Помоги проекту - поделись книгой:
Влад Тарханов
Где найти Гинденбургов
Вы требуете, чтобы мы заменили Козлова кем-либо вроде Гинденбурга. Но Вы не можете не знать, что у нас нет в резерве гинденбургов.
Пролог
Автомобиль, чуть пофыркивая, медленно ехал предвоенной Москвой. Почему предвоенной? Невысокий сухонький старик, пассажир авто, никак не мог избавиться от именно этой мысли. Мирная, но все-таки предвоенная Москва. Вот, троллейбус рассыпал искры, поворачивая с Садового кольца, машина поворачивает за ним, вливаясь в неплотный строй легковушек, стремящихся к центру столицы. На улицах немного прохожих, усиленно укутанных в теплые одежды. В глаза бросилось несколько новых плакатов накануне 23-го февраля столицу украшали соответствующей агитацией. Обычная мирная жизнь в обычной мирной стране. Старик, как профессионал, прекрасно понимал, что войны не избежать. Понимал, что страна усиленно готовится к войне. Он уже несколько лет не держал руку на пульсе, но кое-какая информация к нему доходила. Сложив два и три, он получил однозначный вывод: войны не избежать! Поэтому называл про себя этот мирный город, присыпанный рыхлым февральским снегом предвоенным. Год? Два? Три? Не более трех лет, не более. И тогда германская орда снова нахлынет на российские пределы. Примерно так он оценивал мировую обстановку на конец февраля 1940-го года.
«Пять с половиной лет в отставке. И вот на тебе, понадобился! Можно, сказать, сподобился предстать пред ясны очи! Не ожидал, что старая перечница кому-то еще пригодится, чуток всего до семидесяти четырех, а вот тебе, батенька, пригласили»…
Легковое авто чувствительно тряхнуло на повороте, старик поморщился, сидящий около водителя капитан из наркомата обороны полуобернулся, попросил извинения за неопытного воителя, а машина уже выходила на финишную прямую – быстро приближались стены и башни Кремля.
В приемную вождя старичок вошел достаточно быстрым и энергичным шагом. Там никого из посетителей не было. За столом блестел лысиной невысокий круглолицый человечек, одетый в военный китель без знаков различия. Александр Николаевич Поскребышев бросил быстрый взгляд на вошедшего:
– Евгений Захарович? – он не столько спрашивал бессменный секретарь и помощник Сталина, сколько ставил галочку в протоколе.
– Так точно! – четко по-военному ответил генерал-майор царской армии, а ныне комбриг в отставке, Евгений Захарович Барсуков[1].
– Вы раньше на приеме у товарища Сталина не были? – опять не столько вопрос, сколько утверждение.
– Так точно. Не был.
– Обращайтесь к нему просто: «товарищ Сталин». Подождите две-три минуты, вас пригласят.
Если смотреть со стороны, то казалось, что сошлись два оперных персонажа, причем из опер с комическим уклоном: генерал Барсуков (я позволю себе так его называть, потом что очень скоро, в этом бурном сороковом году, после переаттестации командного состава РККА, он снова станет генерал-майором артиллерии), напоминал лицом дон Кихота, мелкие черты лица, крупный череп с большими оттопыренными ушами, гладко выбритый почти до зеркального блеска, а еще седая бородка-эспаньолка да мощные усы, почти прямые, выдающиеся усы, я бы даже сказал, усищи, в общем, иллюзия натурального дона Кихота, вот только посажена сия голова была на тело такого же натурального Санчо Пансы, который в мундир помещался с трудом – мешал появившийся животик, следствие отдыха в отставке. Генерал и в отставке продолжал работать, даже закончил весьма серьезный труд: «Русская артиллерия в мировую войну», первый том которого был уже напечатан, а второй вот-вот готовился появится на свет. Но все-таки возраст, уже не такой подвижный образ жизни, писательский труд… Вторым комическим персонажем мог показаться секретарь Сталина Поскребышев. Если нарастить Буратино живот и убрать длинный нос, оставив его таким, как был первоначально – пуговкой, то представление об образе товарища Поскребышева будет почти исчерпывающим. Удивительно другое – этот человек невыдающейся внешности обладал выдающейся памятью, его называли ходячей энциклопедией, он мог дать справку практически по любому вопросу, помнил абсолютно точно любого посетителя по имени-отчеству, никогда ничего не забывал… и никогда не лез на передний план. Как говорится, знал свое незаменимое место[2]. Секретарь собрал в папочку какие-то документы, после чего поднялся, зашел в кабинет Сталина, через несколько секунд вернулся и обратился к генералу:
– Евгений Захарович, проходите, вас ждут.
Часть первая
Глава первая
Без выходных
Москва. Лубянка. 21 февраля 1940 года.
В феврале ночи все еще длинные. Банальность. Вся наша жизнь состоит из банальностей: банальной погоды, банальных людей, произносящих банальные глупости, совершающих банально-предсказуемые поступки. Ежедневная рутина была тоже банальностью. Но без этой рутины работа ни одного государственного деятеля невозможна. Лаврентий Павлович Берия работал. Привычка работать допоздна была самой вынужденной привычкой любого советского начальника: Сам ложился спать поздно и работал допоздна. И мог позвонить любому начальнику в самое позднее время суток, чтобы что-то выяснить, уточнить, получить справку или поставить важную задачу. Объем работы, которую поднимал нарком, была такой, что и без звонка Вождя и Учителя ему бы пришлось работать до часу-двух ночи, как минимум. В последние несколько дней работы у наркома прибавилось. Вот и сейчас лейтенант Гурам Нодашвили принес очередную стопочку папок от Писателя. Надо все отложить и разбираться, что с этим делать. Он никому не мог поручить эту работу. Пока что не мог. Уровень секретности – запредельный. А самое главное, надо было найти ответ на вопрос: с кем мы имеем дело. Пришелец из будущего? Гениальный мистификатор? Экстрасенс? Кто он такой. Фактический материал был даже избыточным. И это мешало больше, чем отсутствие доказательств. А еще у него были связаны руки. Связаны Хозяином. Была бы его воля, Писатель бы стал певцом и все, что надо пропел, да еще в таком темпе! Его следователи язык развязывать умели. И не только физическим воздействием. Система психологического подавления и ломки подследственного была отработана следователями теперь уже НКВД почти идеально. Но надо было пушинки с Писателя сдувать. С первой встречи и до сих пор Лаврентий Павлович не мог избавиться от ощущения, что этот тип, псевдокомдив Виноградов, его сильно раздражает. Раздражает всем. И тем, как он ловко уходит от ответа на некоторые вопросы, тем, как расставляет приоритеты вопросов, фактически, в этом неравном диалоге, ведущим пока что оставался новоиспеченный комдив. Берия не сомневался в том, что такая ситуация будет продолжаться не вечно. Рано или поздно, но он доберется до этого «попаданца», как себя называл Писатель. Хорошо вышколенный адъютант тихо, чтобы не помешать раздумьям наркома, принес чай, бутерброды и печенье – стандартный набор позднего ужина «всесильного наркома».
Лаврентий Павлович поправил пенсне, вспомнил с кривоватой улыбкой, какой характеристикой «наградил» его «попаданец». «Всесильный нарком» очень, не такого уж всесильного наркома, порадовало. В СССР даже Сталин не был всесильной фигурой, хотя и сосредоточил в своих руках очень серьезную власть. Но в своих решениях Сталин тоже руководствовался отношением с теми или иными группировками в партии, а, особенно, на местах. А что говорить про «тень Сталина»? – еще один интересный эпитет в сторону его, наркома, от попаданца. Ну с этими определениями еще куда ни шло, а вот это: «самый эффективный менеджер двадцатого века» – это что, такое тонкое издевательство? Или оценка его деловых качеств? Вот только оценка с какой-то неприятной для самого Лаврентия Павловича гнильцой, не нравилось оно ему, совершенно не нравилось.
Чай был хорошо заварен, но вкуса его нарком не ощущал. Переработался. Это правда. Время – самый быстроускользающий ресурс. Вспомнил он и про намек «попаданца» на его стол, за его «неудобство»… потом, нехотя вроде как Виноградов поведал, что сочинили про Лаврентия Павловича байку, и про байку поведал. Но все как-то обтекаемо, в общих чертах. Нет, чтобы сообщить: такой-то и такой-то пустил слушок, а сплетню подхватили такие-то и распространяли по городам и весям… Нарком перевел все это в шутку, но память у него хорошая. И явный намек Писателя на то, что много врагов, слишком много осталось у Берия был понят и принят. Дату смерти назвал, тоже как-то странно, неопределенно: «декабрь пятьдесят третьего года», а вот причина смерти… вроде как отшутился «бандитская пуля», а потом сказал уже совершенно серьезно: «Вам, товарищ Берия, при реализации атомного проекта поберечь себя надо. Не лезть во все дыры, как вы привыкли. Радиация очень опасна для здоровья». Вроде бы опять нахамил. Или все-таки предупредил. Лаврентий Павлович себя еле сдержал. Но… А сколько раз хоте спросить о дате смерти Самого. И не решался… Если, нет… КОГДА Хозяин узнает, чем Берия интересовался, да, реакцию его предугадать невозможно, но ничем хорошим такое любопытство обернуться не может.
Может быть, именно из-за этого и не передает Сталин Писателя в руки его дознавателей?
Мысль здравая. Вот! Еще одна мысль четко сформулировалась в голове наркома. Он понял, что Писатель раздражает его очень высокой степенью внутренней свободы. Так в наше время люди себя не ведут! Берия привык к людям, у которых мундир застегнут до самой верхней пуговицы кителя, и никак иначе. Расхлябанных, безответственных терпеть не мог, а тут даже не расхлябанность, а некоторая несобранность, такая внутренняя свобода, что хочу направо пойду, хочу – налево загляну! Такого Берия вообще не встречал в своем ведомстве, а из всех своих знакомых таких людей мог пересчитать на пальцах одной руки. Писатель придерживался дисциплинированного какого-то плана, но придерживался как-то своеобразно, выбрасывая то одну идею из области военной техники, то из организационной структуры, то еще отскакивая куда-то внутрь и в сторону. И это создавало «всесильному» наркому сильнейшую головную боль. Вроде бы появилась эта Маргарита Лурье, вроде бы какие-то отношения заладились, так на тебе – предупредил девушку на последнем свидании, что уезжает в командировку, длительную, и теперь никаких попыток связаться с ней не предпринимает. Берия признался сам себе, что согласился бы дать еще неделю Виноградову на бездельничанье, но вот чтобы его роман с Лурье превратился в что-то более значимое. Тогда бы была точка управления «попаданцем». А что сейчас? Ничего? Просто пшик. Может быть, игрался в отношения, может быть, нет, если это любовь, то оберегает ее от нас тщательно. Не ошибиться бы.
Печенье и бутерброды проглотил автоматически, даже не почувствовал вкуса. Да, раньше такого себе не позволял, в минуты еды отвлекался от работы, наслаждался вкусом простой сытной пищи. А что сейчас? Опять работы столько, что не продохнуть. Как сказал Писатель: «Сейчас самое срочное, остальное может и подождать». Сколько этого самого срочного! Поэтому начал работу после перекуса нарком с самого сверхсрочного.
– Трофим Николаевич, зайди ко мне, есть одно дело.
Начальник контрразведывательного отдела (III отдел ГУГБ НКВД) Трофим Николаевич Корниенко сделал в свои неполные тридцать четыре года головокружительную карьеру с чернорабочего на сахарном заводе до начальника всей контрразведки республики. Молодого неугомонного рационализатора производства руководство обувной фабрики «Парижская коммуна» командировало в январе тридцатого года в органы. Десть лет в органах – и уже начальник третьего отдела! Конечно, две серьезные чистки помогли карьерному росту, но и личных заслуг, умений и целеустремленности никто у Корниенко отобрать не мог. Один только факт, что в майоры госбезопасности он был произведен из младшего лейтенанта ГБ, минуя три звания, говорил сам за себя!
Как только Корниенко вошел в кабинет, тут же был прерван на полуслове доклада и быстро занял указанное наркомом место.
– Трофим Николаевич, есть одно дело, я бы даже сказал наметки одного дела. Есть такая молодая женщина. Маргарита Лурье, вот ее личное дело. Надо к не очень осторожно присмотреться. Но очень осторожно и очень незаметно.
Берия сделал на этом слове «очень» двойной акцент. Хотел было отпустить Корниенко, но заметил, что майор чуть-чуть задумался, что-то в его рационализаторских мозгах проворачивалось, это что-то нарком решил не вспугнуть и взял небольшую паузу.
– Маргарита Лурье, дочь Ханны и Наума (Артура) Лурье? – спросил Корниенко, получил утвердительный ответ наркома и продолжил:
– Она живет с матерью? – получив еще один утвердительный ответ, начальник контрразведки сказал:
– После развода с мужем Ханна Лурье с тридцать первого по тридцать шестой год сожительствовала с Шапиро.
– Нашим Шапиро? – уточнил Берия.
– Так точно, с Исааком Ильичем Шапиро, он тогда работал под Ежовым в Комиссии советского контроля при совнаркоме. Расстались они в тридцать шестом, а в тридцать седьмом Шапиро работал уже у нас.
– Я это помню. И что?
– Это еще сырая идея, товарищ комиссар госбезопасности, но можно попробовать вернуть Шапиро в семью.
– А что, мы его еще не расстреляли? – непритворно удивился Берия.
– Учитывая его помощь следствию, нет… но приговор расстрельный над ним висит. Разрешите переговорить с ним лично. Тогда смогу спланировать операцию и доложить детально.
– Разрешаю. Свободны.
Берия задумался. Могла выйти интересная комбинация. Но… решил подождать доклада Корниенко, а сам вновь взялся за неотложную работу. Взял верхнюю папочку из стопки, доставленной курьером. Полтора десятка листов. Интересно, нумерация не совершенно точная, значит, эти два листа он написал, когда писал о работе стратегической разведки, позавчерашняя нумерация. Вот эти листы идут подряд – взялся за тему и взялся сегодня утром. Эти два вразнобой – дополнял по ходу, что-то вспоминая, а тут нумерация вообще из «ночной папки» трехдневной давности. Ну что же, надо читать. Не смотря на некоторое раздражение и негативное восприятие своего подопечного, Лаврентий Павлович не мог не согласиться с тем, что документы, которые составляет комдив Виноградов толковые, составлены правильно, логично, аргументация мощная, хотя и не бесспорная…
«И умеет, гад, выстроить беседу, пытаешься его прижать, а он тебе выкладывает что-то такое, что как обухом по голове. Вот, как он сделал во время первого знакомства? Последняя бумажка, что он положил на стол, данные о залежах еще не открытых полезных ископаемых с их точными координатами. Где, что, и примерно сколько! Золото. Алмазы. Нефть. Бокситы. И еще несколько стратегических позиций. Знал ведь, мерзавец, что эта информация проверяется, пусть медленно, но проверяется точно. И ценность ее! Ой, какая ценность ее! И что теперь? Неприкасаемый! Писатель хренов! Пишет! Каждый день пишет стопку сверхсекретной документации и руки не отсохнут у него, болезного!» – на этой мысли нарком пометил просмотренную папку словом «техника». В графе «Важность» появилась пометка: Приоритетная!
Лаврентий Павлович аккуратно завязал матерчатые полоски завязок, после чего спрятал папку в сейф. Эти документы он пока что никому не доверял.
«Все сам. Все сам! Впрочем, работы его сотрудникам прибавилось. Бегают. Проверяют! Носом землю роют! Спать им некогда! Ничего! Не на пляже работают спасателями». – «всесильный» нарком с чувством непонятного сожаления осмотрел стол, на котором он, по легендам, насиловал несовершеннолетних девочек. И злобно усмехнулся. А ведь сам совсем недавно в разговоре со Сталиным ляпнул и про школьниц, и про стол…
«Что же это такое! Просто совпадение? Или какая-то хрень лезет в голову? Или кто-то пытается ему, наркому внутренних дел, в голову залезть? Додуматься надо! Насиловать! Девочек сюда тащить! Когда? Куда? Зачем? Без пропуска в режимное учреждение? Да! Напридумают. А ведь отдыха нет совсем. Поспать шесть часов подряд это уже огромное счастье! Застолья у вождя? Так это не отдых! Попробуй там расслабься! И пить надо, и веселым быть надо, и за языком следить надо! А стол этот я все-таки заменю! Подарю его «попаданцу», на свадьбу подарю, пусть любуется»!
Настойчивый звонок прервал размышления «всесильного наркома и лучшего менеджера по совместительству». В трубке раздался такой знакомый, чуть отдающий легкой хрипотцой голос:
– Как дела, Лаврэнтий? Ты уже готов дать мне ответ, Писатель наш друг или враг?
Да, тут юлить нельзя. Ответ должен быть четким и однозначным. Сталин не прощал двух вещей: обмана и ситуации, когда на его вопрос стараются ответить общими словами, то есть никак не ответить. Лучше признаться, что не знаешь, не в курсе, пообещать разобраться и доложить. И не дай Бог не разобраться, или не доложить.
– Мое мнение, товарищ Сталин, что истинные мотивы своего появления Писатель еще не раскрыл. Он сам себе на уме. Не враг – это точно. Но и в друзья его записывать рано.
– Вот как? – голос Сталина спокойный, в такие минуты надо постараться максимально точно донести свою точку зрения.
– На мой взгляд, информации от Писателя можно верить примерно наполовину.
– И как ты прэдлагаешь эту половину отделять от другой? Монетку кидать будешь? Орел – вэрим, решка – нэ верим? Так?
– Никак нет, товарищ Сталин. Это не наш метод. Анализ. Проверка. Уточнение деталей. Ничего нового. Только я бы хотел привлечь для работы с Писателем несколько толковых следователей. Не сейчас. Пусть пока пишет. Когда отпишется. А сейчас ситуация такая: то одного ученого надо дернуть, то другого, то третьего, считаю, надо бы создать экспертную группу – так будет проще.
– А режиму секрэтности это не повредит? – спросил Вождь после небольшой паузы, обдумывал предложение своего соратника…
– На мой взгляд, лучше привлечь ограниченный круг лиц, чем сбрасывать кусочки информации то одному, то другому. Тщательно отберем товарищей, оформим им самый строгий допуск…
– Хорошо, подумаем, подбери кандидатуры, обсудим… На свидание нэ просится, с этой, Лурья?
– По документам Маргарита Лурье, товарищ Сталин. Нет, заявил, что предупредил девушку о возможном длительном отсутствии. Ни записки, ни звонка, никаких попыток контактов не предпринимает. Пишет.
– И что, много пишет? – в словах Сталина прозвучала настороженность.
– Так точно! Завтра в моем кабинете еще один сейф установят.
Лаврентий Павлович чуть перевел дух, вроде бы разговор близится к концу, но вождь его опять чуть огорошил.
– И где он у тебя работает? В подвалах Лубянки[3], да?
– В камере внутренней тюрьмы. Создали ему все условия.
– Лаврэнтий, ты же сам сказал, что он нэ враг. Говоришь, он сам согласился на клетку, сказал, что пусть будет желэзная, да? Хорошо. Подумай, чтобы клетка была удобная и просторная. А охрана самая надежная и самая нэзаметная. Лично подбери товарищей. За каждого головой ответишь. Понял? Детали до завтра продумаешь и все мне доложишь. В четырнадцать ровно.
– Слушаюсь!
Лаврентий Павлович опустил трубку и задумался. По его глубокому убеждению, выпускать комдива на волю было рановато. Но вариант с более вольным содержанием проработать было необходимо. Что же, еще один кусок работы на его бедную голову – пожалел себя нарком, но как-то неискренне.
«Вот завтра и попробую переубедить вождя, что выпускать птичку из клетки рановато» – решил он про себя и снова принялся за работу.
Глава вторая
Без отдыха
Самый комфортный подвал Лубянки. 23–24 февраля 1940 года.
Я сидел за столом в том самом страшном подвале самого высокого здания в Москве. Почему высокого? Потому что отсюда хорошо видна Колыма. Почему в подвале? Не знаю! Когда вели сюда по этим переходам, впечатление было, что точно в подвал ведут. Спуски, подъемы, бесконечные углы и повороты. Вроде бы вестибулярный аппарат говорит, что я над поверхностью земли, а не под нею, и ящик бетонный, а не деревянный, если верить пальцам, которые стены прощупали. Но все равно неуютно. С одной стороны, было хорошим знаком, что меня сюда привели, оставив ремень и знаки отличия никто не срывал. Следовательно, я не заключенный, и в правах своих не поражен. С другой стороны, меня тщательно обыскали, так что я был вроде как голый…
В чем тут комфорт? Думаю, это помещение в Лубянке предназначалось для особых гостей, которые и не враги, но которых надо содержать под надзором и (или) защитой. У меня была небольшая камера без окон (бетонный ящик), в которой я спал, там же располагался умывальник с зеркалом, тумбочка с туалетными принадлежностями и небольшой столик с настольной лампой под абажуром и стопкой пронумерованной бумаги. Последняя деталь: на столике красовалась ручка-самописка и пузырек с чернилами. Работал в другой камере, график работы соблюдался неукоснительно. В нужное время меня провожали в камеру напротив, такого же размера, но там был установлен хороший рабочий стол, в углу камеры – чертежная доска, несколько сейфов, шкаф со справочной литературой и набором атласов и карт. В соответствие с планом помещали обратно: на еду, сон и отдых. Перекуров не было. От курева отказался с огромным облегчением. А для паузы использовал несколько коротких комплексов физических упражнений или небольшие медитации. Один раз в день – прогулка на полчаса в тюремном дворике. Еда только в «домашней» камере. И кто накрывает и убирается в камере – неизвестно. Но всегда чисто и опрятно. Было в этом что-то от лаконичной чистоты морга, но что поделать! А этот небольшой столик в домашней камере, никак язык не поворачивается назвать его «журнальным», хотя, по сути, это был журнальный столик еще дореволюционной работы, с витыми искусными резными ножками, с богатой инкрустацией, абсолютно инопланетный предмет в моей простой обстановке, этот столик с лампой предназначался для того случая, когда имяреку, то есть мне, захочется какую-то срочную мысль зафиксировать. А у меня каждая мысль срочная! Так что, как там у Пастернака еще не написано: «февраль, набрать чернил и плакать»[4]? Изъятие использованной бумаги и пополнение пачек листами – утром и вечером. Все материалы педантично (лично) разложены по папкам. Но постоянного доступа к папкам нет. Недоработанные материалы выдаются по моему требованию. В рабочей камере был установлен сейф. Сейчас два. Все эти дни спал всего четыре часа в сутки. Мне этого достаточно – подправили при подготовке что-то в мозгах так, что стал спать меньше.
Извините, забыл представиться. Меня звали Андрей Толоконников. И было это восемьдесят лет тому вперед. Я – инвалид с детства, страдающий от неизлечимого заболевания ДЦП. Конечно, чего-то медицина достигла, но в моем случае у меня было совершенно бесполезное тело и вполне рабочие мозги. Когда не стало родителей, ухаживающих за мной, мне предложили работу. Сначала была усиленная подготовка, большая часть которой проводилась на тренажерах, под усиленным психологическим воздействием, под гипнозом. Меня готовили к миссии и было это более чем серьезно. Был один козырь – феноменальная память. Текст любого размера запоминаю с одного беглого взгляда. Ничего, на самом деле, сверхобычного. Если тело слабо – мозг старается стать сильнее, а память тренируется в детстве, если родители уделяют этому должное внимание. Мои – уделяли. Эксперимент мозговедов оказался успешным. Так я оказался в теле сорокалетнего комбрига Алексея Ивановича Виноградова, командира 44-й стрелковой дивизией. Моим заданием было (и осталось) оттянуть наступление Великой Отечественной войны на год – примерно на май-июнь сорок второго года. Можно спорить, были их выкладки правильными или нет. Проверить это можно только на практике. И вот практика началась: получил здоровое крепкое тело, живи, двигайся и наслаждайся жизнью! Вот только моя «Щорсовская» дивизия двигалась на фронт Зимней войны. И до разгрома ее на Раатской дороге, с последующими оргвыводами в отношении меня в виде расстрела перед строем, оставалось всего ничего. Выкрутился. Очень помог майор Чернов, которого удалось сосватать на должность начальника штаба дивизии. Получилось удачно разбить финнов, деблокировать 163-ю дивизию, а потом прорваться к Оулу, перекрыв важную железную дорогу, по которой Финляндия получала помощь из Швеции. События Советско-финляндской войны 1939–1940 годов изменились. Маршал Тимошенко раньше принял командование фронтом, и в самом начале января успешно прорвал линию Маннергейма. А после этого был процесс над военным преступником полковником Ялмаром Сииласвуо. Зачем понадобился этот процесс? Так тренировка перед Нюрнбергом должна была быть? Вот я ее и устроил нашим ответственным органам. Но дело не только в тренировке, а в том, что в англосаксонской юриспруденции называется «созданием прецедента». Нужен первый процесс, в котором военного осудят за военные преступления. Реальные, а не выдуманные, самым тщательным образом запротоколированные, подтвержденные свидетельскими показаниями и актами экспертиз. И очень важным было, что на процессе прозвучали такие юридические определения, как «геноцид», «военные преступления», «преступления против мирного населения».
Мог ли этот процесс стать «профилактикой» зверств оккупантов на нашей земле? Конечно же нет. Я не такой наивный. Точно знаю: они придут сюда, уверенные, что идут побеждать, имея право насиловать, грабить и убивать. Их главной целью будет уничтожение славян и народов СССР, носителей гена большевизма. А в живых они планируют оставить только небольшое количество рабов, которые должны будут безропотно обслуживать своих хозяев. Это количество уже подсчитано со всей немецкой педантичностью и экономически обосновано. Голод, болезни, массовые репрессии должны помочь оккупантам в исполнении нечеловеческого плана «Ост». На Западе в мое время поднимали вой, что русские солдаты насиловали немок, забывая при этом, что такие преступления – считались именно преступлениями. А насильников судили военные трибуналы. И ни одного осужденного немца за массовые изнасилования женщин на оккупированной территории. Унтерменши, зачем их жалеть? Но когда дела у истинных арийцев пойдут не так хорошо, они обязательно задумаются над тем, что своя шкура может вот-вот подгореть. Может быть тогда, когда получат по зубам и начнут катиться назад, зверствовать станут меньше.
А дальше, награждение, встреча с интересной девушкой, любовь, которая вспыхнула то ли из-за многолетнего простоя, буйства гормонов, то ли от того, что пришла пора и он влюбился. И был разговор с товарищем Берия. Когда я не писал, не работал, в немногочисленные часы отдыха и одноразовой прогулки в абсолютном одиночестве в тюремном дворике, я размышлял над тем, правильно ли я все сделал, а, может быть, надо было продолжать юлить и скрывать свою сущность? Ну да, от таких людей, как Берия и работники его конторки многое скроешь! Конечно, меня готовили к противодействию психологическому давлению, гипнозу, были поставлены какие-то ментальные блоки, в которые я не особо верил. Ну, не тот уровень науки пока что! И
Поэтому вывод о том, что надо раскрыться и начать работать с властью, был для меня простым и элементарным. Главным было раскрыться так, чтобы не вызвать у руководства отторжения, с летальным исходом или таким же реальным содержанием в застенках. Нет. Я морально готовил себя к тому, что могу стать чем-то вроде «железной маски». Вечным узником, в знаниях которого слишком много печали. И который своими знаниями и полезен, и опасен одновременно. Но… Не мне устанавливать правила этой игры. Железная маска – так железная маска. Бетонная клетка – так бетонная клетка. Может быть, тут по-другому не могут и не умеют. Кисмет[5]!
Когда же попал в самое начало Зимней войны, то составил себе примерную программу действий: выжить, утвердится, стать заметным, вызвать к себе интерес, дать ценную информацию, которую легко проверить, раскрыться, а дальше как повезет. Самое важное – не условия существования и даже не время моего существования, а уровень доверия к той информации, которую предоставлю. Да, я манипулировал информацией, давая ее небольшими дозами и только так, чтобы можно было легко проверить и быстро подтвердить. Но это первый массив информации, первоначальный уровень, очень простой, подобный прием может применить любой шарлатан, обладающий аналитическим чутьем. Но уже при первом контакте с руководством страны пошли и фрагменты второго уровня: стратегическая информация, которая имела громадную ценность. Те же залежи полезных ископаемых с их точными координатами! Это экономия времени, денег, людских ресурсов, это создание экономической прочности государства. Понимаю, что этого мало, чтобы встретить врага во всеоружии, но как-то к себе доверие надо было вызвать? А этот прием показался мне самым надежным. Во время подготовки мне в мозги вбили аксиому: темпоральный шок лечится временем. То есть – чем дольше руководство страны будет работать со мной, тем больше будет мне со временем доверять (если я буду все делать правильно и доверие смогу заслужить). И главная проблема, которая стояла и передо мной, и перед руководством СССР была в том, что страна действительно не успевала подготовится к войне. Это даже не «туман войны»… Ах, как я жалел, что со мной не перенеслась во времени спутниковая орбитальная группировка с центром управления, а в кармане не завалялась бумажка с кодами допуска! Но с подготовкой к войне было еще сложнее: это не туман войны, это столкновение мнений, концепций, борьба за ресурсы, и при этом каждый из мудрых стратегов и руководителей тянул одеяло на себя! Так появились тысячи легких танков с бумажной броней, пробиваемой даже из пулеметов, не говоря о противотанковых ружьях, так появились монстры – механизированные корпуса, в которых не хватало автомобилей и доставку топлива командиры решали, привлекая конскую тягу… Так не были доведены до ума Т-34 и КВ, получившие очень маленький моторесурс и проблемную трансмиссию. А самая наступающая армия в мире отказывалась от применения противопехотных и противотанковых мин! И не только это требовало исправлений! Быстрых и решительных.
