Морисетт воспитывались в весьма непритязательных условиях. Девушка получила довольно-таки поверхностное образование в монастыре урсулинок, где монашествовала ее тетка, и с тревогой гадала, что сулит ей будущее. Выбор у девицы из семьи провинциального дворянина был невелик: если не удастся выйти замуж, придется постричься в монахини. Да и замужество вряд ли принесет с собой какие-то радости: прозябание в бретонском захолустье было монотонным и прескучным, а самым ярким воспоминанием родителей в жизни было то, как они дали приют на одну ночь изгнанной из Англии королеве Генриэтте, жене обезглавленного Карла I. Готовившаяся к жизни провинциальной помещицы Луиза была практична, терпелива и в меру набожна. Когда ей исполнилось восемнадцать лет, родители начали вывозить в свет в салоны города Брест, надеясь, что она сумеет подцепить там жениха.
Все изменилось, когда на красивую девушку обратил внимание прибывший в Брест суперинтендант флота герцог де Бофор, внук короля Генриха IV и его любовницы Габриэль д’Эстре, кузен короля. Оказалось также, что барышня приятна в обращении и умеет вести светскую беседу. Кое-кто из историков считает, что герцог содействовал ее назначению во фрейлины жены брата короля, герцога Орлеанского, поскольку планировал подсунуть этот «свежачок» Людовику ХIV, к тому времени уже порядком уставшему от Луизы де Лавальер. Однако вряд ли красота Луизы была в духе того времени: каштановые волосы и карие глаза никак не могли составить конкуренцию прелестям златокудрых голубоглазых дам. Кроме того, уже стало ясно, что король пал жертвой чар несравненной маркизы де Монтеспан.
Во всяком случае, Луизу включили в штат Мадам (будто бы ее кандидатуру поддержала вдовствующая английская королева-мать, которой некогда предоставил кров сьёр де Керуаль) с жалованьем 150 ливров в год, и тетка отвезла ее в Париж. Своим сдержанным мягким характером девушка заслужила дружеское расположение новой покровительницы. Вокруг мадемуазель де Керуаль начали было увиваться поклонники, но она проявила завидную стойкость и не поддалась соблазнам двора. Не смогла Луиза устоять лишь перед одним пороком: уже тогда она пристрастилась к игре в карты и страдала от этой зависимости всю жизнь, бесконечно набирая новые долги. В то же время девушка познакомилась с изнанкой жизни двора, с бесконечными интригами, кишевшими вокруг Генриэтты Орлеанской, с любовными романами и невиданной распущенностью короля, ухитрявшегося сожительствовать одновременно с тремя женщинами, с внешним блеском и истинной нищетой придворных, по уши погрязших в долгах, но просаживавших огромные суммы за игорным столом. С другой стороны, юная фрейлина набралась там многого по части изысканных манер, умения одеваться и ценить истинно красивые вещи.
В мае 1770 года всю свиту Генриэтты охватило возбуждение: предстояло путешествие Мадам в Англию, заморскую страну, да еще к тамошнему королю! Было от чего прийти в волнение, тем более что Генриэтта сама давно не была на родине, да к тому же еще отправлялась в путешествие с важным тайным заданием. Поездка оказалась богата на новые впечатления; однако все заметили, что король Карл II уделял особое внимание фрейлине герцогини, мадемуазель Луизе де Керуаль. Прием своей сестре Карл устроил великолепный; при отплытии, желая оставить своему брату подарок в благодарность за прекрасный прием, Генриэтта приказала Луизе принести свой ларец с драгоценностями и предложила ему:
– Брат мой, какое украшение вы хотите выбрать себе на память?
Не моргнув глазом, царственная особа заявила, указав на Луизу:
– Вот то украшение, которым я хотел бы обладать!
Генриэтта обернула все в шутку, но современники уверяют, что король действительно просил у сестры оставить ему фрейлину и, естественно, получил отказ.
Как нам уже известно, вскоре после возвращения во Францию герцогиня скоропостижно скончалась, и потерявшая место фрейлины Луиза была настолько потрясена, что с отчаяния уже подумывала об уходе в монастырь. Однако вскоре ее призвал к себе сам король, которому, надо полагать, донесли о ее успехе на чужбине, и отправил в Англию как «la seductrice plenipotentiaire»[31] с особым тайным заданием. В Лондоне ее взяли под свою опеку посол во Франции Кольбер де Круасси и английский государственный секретарь Генри Беннет.
Карл II был женат на португальской принцессе Катарине Браганса, которая принесла ему в приданое города Танжер, Бомбей и полмиллиона фунтов. После свадьбы супруг отправил обратно в Лиссабон всю ее свиту, состоявшую из набожных и немолодых уродливых дам, и заявил, что будет подбирать жене фрейлин сам. К сожалению, королеве не удалось выполнить первостепенную задачу жены монарха – родить наследника короны. После трех выкидышей король окончательно отдалился от Катарины, хотя требовал от придворных, чтобы они оказывали супруге все подобающие ей знаки уважения. Как известно, многочисленные любовницы родили ему несколько бастардов (общим счетом четырнадцать), в основном мужского пола, а бессердечные придворные дамы без малейшего зазрения совести с нескрываемым злорадством третировали несчастную Катарину.
Карл ввел Луизу в штат фрейлин и начал преследовать ее своими домогательствами. Однако девушка повела себя очень умно. Она завоевала расположение королевы учтивым и добросердечным отношением и около года сопротивлялась ухаживаниям короля. Луиза сдалась только после потешной свадьбы, устроенной Карлом на одном из приемов в Юстон-холле, особняке министра иностранных дел графа Арлингтона.
