Где найти Гинденбургов...

Сталин не забыл поинтересоваться у Воронова состоянием здоровья. На это были серьезные причины. Завидным здоровьем Воронов не отличался. Во время плена дважды переболел тифом, ему должны были ампутировать ноги, но выкрутился, а в 1939 году, во время польского похода РККА, стальной карандаш, подаренный Воронову Долорес Ибаррури, отклонил от его сердца металлический осколок. Воронов скромно поблагодарил Сталина за заботу – пару дней назад ему было действительно плохо, и бригада скорой помощи еле сняла сердечный приступ.

– Товарищи, я взял на себя смэлость пригласить на наше небольшое совещание еще одного специалиста, я бы сказал, что это большой специалист в отставке, но это нэ помешает нам его выслушать. А пока у меня вопрос к товарищу Воронову, скажите, сколько у нас сэйчас есть мин заграждения?

– Запас сухопутных мин заграждения составляет 9,2 млн единиц, в том числе 500 тысяч противотанковых мин[9], - почти мгновенно отреагировал начальник артиллерии РККА.

– Как вы считаете, в будущем конфликте с Германией, при вероятной протяженности линии боевых действий от Балтийского до Черного моря, это количество будет достаточным?

– Я считаю это количество совершенно недостаточным. А учитывая возрастающую роль танков в боевых действиях, особый акцент необходимо сделать на производстве противотанковых мин.

Воронов отвечал спокойно и уверенно. Он знал позицию командарма Кулика, который не уделял минной войне особого внимания, уверенный в том, что при быстрых прорывах танков, главной останавливающей силой должна стать мобильная противотанковая артиллерия. Но Николай Николаевич имел свое мнение и не стеснялся его отстаивать на самом высоком уровне.

– 29-го февраля мы проведем большое совещание по этому вопросу, я прошу вас, товарищ Воронов, подготовиться к нему. Посмотрим, что скажут компетентные товарищи.

В кабинет неслышно вошел Поскребышев, который положил перед Сталиным папку с несколькими документами. К каждому из них прилагалась небольшая записка, составленная секретарем Сталина лично. Иосиф Виссарионович увидел вопрос во взгляде своего помощника и легонько кивнул головой.

Уже через минуту в кабинет Сталина вошел невысокий старичок с лицом дон Кихота, Евгений Захарович Барсуков. Сталин находился у своего стола, но сразу же пошел навстречу отставному военному.

Генерал вытянулся, насколько ему позволял возраст, начал рапортовать:

– Товарищ … замялся, смутившись наличием военных, старших его по званию, но быстро одернул себя, вспомнив Поскребышева, – Товарищ Сталин! Комбриг в отставке Барсуков по вашему приказанию прибыл!

Сталин улыбнулся. Небольшое смущение царского генерала не ускользнуло от его внимания.

– Здравствуйте, Евгений Захарович! Как ваше здоровье?

– Спасибо, товарищ Сталин, здоровье мое старческое, но бодрости духа не теряю. – энергично ответил отставник.

– Ну что же, будем надеяться, что и ясность мысли вы нэ тэряете. Нам с товарищами, – он указал на собравшихся за его столом военных, – понадобилась ваша консультация. Не откажете в помощи? Хотелось бы разобраться с нэкоторыми вопросами.

– Я, собственно говоря, не готовился, но помочь готов.

– Вот и хорошо. Присаживайтесь и начнем.

Видимо, из чувства симметрии и порядка генерал выбрал место рядом с начальником артиллерии РККА, комкором Николаем Николаевичем Вороновым, оказавшись напротив другого артиллериста, Григория Ивановича Кулика. А вот с новоназначенным заместителем наркома обороны Семеном Константиновичем Тимошенко Барсуков лично знаком не был. Не довелось. Появление такого «динозавра от артиллерии», которым был Евгений Захарович Барсуков, командарма Кулика удивило, но не потревожило. Это был весьма самоуверенный человек, который, к тому же, был хорошо знаком со Сталиным еще со времен обороны Царицына. Судьба слишком высоко вознесла командарма, которому еще предстояло стать маршалом, во всяком случае, если проект слияния Артиллерийского управления и Управления начальника артиллерии будет одобрен, к чему сам Кулик никаких препятствий не видел и активно этого добивался.

Сталин медленно прошелся вдоль стола, почти что вернулся на свое место, вновь развернулся, после чего обратился к генералу Барсукову:

– Евгений Захарович, вы были знакомы с генералом Головиным?

– С Николаем Николаевичем Головиным я хорошо знаком, особенно по его работе в штабах 9-й и 7-й армии. Насколько я знаю, он после поражения белогвардейцев бежал за границу, находится, предположительно, в Париже.

Сталину по-военному четкий и честный ответ понравился.

– А ви знакомы с его двухтомным трудом «Военные усилия России в мировой войне»?

– Не имел такой возможности. Последнее, что мне удалось прочитать из его трудов – доклад генерала Головина «О социологическом изучении войны» в Брюсселе, считаю его очень дельным. В свое время присутствовал на защите его диссертации[10]. Так же оцениваю ее очень высоко.

Генерал Барсуков отвечал, практически не задумываясь, это тоже понравилось хозяину кремлевского кабинета, он любил людей, которые в своих вопросах хорошо ориентируются.

– Я пришлю вам экземпляр для ознакомления. – Сталин указал на два невзрачных тома с закладками, которые находились на его столе.

– Генерал Головин часто ссылается на труд генерала Маниковского «Боевое снабжение русской армии в мировую войну». Насколько я знаю, именно вы заканчивали этот труд послэ безвременной гибели Алексея Алексеевича. Поэтому мы и обратились к вам за консультацией.

– Я имел честь отредактировать и немного дополнить капитальный труд Алексея Алексеевича, – четко отрапортовал Барсуков. Но в этом вопросе он немного кривил душой. На самом деле труд генерала Маниковского был значительно расширен и переделан именно Евгением Захаровичем, как минимум, половина текста принадлежала ему.

Сталин опять мягко, почти неслышно развернулся, подошел к окну, на несколько секунд задумался. Он в это время вспомнил первую встречу с генералом Алексеем Алексеевичем Маниковским, состоявшуюся 7 августа 1917 года. Все договоренности с Временным правительством были тогда уже невозможны. Страна катилась в пропасть, уверенно направляемая рукой главноуговаривающего Керенского. Они встретились в неприметном трактире недалеко от Васильевской заставы. Маниковский, с его военной выправкой, не стал рядится гражданским штафиркой, он пришел в потрепанной форме поручика-фронтовика. Они говорили под горькое пиво, которое Сталин терпеть не мог, но когда было надо… Тогда и возникла самая большая тайна большевиков, Сталин усмехнулся, вспоминая, как Троцкий приписывал своим пламенным речам главную роль в Октябрьском перевороте. Смешно. Антонов-Овсеенко? Да вы что? У Революции был штаб. Он располагался в редакции «Правды», как раз напротив нее и стала «Аврора», которая нужна была не для того, чтобы из пушек по Зимнему палить, а потому что обладала одной из лучших радиостанций во флоте. И переворот получился таким успешным потому, что им руководили профессиональные военные: военный и морской министры правительства Керенского, руководители разведки Российской империи. Это они сделали ставку на слабенькую тогда организацию большевиков, оценив ее внутреннюю дисциплину и властный потенциал. А Сталин? Сталин не произносил речей с поездов, броневиков трибун или телег. Он был тем связующим звеном, которое и соединило военный план вооруженного переворота с политической платформой своей партии. Сталин не руководил революцией, он был у непосредственного руководства переворотом и сделал для революции намного больше чем все Троцкие и Антоновы-Овсеенко вместе взятые. Даже немножко больше, чем великий теоретик революции Ильич. Сталин часто называл Ильича «чистюлей»! Уж очень тот любил делать все грязные политические дела чужими руками: с Парвусом Ганецкий, с Маниковским Сталин, с Ротшильдами Пешков, а сам чистенький, сам не у дел. В своих мыслях Сталин почти вплотную подошел к окну, пауза, как он почувствовал, затянулась, поэтому вождь сделал несколько движений, как будто собрался набить трубку, да передумал и продолжил:

– Вот у нас тут возник вопрос: вот, командарм Кулик считает, что новая война потрэбует более мощного полевого орудия для РККА, скажем так, 85 или даже 90 миллиметров. Я вэрно уловил вашу мысль, товарищ Кулик?

– Так точно, товарищ Сталин, я считаю…

Остановленный движением руки Сталина вскочивший с места Кулик грузно сел на место.

– Но в тоже время мы нэ можем перейти на этот калибр потому что на складах скопилось огромное количество боеприпасов под трехдюймовое орудие образца 1900 года, накопленных в годы Мировой и немного, Гражданской войны. Поэтому нашим основным дивизионным орудием останется трехдюймовка. Это так, Николай Николаевич?

Комкор Воронов поднялся с места, не так быстро и энергично, как Кулик, ровно на пару секунд задумался, подбирая более точную фразу и произнес:

– Так точно, товарищ Сталин. Мнение товарища Кулика имеет под собой серьезные обоснования: с тактической точки зрения массовое использование новых орудий повышенного калибра имеет положительный эффект. Переход на другой калибр мы посчитали нецелесообразным по экономическим причинам: у нас недостаточно мощностей по производству пороха, чтобы оперативно перейти даже на калибр 85 мм, при этом возникают вопросы хранения и утилизации запасов трехдюймовых патронов. Совместно с Артиллерийским управлением мы считаем возможность улучшения мощности патронов к трехдюймовым орудиям. Это будет более целесообразно.

Воронов считал командарма Кулика человеком бестолковым, зазнайкой, умевшим брать нахрапом и силой крика, но вот в деле своем путавшимся и не способным к серьезной организационной работе. Но в открытую конфронтацию с любимцем Сталина не вступал, относился к нему на людях подчеркнуто лояльно, и свое мнение высказывал только в очень-очень узком кругу людей, которым мог доверять.

– А тэперь скажите, Евгений Захарович, как так получилось, что в царской армии был страшный снарядный голод всю мировую войну, а на складах у нас сэйчас огромный запас выстрелов к трехдюймовым орудиям образца 1900 года?

– Самые главные ошибки, товарищ Сталин, были сделаны на этапе подготовки к войне. Мы не готовились к такой войне: масштабной, длительной, войне на истощение. Мы не учли опыт Японской войны, продолжая недооценивать значение пулеметов. В представлении некоторых руководителей страны воевать лучше было путем массовых штыковых атак, чтобы экономить патроны и снаряды, которых наша экономика давала крайне недостаточно. Не было накоплено достаточного количества мобилизационных запасов по основным видам вооружения. Парадокс со многими снарядами заключался еще и в бардаке, и в полном отсутствии правильного представления, что нужно делать. Так, для генштаба и военного министерства оказалось неожиданностью, что практически весь запас снарядов был израсходован в первые три месяца войны. А руководители ГАУ упрекали командиров за перерасход снарядов, которыми те старались уменьшить потери пехоты! Но истинная роль артиллерии как раз и состоит в том, чтобы уменьшить потери своей пехоты и увеличить потери врага.

Барсуков немного закашлялся, достал платок, вытер платком губы и пот с головы. Он сильно нервничал, стараясь говорить по существу, но максимально доходчиво, понимая, что главный его слушатель не профессиональный военный.

– Бардак проявлялся и в том, что при нашем традиционном способе хранения выстрелов – раздельном, патроны перед отправкой в части надо было собрать воедино: в гильзу засыпать порох, поместить капсюль и боевую часть. Но возможности сборочных мастерских были совершенно недостаточны! Нам пришлось в конце пятнадцатого года расширить их, после чего снарядный голод немного уменьшился. Кроме того, наша промышленность должна была сразу перейти на военные рельсы, но это сделано не было. Пришлось срочно строить завод по производству трубок к запалам – еще одно узкое место снарядной проблемы. А производство порохов вообще было совершенно недостаточным всю войну. Надежды на то, что союзники нам выделят выстрелы к орудиям так же себя не оправдали. К началу восемнадцатого года большая часть проблем со снарядами была худо-бедно решена, но это уже не имело никакого значения. Кроме того, не было планирования поставок снарядов на фронт в соответствии с их реальными задачами и потребностями. Снаряды распределялись почти всю войну равномерно по фронтам. Вот и получалось, что в одном месте был их избыток, в другом – дефицит.

Пожилой генерал почувствовал, что в горле пересохло и потянулся к воде. Воронов опередил Барсукова и налил ему стакан воды. Сталин воспользовался этой паузой, что-то записал в своем блокноте. Когда генерал готов был продолжить, Сталин произнес:

– Мне понятны ваши мысли, товарищ Барсуков, самое главное по-вашему, что?

Ответ последовал мгновенно:

– Неправильная оценка будущей войны и ее потребностей в вооружениях и боеприпасах, отсутствие плановой продуманной системы снабжения, которая соответствовала потребностям армии, поздний перевод экономики на военные рельсы. И привычный русский бардак.

Глава четвертая

В приказном порядке

Старые Горки. 24 февраля 1940 года

Зима все еще хозяйничала в Старых Горках. Лютых морозов, за которые этот месяц славяне и прозвали «Лютым» не наблюдалось. Было холодно, но как-то в меру. Ветер, вчера еще терзавший одиноких прохожих, стих. Субботний день выдался солнечным, с температурой всего-то пару градусов ниже нуля. Снег, уже плотный, покрытый коркой и готовый вот-вот таять, все еще сверкал, но было ясно, что снег уже не тот! Это на солнце еще сверкает плотной сбившейся массой, а ткни под корку – он уже там рыхлый, с буроватым оттенком, еще чуть-чуть и начнет таять, хочет уже превратиться в талую воду и уйти в благословенную землю, напоив ее влагой, чтобы зерна дали всходы нового урожая. В такой день человека тянет на природу. Хотя бы для того, чтобы надышаться этим чуть морозным воздухом, в котором проскальзывают тонкие флюиды весны. Вроде и одеться можно не так плотно, заняться хозяйственными делами, прокопать дорожку к даче, отбросить лишний снег к деревьям, им водичка по весне не помешает. Этот выходной многие жители Старых Горок работали у себя на участке. Даже в двух домах, где жили военные, вчера праздновавшие день Красной армии, праздновавшие допоздна, с выпивкой и музыкой с самого утра происходило шевеление «по хозяйству». Сонный защитник отечества в домашней одежде и шапке-ушанке, сбившейся набекрень уставшим взглядом проводил машину, которая тряслась по кривой улице, направляясь на северную окраину села и продолжил ладить покосившуюся изгородь.

Довольно большой дом на окраине Старых Горок был дачей, поэтому в нем жизнь на зиму затихала. Но в такой день грех было не приехать с утра пораньше и навести на участке хоть какой-то порядок. Этот дом был поставлен недавно, ему и года еще не исполнилось. Яков получил этот участок только в тридцать восьмом, а строительство дома закончилось по весне тридцать девятого. Как только дом был построен, сюда зачастили гости, чему способствовала и гостеприимная натура хозяина, и кулинарные изыски его жены, которая умела и любила готовить, и просто млела от удовольствия, когда гости отмечали ее искусство.

Хозяин приехал рано утром, в сумерках. Машину он водил уверенно, добрался до дома без приключений, загнал авто во двор и принялся за работу. Задач было две – главная и второстепенная. В первую очередь надо было расчистить подъезд к дому и подходы к веранде. Большая застекленная веранда была гордостью хозяина дома. Она была сделана с широкой дверью, была просторной, рассчитана на солидную компанию гостей. Большую часть веранды занимал большой стол, за которым проходили посиделки и чаепития. Правда, были в доме и небольшие круглые легкие столики, которые можно было вынести и расставить в саду, чтобы в жаркое время дня спрятаться в тени деревьев. На участке был неплохой сад с роскошными яблонями и какой-то редкой грушей, дававшей чуть вязковатые, но очень сочные крупные плоды. Часть деревьев удалось сохранить. Вот ими и надо было заняться во вторую очередь: а для этого предстояло добраться до сарайчика с инструментом и сделать обрезку деревьев. Февраль – как раз самое то, да и погода благоприятствует.

Время быстро приближалось к полудню, когда к дому, подходы к которому уже были аккуратно очищены от снега, подъехал легковой автомобиль. Яков, который только-только закончил очищать дорожку к веранде, смотрел на приближающуюся легковушку с нехорошим предчувствием. Он прекрасно осознавал, что четыре года над ним висела угроза осуждения из-за особого благоволения расстрелянного маршала. Сколько уже толковых инженеров и ученых пропали только потому, что их одобрял Тухачевский? «Неужели это за мной? А все это дурацкий язык, который ляпает что ни попадя. Думать надо, прежде чем говорить! Вот, надо было перечить большому начальству? Знаешь ведь, что оно чужое мнение не ставит ни в грош, так нет, вылез, высунулся. Да еще накануне праздника». Яков Григорьевич вздохнул. Свое детище он отстаивал со всей страстью неофита, а в дискуссиях мог сказать много чего нелицеприятного. Машина остановилась как раз напротив ворот его дачи. Договорился! Это за ним. Сомнений не оставалось. Оставалось только понять: дадут ему собрать вещи или нет…

Из машины вышли двое – одного из них он знал, этот сотрудник НКВД курировал его ОКБ, а вот второй, явно по выправке военный, в шинели без знаков отличия, был ему неизвестен. Хозяин сделал еще один бросок деревянной лопатой, окончательно освободив дорожку к веранде от осколков ледяной корки, и оперся на нее, наблюдая за приближающимися гостями.

– Добрый день, Яков Григорьевич! – первым подал голос лейтенант Сергей Маркович Хрунов, курировавший ОКБ-16, которое возглавлял Яков Григорьевич Таубин. – А я к вам с гостем пожаловал! Не откажите нам в любезности и уделите немного времени.

Начало разговора вроде бы никакой тревоги у Таубина вызвать не могло, но внутренняя тревога конструктора не отпускала: знал, что разговор может в любой момент повернуться так, что и вещей собрать не дадут, и в машину загрузят, как повязанного барана. Но Яков собрался с душевными силами, и обряд гостеприимства выполнил со всей тщательностью. Улыбка получилась искренней, радость на лице точно искренняя (по поводу того, что сразу не арестовали), широкий приглашающий жест:

– Добрый день, Сергей Маркович, и…

– Это наш военный консультант, так сказать, – поспешил представить гостя гэбэшник, – Алексей Иванович, прошу любить и жаловать.

– Комдив Виноградов. – лаконично представился гость.

Таубина высокое звание военного не смутило: на его даче и Ворошилов бывал, как-никак маршал, но интерес сразу же возник не шутейный. Раз тут военный, да еще в таком чине, значит разговор пойдет серьезный, и это не чекист-следак по его душу пожаловал. Уже хорошо.

– Пройдемте, вот только у меня не топлено. Дача. Я приехал немного порядок навести, да деревья обрезать. Но чай у меня вот-вот закипит. Прошу вас.

Он прошли через веранду, на которой стоял большой стол и несколько маленьких, стулья были сложены на столы, чтобы занимали меньше места, На небольшой кухоньке стояла печка-буржуйка в которой потрескивали дрова, на печке грелся чайник, а на столе лежал кулек с домашним печеньем, который Яков привез с собой на дачу. Чайник вот-вот был готов закипеть. Таубин всполоснул заварник горячей водой, посмотрел на скромные печеньки, чуть поморщился, развернулся, вытащил из буфета банку яблочного повидла, несколько блюдечек, выдвинул из-под стола табуретку, так, что теперь все могли рассесться, а вот кухня оказалась заполненной так, что и не повернешься.

– Вы уж извините за скромное угощение, но я не готовился, а печенье хорошее, Клавдия Леонидовна пекла. – чуть смущенно произнес хозяин дачи, продолжая русскую чайную церемонию в несколько урезанном виде. На столе появилась сахарница с кусочками рафинада. Через пару минут чай был заварен, разлит в стаканы, которые покоились в красивых подстаканниках, скорее всего, серебряных. Но тут прояви себя лейтенант, артистично доставший бутылку с прозрачной жидкостью, заклеенную сургучом и три металлических стаканчика, как сказали бы ранее, походный набор джентльмена. Но, поскольку джентльмены остались в Лондоне, про походный набор никто ничего не сказал, а лейтенант Хрунов привычными движениями разломил сургуч, вытащил пробку и аккуратно разлил содержимое по стопочкам, каждая из которых вмещала ровно по семьдесят грамм спиртного.

– За знакомство, товарищи! – предложил тост, так, со значением, усмехнулся, приободряя упавшего духом хозяина дачи, а после того, как выпили, продолжил:

– Яков Григорьевич, наш гость прошел Финскую, отличился. Так что вам будет о чём поговорить. А у нас, в смысле, у органов, к вам огромная просьба. Внимательно прислушайтесь к идеям Алексея Ивановича. На наш взгляд, интересные у него идеи.

Конечно, закусывать печенькой вроде бы не порядок, поэтому ничем ее, беленькую, и не закусывали. Таубин смог чуть-чуть расслабиться, понял, что этот визит ему ничем не угрожает, а то, что его гость был на Финской войне его сильно заинтересовало, ведь там, в войсках, испытывали его автоматический гранатомет, одно дело, читать сухие протоколы испытаний, совершенно другое – поговорить с человеком, который мог быть причастным к испытаниям, иначе зачем его сюда притащил Маркович-то?

– Скажите, Яков Григорьевич, вы вчера не были на торжественном собрании?

Этот вопрос Хрунова Таубин воспринял как маленькую издевку, приглашения шли через Хрунова и то, что из их ОКБ никого на собрание, посвященное 22-летию Красной армии не пригласили, было для Таубина плохим знаком. Вот только безопасник сделал вид зачем-то, что запамятовал, ну-ну…

– Нет, к сожалению, не был приглашен. – Яков ответил максимально спокойно, все еще ожидая от разговора какого-то неприятного подвоха.

– Так вот, Яков Григорьевич, там был интересный доклад командарма Тимошенко, который прорывал линию Маннергейма. И по его выводам, укреплять мощь вооруженных сил необходимо самым срочным образом! А тут идеи есть у Алексея Ивановича. Есть ведь идеи? – это лейтенант Хрунов произнес, глядя в глаза комдива Виноградова.

– Есть идея! – поддержал лейтенанта комдив, разлил по стопочкам и произнес:

– За товарища Сталина!

Выпили. Опять не закусывая. Потом пили чай с печеньем. И только после чаепития, чуть согревшийся Виноградоа начал свой разговор, из-за которого и напросился к Таубину в гости.

– Яков Григорьевич, давайте сразу перейдем к делу. Я ведь знаю, о чем вы хотите меня спросить: о вашем детище. Скажу сразу, вещь нужная. Огневая мощь подразделения, у которого на вооружении такая штуковина, сразу же возрастает многократно. Опять-таки, можно вести стрельбу боеприпасами как по настильной траектории, так и по навесной.

– И это огромный плюс по сравнению с минометом! А на вооружение решили ставить 50-мм миномет! Не смотря на его небольшую силу воздействия. Там боеприпас не позволяет его усилить! А скорострельность! У АГ-2 намного выше. Это имеет значение! Еще и какое!

Тубин вступил на привычную дискуссионную колею. Его лично принятие на вооружение 50-мм миномета вместо АГ-2 очень било по самолюбию.

– Вы не горячитесь так, Яков Григорьевич. Я преимущества АГ-2 увидел и оценил. Но у вашего изделия есть серьезные противники. Тот же командарм Кулик. И не говорите, что в его основе личная неприязнь. Давайте сравним ваш АГ-2 и 50-мм миномет.

– Давайте! – с вызовом произнес конструктор.

– Скорострельность, многофункциональность, огневая мощь – это у АГ-2 вне конкуренции. И боеприпас можно сделать мощнее – конструкция позволяет. Про возможность работать по движущимся целям и не говорю – быстро изменить прицел 50-мм миномета невозможно в принципе. А вот в надежности, простоте при изготовлении, стоимости – тут преимущество на стороне 50-мм миномета. Пока что у АГ-2 слишком много поломок, а во время боя остаться без огневой поддержки для стрелкового подразделения почти всегда угроза уничтожения. Вы скажете, что это проблемы роста и они решаемы. Да! Я даже скажу, как вы ее решаете. Улучшением качества деталей за счет применения лучших сплавов и материалов. Но это ведет и к удорожанию изделия! И к большему числу человеко-часов, необходимых для его производства!

– Так вы предлагаете дать войскам негодное изделие только потому, что оно дешево в производстве? – вспылил Таубин.

– Яков Григорьевич, скажите откровенно, сколько нужно времени, чтобы наладить на том же Ковровском заводе массовый выпуск АГ-2? Избавив его при этом от детских болезней?

– Примерно полгода, максимум восемь месяцев.

– Считаем девять месяцев. А сколько изделий сможет выпускать завод в месяц?

– Ну, за эти восемь или девять месяцев мы уже выдадим несколько сотен изделий. А далее планировали от трехсот до пятисот штук в месяц! – это Таубин произнес с гордостью.

– Значит, к лету сорок первого мы будем иметь максимум четырех с небольшим тысяч изделий. На одну стрелковую дивизию штатного состава нам надо до 200 штук АГ-2 если брать по одному на взвод, это получается, что вооружить можно порядка двадцати – двадцати трех дивизий. А если враг нападет следующим летом, чем будут сражаться остальные дивизии? Еще три четверти дивизий по вашей милости пойдут в бой без огневого прикрытия. А 50-мм минометы получат в достаточном количестве к концу этого года. И хоть какая-то поддержка лучше, чем никакой.

Таубин задумался. С такой точки зрения он этот вопрос не рассматривал.

– Но для этого надо быть уверенным, что…

– Что враг нападет следующим летом. – Виноградов перехватил неуверенный вопрос конструктора. И стал его развивать.

– Как вы понимаете, я не медиум. Поэтому даты начала войны назвать не смогу. Вероятность войны в ближайшие год-два достаточно велика. Поэтому никто в здравом рассудке не может себе позволит проект, который растянет перевооружение армии еще на три-четыре года. Потому что планы планами, а реальность всегда откорректирует все не в самую лучшую сторону.

– Значит так мой АГ-2 и похоронят. – с грустью в голосе произнес Таубин.

– Ну не все так плохо, хотя могло бы быть намного хуже. Если можно, я продолжу. Еще один серьезный недостаток АГ-2 в его относительной сложности освоения бойцами. С минометом все просто – бросил мину, зажал уши и бросай следующую. Более-менее подготовка нужна только наводчику, но там вся система примитивно-простая, освоить ее легко человеку без особого образования. Для вашего АГ-2 нужен технически грамотный боец! Подготовленный! Который будет следить за изделием, обслуживать его, правильно применять. Хорошо, сейчас, в мирное время можно подобрать на роту несколько технически грамотных бойцов или обучить их этому делу. А в военное? Начнется массовый призыв и в армию пойдет призывник из села, люди, которые совсем недавно были абсолютно неграмотными. Да! Читать-писать советская власть их научила. А техника? В МТС-ах еще есть технические грамотные ребята, так их сразу оторвут с руками танкисты! Вот! А ваш АГ-2 предстоит осваивать людям без особой подготовки. Следовательно, времени на их обучение надо будет потратить непозволительно много! Поговаривают об внедрении в войска автоматической винтовки. Дело-то нужное! Но с нашим призывником произойдет та же история! Для подавляющего большинства необученных ребят Мосинка окажется наиболее удобным оружием! Быстро осваивается. Неприхотлива к уходу. Применять в бою просто. В ситуациях массового призыва лучшим оказывается не то, что лучше, а то, что проще! Я не говорю о стоимости изделия!

– Вот как грустно все выглядит со стороны профессиональных военных. – вроде как подвел итог разговору Таубин.

– А тут вы, Яков Григорьевич, категорически не правы. – заявил Виноградов. При этих словах конструктор немного оживился.

– У нас есть войска, в которых АГ-2 найдет хорошее применение даже сейчас. Моряки. Они постоянно дело с техникой имеют, им разобраться в вашем АГ-2 будет проще, чем сухопутным пешкодралам. Но это разве что на судах речных флотилий, сторожевиках, не так много объектов, но все-таки им будет приятно получить такой инструмент. И еще пограничные войска НКВД. Там служат отборные кадры. Не на всякой погранзаставе можно разместить артиллерию, особенно в горах. АГ-2 будет прекрасной альтернативой, легче пушки, работает и как миномет, дает удовлетворительную плотность огня. Им и освоить АГ-2 будет проще. И применение найдут! – комдив вспомнил, как первую атаку захватчиков встречали пограничники, не имея тяжелого вооружения. И держали врага, сколько могли! А как хорошо было бы им иметь такую вот машинку в помощь! Еще больше кровью умылся бы захватчик, как только вступил бы на нашу землю!

Таубин опять приободрился. Испытания у моряков АГ-2 проходил, и моряки остались гранатометом довольны. Но особого энтузиазма от них конструктор не заметил и больших заказов от флота не ждал. А вот пограничники! Во-первых, это не наркомат обороны, там могут себе позволить получить в свои руки более совершенное оружие, пусть и по большей цене!

– Но самое главное, Яков Григорьевич, в том, что АГ-2 можно улучшить уже сейчас. – Виноградов кивнул Хрунову, который достал несколько листов с эскизами автоматического гранатомёта. На эти рисунки Виноградов грубо перенес на бумагу конструкцию АГ «Пламя» – дальнего родственника АГ-2, его логическое продолжение, простое и технологически совершенное, по местным меркам, изделие. И вот тут Таубин завис! Он впился в эскиз так, как впивается клещ в кожу ничего не подозревающего человека. Было впечатление, что взглядом он прожжет в чертеже дыру или испепелит его вовсе!

– Кто… это… сделал? – с трудом выдавил из себя конструктор.

– Чертежи нарисовал ваш покорный слуга. – чуть иронично выдал Виноградов. – А в их основе лежат идеи небольшой группы военных и инженеров-техников.

– Я бы мог… с ними… – Яков Григорьевич еще не отошел от потрясения, вызванного этими набросками.

– Для этого я тут, с вами и беседую, – пожал плечами Виноградов. – Вы можете сократить работы по пуску, скажем так, АГ-3, в производство и начать к осени выдавать более-менее приемлемые партии изделия.

– Да… да, я могу взять это с собой? – уже более связно проговорил конструктор.

– Чертежи получите завтра утром у меня в секретной части, – вмешался в разговор лейтенант Хрунов.