До сих пор сомневаюсь, все ли я делаю правильно. Так ли я поступаю, как должно… И понимаю, что надо продолжать, потому что не могу иначе.
Неожиданно провалился в сон, и спал все пять часов без перерыва, крепко, так что проснулся свежим и готовым к работе. Умылся. Привел себя в порядок, сделал комплекс физических упражнений, пусть не такой уж сложный, как хотелось, места было маловато, но что позволяли условия. Хороший комплекс упражнений можно и в камере делать, вспомните легендарного комбрига Котовского.
Пятнадцать минут в медитации. Мало? Вполне достаточно, чтобы зарядить мозги и поставить себе новую задачу.
Сейчас как раз время – появится порученец Берии в чине лейтенанта госбезопасности. Появился. Собрал листы, исписанные этой ночью. Обычный утренний ритуал: идем в камеру напротив, листы лично раскладываю по папкам, указываю на две из них, которые уже можно забрать. В камере уже меня ждет завтрак. Пища была простой, но обильной и вкусной. На завтрак каша, хлеб, масло, чай. В обед обязательный суп или борщ, жаркое с гарниром и компот. На ужин кроме нехитрой еды мог появится алкоголь. Я не пил. Но алкоголь все равно появлялся.
Ну что же, у меня было сорок шесть минут до начала «рабочего дня», поэтому страничку еще можно успеть написать. Я сел за столик, взял ручку и лист бумаги. Первая фраза далась легко и просто: «21 августа 1940 года в городе Мехико (Мексика) агентом НКВД Меркадером будет убит Троцкий. Операция группы Конь под руководством Сикейроса 24 мая 1940 года провалится из-за недостаточной подготовки исполнителей». Я собирался разобрать причины провала группы Сикейроса, тем более, что они были очень близки к тому, чтобы устранить Троцкого, но…
… но тут промелькнул неожиданный вопрос: а не был ли мой «провал» запланирован заранее? Может быть, готовили именно с таким прицелом, чтобы рано или поздно на меня вышли
Но времени проанализировать ситуацию до конца уже не было. Дверь открылась, в камеру вошел все тот же порученец Берии, он привычно всмотрелся в помещение, окинул взглядом-прицелом меня, простого и незаслуженного попаданца, после чего произнес:
– С вещами на выход!
Я несколько злорадно усмехнулся в ответ. Из вещей тут было только то, что на мне, и то, это были не мои вещи, а выданные моему телу во временное пользование в данном, простите за тавтологию, времени.
Глава третья
Артиллеристы, Сталин дал приказ!
Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 22 февраля 1940 года.
Этот день для Сталина начался непривычно рано. Обычно раньше одиннадцати утра или полудня приема посетителей не было, но на сегодня было запланировано множество серьезных вопросов, поэтому вождь прибыл на рабочее место к десяти, а уже через четверть часа в его кабинете появился первый посетитель: пока еще командарм Тимошенко.
Высокий, статный кавалерист после Зимней войны стал входить в число «любимчиков» Сталина. Называть их так было, конечно же, глупостью: «сталинский любимчик» – это человек, которому поручались самые сложные и почти невыполнимые задания. И если с ними справлялся, получай задание еще сложнее. Зато провал – и ты уже в опале, и из числа избранных безжалостно вычеркнут. Тимошенко, еще не привыкший часто посещать кабинет вождя, тем не менее, не тушевался, четко доложил о своем прибытии по приказу товарища Сталина, чем вызвал у вождя легкую улыбку: он приказать командарму ничего не мог, потому что не являлся его прямым начальником, но понимал, что подчеркивает своим обращением высокопоставленный им военный.
– Как вы себя чувствуете в роли замнаркома обороны? – задал первый вопрос Сталин. Всего неделю назад командарм Тимошенко стал заместителем Ворошилова и по всем признакам, смена руководителя наркомата обороны должна была произойти с дня на день.
– Осваиваюсь, товарищ Сталин, спасибо за доверие! – маршал отвечал четко, но без подобострастия и угодничества, которое нет-нет да пробивалось в некоторых посетителях. Особенно этим грешили некоторые чиновники еще старой, дореволюционной закалки.
– Я прочитал ваш доклад, посвященный итогам Финской кампании. Скажите, записки комдива Виноградова вам пригодились? – Сталин читал те материалы, которые были отправлены Тимошенко, небольшая проверка командарма на вшивость.