В награду Луиза получила апартаменты из 24 комнат в королевском дворце Уайтхолл, содержание в 10 000 фунтов в год и возможность дополнительно черпать деньги из королевского кармана. В 1672 году у нее родился сын Чарльз, но радости ей это не доставило: узнав о рождении незаконного внука, отец Луизы торжественно проклял сбившуюся с пути добродетели дочь, заявив, что «королевский бастард все равно остается бастардом». Луиза приняла проклятие чрезвычайно близко к сердцу и проводила целые дни, безутешно обливаясь слезами, за что получила от недоброжелателей прозвище «плакучая ива». Дабы утешить любимую женщину, король пожаловал ей титулы герцогини Портсмутской, графини Феэрхем и баронессы Петерсфилд, а сына в 1675 году сделал герцогом Ричмондским[32].
Нельзя сказать, что путь Луизы был усыпан розами. Во-первых, король был на редкость непостоянен и имел привычку одаривать своей благосклонностью нескольких женщин одновременно, от великосветских аристократок до уличных потаскушек. У одной он подцепил венерическое заболевание и наградил им Луизу, от последствий чего ей пришлось лечиться чуть ли не всю жизнь. Во-вторых, несмотря на то что она приняла английское подданство, новую любовницу-католичку возненавидели как придворные, включая племянницу короля, будущую королеву Анну, так и в народе, неприкрыто призывая на ее голову все мыслимые несчастья. Сочинители бульварных книжонок без устали строчили памфлеты, обвиняя Луизу в том, что она страдает венерическим заболеванием и представляет собой опасность для здоровья короля, хотя на самом деле все было ровно наоборот. Лондонская чернь обожала другой предмет страсти короля, вышедшую из самых низов[33] рыжеволосую актрису Нелл Гвинн. Та, к полному восторгу плебеев, сохранила все повадки торговки апельсинами в театре, с какового занятия и начинала свою карьеру. Широко известен тот случай, когда карету Нелл остановила разъяренная толпа, грозившая разделаться с «католической шлюхой». Актриса ничуть не устрашилась, она высунулась из окошка и зычным голосом прокричала:
– Добрые люди, дайте мне проехать! Все в порядке, я – шлюха протестантская!
Нелл родила от короля аж двух бастардов, и одному из них Карл II пожаловал титул герцога Сент-Олбанс.
Однажды карету Луизы, возвращавшейся с лечения на курорте Танбридж-Уэллс, остановил печально известный разбойник, промышлявший грабежами на большой дороге, Моббс со товарищи. Возмущенная дама высокомерно заявила:
– Да вы знаете, кто я такая?
– Безусловно, Мадам, – не моргнув глазом ответил грабитель, – вы – первейшая шлюха в королевстве, – и дочиста опустошил дорожные сундуки фаворитки.
Стремясь заслужить отцовское прощение, Луиза занялась устройством личной жизни своей младшей сестры и сосватала 18-летнюю девушку за чрезвычайно богатого, но совершенно необузданного нрава графа Пемброка, пьяницу, задиру и юбочника. Тем не менее приехавший в 1675 году на свадьбу отец не пожелал остановиться у дочери, а предпочел проживание у какого-то старого друга.
Семейная жизнь Морисетт стала сущим адом, невзирая на заступничество Луизы, которой время от времени удавалось приструнить свояка, пригрозив ему карами со стороны короля. В конце концов, Морисетт сбежала от мужа и поселилась у сестры. Ее страдания закончились через девять лет, когда беспробудное пьянство свело Филиппа Пемброка в могилу в возрасте всего-навсего 31 года. Морисетт уехала во Францию, оставив в Англии дочь Шарлотту, которая впоследствии дважды выходила замуж за английских аристократов и ни разу так больше и не повидалась с матерью. Забегая вперед, скажем, что на родине сестра Луизы наконец-то обрела семейное счастье, выйдя замуж за скромного, но преданно полюбившего ее маркиза де Таис.
Тем не менее Луизе удалось сохранить привязанность короля, неизменно возвращавшегося к ней, вплоть до самой своей смерти. Считают, что свою роль сыграла его сильная привязанность к покойной сестре Генриэтте, о которой он любил вспоминать вместе с Луизой. Его не сумела увести от герцогини Портсмутской даже ослепительная красавица Гортензия Манчини, сестра Марии, которая давно сбежала от полоумного мужа и разъезжала по Европе, ведя жизнь куртизанки высокого полета. Луиза тратила огромные деньги: в какой-то год ее расходы составили сумму в 183 тысячи фунтов. Ее покои, обставленные с изысканной роскошью, резко контрастировали с безвкусными апартаментами королевского дворца Уайтхолл. Король часто устраивал там вечеринки для особо приближенных друзей, а во все прочее время хозяйка принимала стекавшихся засвидетельствовать ей почтение самых богатых и знатных лиц высшего общества английского королевства. Лучшие художники того времени, француз П. Миньяр, англичанин П. Лели, немец Г. Кнеллер, написали с нее десятка полтора портретов, включая великолепное ню кисти Лели, из которого становится понятно, почему король с нежностью нарек Луизу именем Fubbs[34] и даже присвоил это название новой королевской яхте. Что поделаешь, в те времена были в моде женщины с пышными формами.
Поделиться книгой: