Помоги проекту - поделись книгой:
— Да, это задача не из простых, — сказал Русанов. — Времени потребуется много. Проще проверить сам факт утечки.
— Звонок мог быть и ложным, Виктор Иванович. Возможно, кто-то захотел направить нас по ложному следу, отвлечь внимание от другого предприятия.
— Конечно, — согласился Русанов. — Преступники на выдумки горазды. А что таксист?
— Он видел слиток у одного из своих пассажиров, случайно. Безруких можно верить, Виктор Иванович. Парень в прошлом пограничник, мы запросили часть, где он служил, его помнят на заставе, отзываются хорошо. И нам он обещал помочь…
— Ну, а какие новости с «Электрона»? Генерал уже звонил, интересовался, — Русанов бросил взгляд на белый, с Гербом СССР телефон.
— Я позвонил Сергееву, на завод, — стал докладывать Коняхин, — попросил взять образцы деталей и отходов, которые содержат золото. Они у меня в сейфе. Принести, Виктор Иванович?
— Да, конечна.
Коняхин через несколько минут вернулся с плотным конвертом в руках, осторожно высыпал на толстый плексиглас русановского стола мелкие детальки. Виктор Иванович с интересом разглядывал их.
— Тут золота — с гулькин нос, — засмеялся он.
— Но деталей в электронной машине тысячи, — возразил Коняхин. — А с учетом массового их выпуска — миллионы! Учет вести очень сложно. Этим, видно, и пользуются.
— А вот это что? — спросил Русанов. Он вертел в пальцах какую-то тоненькую рамку размером примерно два на два сантиметра.
— Да это отход, Виктор Иванович. Микросхема из этой рамки вырублена, смонтирована в ЭВМ, а сама рамка идет на переплавку, в Москву.
— А… понятно. — Русанов вздохнул, ссыпал детали снова в конверт, сказал: — Ты мне оставь пока золотишко, я еще погляжу. А интересно, сколько же золота на этих деталях?
— Покрытие разное, Виктор Иванович. На отходе, к примеру, я тоже спрашивал у Сергеева, всего одна сотая грамма.
— Одна сотая? — переспросил Русанов.
— Ну, если совсем точно, то ноль целых и сто двадцать шесть тысячных.
— Память у тебя, Валера! Молодец!… Но какая точность учета! Впрочем, золото — валюта… М-да. Хорошо, иди.
Коняхин ушел, а Русанов, глядя на рыжий плотный конверт, стал размышлять о том, какими именно путями может уходить золото с «Электрона» — крупнейшего предприятия в отрасли и второго по количеству работающих на нем людей предприятия в Придонске. Понятно, что и эти детали, и отходы проходят через множество рук — кладовщики, мастера, рабочие… Где лазейка для жуликов? Каким именно способом можно скрыть хищение драгоценного металла? На какой стадии технологического процесса?
Виктор Иванович задавал и задавал себе эти трудные вопросы, кое-что для памяти записывал в толстую тетрадь, понимая, что работа на «Электроне» предстоит очень объемная. Изделий на заводе несколько, техпроцессы разные, допуски тоже разные, проверять да проверять. Главное, конечно, — бухгалтерская, учетная документация, которая, как утверждают в БХСС, в полном, чуть ли не в образцовом порядке на заводе. Вот и напрашивается вывод: или действительно на «Электроне» нет хищений золота, или там действуют очень опытные, искушенные в делах преступники.
…Капитан Воловод, как и было условлено, появился в кабинете Русанова в половине двенадцатого. Оживленный улыбчивый крепыш с удивительно яркими синими глазами, он ответил на рукопожатие, сел к столу, вежливо ждал. Виктор Иванович, который говорил по телефону, глазами показал ему на журнал — полистайте пока, я скоро освобожусь. «Бизнесмен» был открыт как раз на той странице, где выступал Глазырин — он смотрел на Воловода с фотографии, пожилой, уже усталый человек, во взгляде которого застыли растерянность и холод. Может быть, Глазырин и пожалел, что согласился на это интервью в скандальном журнале, да еще с фотографией, и отступать было поздно и сказать хотелось. Так или иначе, но интервью напечатано, Глазырин предстал перед людьми таким, каким он, оказывается, был. И когда ему легче жилось — теперь или все шестьдесят шесть прошедших лет — кто знает?
Виктор Иванович, исподтишка наблюдавший за Воловодом, видел, что глаза капитана милиции потемнели, он с заметной брезгливостью переворачивал глянцевые страницы журнала, а отложил его с облегченным вздохом.
— Что скажете, Андрей? — вежливо поинтересовался Русанов.
— Предательство всегда считалось на Руси гнуснейшим делом, Виктор Иванович. Что еще окажу? — пожал широкими спортивными плечами Воловод. — Смелых сейчас много. Глазырин не исключение. Я бы снял перед ним шапку, если бы он то же самое сказал хотя бы пять лет назад. Обидно за чекистов, Виктор Иваyович.
— Да и нам обидно, Андрей, если честно сказать. — Русанов закрыл журнал, бросил его в нижний ящик стола. — Верой и правдой служишь, а потом прочитаешь о себе такое… Ну ладно, бог с ним, с этим Глазыриным, и его откровениями, народ рассудит. Давайте займемся делом. Ему-то, — он со смешком показал на ящик стола, — делать нечего, на пенсии, а нам с вами золотом нужно заниматься.
Они заговорили о предстоящей проверке «Электрона». Воловод, как оказалось, мало что знал о разговоре своего начальника с чекистами. Битюцкий сказал: мол, иди в КГБ, к Русанову, там тебе все скажут. И информации у него по заводу практически никакой. Да, год назад что-то такое было, но занимался этим сам Битюцкий… Нет-нет, никакого уголовного дела не возбуждалось, информация о хищении оказалась ложной, во всяком случае, ничего не подтвердилось.
— А кто занимался первоначальной проверкой информации? — спросил все же Русанов.
— Да я и занимался, — Воловод опустил глаза. -! Ходил, читал документы… — Он смущенно улыбнулся, развел руками: — Ничего. Бухгалтерский учет на «Электроне» в образцовом, я бы сказал, состояния.
«Может, и правда звонок был ложным, — размышлял Русанов. — Причем, раздался он после того, как мы проявили интерес к таксисту Безруких, к золотому слитку. Значит, информация о нашем интересе достигла преступников. Это плохо».
— А Битюцкий… он-то сам что предпринимал? — уточнил Виктор Иванович, интуитивно чувствуя, что Воловод что-то недоговаривает.
— Виктор Иванович, да вам лучше с Альбертом Семеновичем самому поговорить! — с веселой улыбкой на круглом лице взмолился капитан. — Я ж вам докладываю: нам в управление позвонили с «Электрона», Битюцкий послал меня, я проверил. Теперь вот опять звонок. За нос кто-то водит милицию и вас, чекистов, может, человеку делать нечего.
— Конечно, лучше бы знать информатора в лицо, — согласился Русанов, досадливо морщась. Битюцкий мог и более ответственно отнестись к предстоящей работе, во всяком случае проинструктировать своего подчиненного более вразумительно. Ну да ладно, не в этом сейчас дело. Капитан милиции готов, кажется, включиться в совместную с чекистами работу, лишние вопросы ни к чему. Виктор Иванович сказал Воловоду, что конкретно интересует его на «Электроне», на что нужно будет обратить внимание при проверке бухгалтерских документов. Воловод внимательно слушал, кивал кудрявой большой головой, пару раз что-то черкнул у себя в блокноте. Потом вдруг с наивной простотой прямо спросил:
— А что известно чекистам об этом деле, Виктор Иванович?
Русанов незаметно улыбнулся — он сам больше привык спрашивать, чем отвечать на вопросы. Но обижать симпатичного парня ему вовсе не хотелось, и потому он сказал, что их информация скудная и неопределенная: есть утечка золотосодержащих деталей с «Электрона». А так это или нет — покажет совместная проверка.
— Ясно, товарищ подполковник. — Воловод, видно, решил, что разговор окончен, приподнялся, но Русанов жестом попросил его задержаться.
— Вот вы работали на «Электроне», Андрей. Документацию изучали, знакомились с работниками бухгалтерии… Интересовались, наверное, какими именно способами могли бы уходить с завода золотосодержащие детали, отходы?
— Спрашивал, конечно, Виктор Иванович, — охотно отозвался Воловод. — Сам думал. Но ни к чему не пришел, если честно сказать. Понимаете, сигнал не подтвердился, а фантазировать можно долго и безрезультатно.
— Да нет, результаты иногда из фантазий рождаются, — Русанов поглядывал уже на часы, время поджимало. — Но фантазии нужно строить не на пустом, разумеется, месте.
Воловод, попрощавшись, ушел, а Русанов стал размышлять над его словами, поведением, терзая себя сомнениями: нужно ли это делать? Капитан милиции человек добросовестный, честный (Воловода он знает еще по уголовному розыску, Андрей работал там, хотя и недолго). Другое дело, что он, кажется, что-то не договорил. Да и Битюцкий не сказал ему, что «Электроном» уже занимался.
Виктор Иванович набрал номер, Битюцкий отозвался тотчас же, вопрос выслушал спокойно, засмеялся:
— Да черт его знает, Виктор Иванович, может, я и посылал Воловода в прошлом году. Таких проверок у меня за день десятки. А он еще у тебя? Ушел?… Ну ладно, Виктор Иванович, проверим в этот раз более тщательно. Хотя я не очень-то верю. Какой-то звонок… Кто знает. Ко мне вон домой шутники «Скорую помощь» вызывали… Короче, проверим все как полагается, не беспокойся.
Голос Битюцкого был что-то уж чрезмерно бодрым, наверное, Альберт Семенович хотел загладить вину перед Русановым — не сказал же о проверке «Электрона» в прошлом году. Но, с другой стороны, мог и в самом деле забыть, не придать значения. Все логично, правдиво.
И все равно Русанову что-то не нравилось в этом диалоге с милицией. Что-то мужики утаивают. Нельзя сказать, что темнят, но и о предельной искренности говорить не приходится. Скорее всего, обижены, что чекисты интересуются «Электроном»: мол, и без вас бы разобрались, ловите своих шпионов. И Русанов мог бы, пожалуй, удовлетвориться этим, если бы оба они, Битюцкий и Воловод, не убеждали его так горячо: с учетом золотосодержащих деталей на заводе все в полном, чуть ли не в идеальном порядке. Это настораживало.
«Ладно, пусть дня три-четыре Воловод поработает на «Электроне». А мы пока займемся поисками «кавказца», — решил он.
Домой Виктор Иванович пришел в тот момент, когда телевизионная программа «Время» рассказывала уже о прогнозе погоды на предстоящие сутки: на экране их семейного «Рубина» чередовались осенние желто-зеленые пейзажи регионов и плыли снизу вверх крупные белые цифры. Показали и кусочек их города, центральную площадь с оперным театром, потом экран занял купол Исаакиевского собора