– Так точно, товарищ Сталин. Очень многие мысли и выводы были интересными и своевременными. Некоторые тезисы мне показались слишком поспешными, некоторые не бесспорными. Сейчас группа моих помощников занимается их анализом.
– Жаль, что вы нэ успели проверить их до 23-го февраля.
Сталин жестом указал Семену Константиновичу на место за столом для совещаний.
– Если бы совещание проходило 28-го февраля, успели бы, несомненно. У меня пока еще небольшой аппарат помощников, а привлекать людей, которым я не могу доверять, считал нецелесообразным.
– Да, переносить день Красной армии ради записки комдива Виноградова мы не будем. Это нэ наш мэтод. Я жду вас в последний день февраля[6]… ах, какой вы хитрый командарм, товарищ Тимошенко, я жду вас 28-го фэвраля с выводами по предложениям товарища Виноградова.
Сталин подал сигнал Поскребышеву. В кабинет вошли двое. Впереди шел командарм Григорий Иванович Кулик, возглавлявший Артиллерийское управление Красной армии – это было управление, которое ведало разработкой и внедрением новых видов вооружения. В царской армии ГАУ (Главное артиллерийское управление) ведало не только этими вопросами: оно отвечало за снабжение русской армии вообще, за создание мобилизационных запасов, за своевременные поставки оружия и снаряжения в действующую армию, это кроме того, что все новинки в вооружении и для армии, и для флота проходили через это управление. В РККА справедливо решили, что надо разделить функции. Так Артиллерийское управление по-прежнему занималось новыми видами оружия, а управление Начальника артиллерии – вопросами снабжения, поставок оружия, в первую очередь, артиллерийского, обучения и практического применения артиллерии в бою. Поэтому неудивительно, что сразу за невысоким, но массивным командармом Куликом возвышалась долговязая, похожая на веретено, фигура комкора Николая Николаевича Воронова, Начальника артиллерии РККА.
Между Вороновым и Куликом намечалось серьезное противостояние[7]. Оно началось давно. Кулик, делавший головокружительную карьеру: фактически, с 1926 года возглавлял ГАУ РККА, с того времени на высших и важнейших постах в РККА, с 1939 года – заместитель наркома обороны СССР, отличался безусловной храбростью, вместе с небезызвестным генералом Павловым и Павлом Аллилуевым в 1938 году обратился с письмом к Сталину, указывая на вред от репрессий в командном составе РККА. Он был известен своей храбростью не только в годы первой мировой и Гражданской войн, он был хорошо известен в Испании, где командовал фронтом под Мадридом, но… Но с вместе с карьерным ростом стали проявляться и такие черты характера командарма Кулика, как зазнайство, не желание учиться, самоуверенность, граничащая с самодурством. Если добавить к этому, мягко скажем, злоупотребление алкоголем, то… На Халкин-Голе начальник ГАУ КА умудрился поссориться с Жуковым, во время Финской немало крови попил и у Воронова, и у Тимошенко. Он не был глуп, он перестал воспринимать критику. А это для фигур такого уровня часто заканчивалось трагедией. Но было одно «но», которое пока что держало командарма на плаву: он познакомился со Сталиным во время обороны Царицына, когда был замом по артиллерии у самого Ворошилова. Гражданскую закончил начальником артиллерии 1-й конной армии, так что имел за спиной поддержку еще одного видного кавалериста – маршала Буденного.
Николай Николаевич Воронов выдвинулся также во время Гражданской. Вот только он воевал против Юденича, где сумел проявить себя решительным и храбрым командиром, на артиллерийских курсах в Петрограде учился вместе с самим Матвеем Васильевичем Захаровым, который потом помогал и поддерживал талантливого артиллериста. Кстати, именно на этих курсах читал лекции бывший царский генерал Барсуков. Во время боев с белополяками Воронов попал в плен, потом вернулся в СССР, отличился на маневрах, после чего был награжден путевкой на учебу в академию им. Фрунзе. А потом была Испания, где впервые столкнулись волонтер Вольер (он же комбриг Воронов) и генерал Купер (комкор Кулик). Вот только Кулик был советником при командующем Мадридским фронтом, а Воронов руководил артиллерией республиканской Испании. Еще один момент противостояния двух артиллеристов произошел уже на Халкин-Голе, где Кулик пытался вмешиваться в решения Жукова, даже хотел отдать приказ отвести артиллерию с плацдарма за реку, Жуков взбесился, рискнул и победил, а уже командарм Кулик был отозван Ворошиловым в Москву. Воронов же координировал работу артиллерии во время всего конфликта, но при этом сам ни с кем не конфликтовал! История почти в таком же виде повторилась и в Зимнюю войну, когда Кулик отвечал за работу всей артиллерии РККА в зоне войны, а вот Воронов работал вместе с Тимошенко над артиллерийским обеспечением прорыва линии Маннергейма[8]. И львиная доля в удачном преодолении финского укрепрайона была заслугой Николая Николаевича Воронова.
Поделиться книгой: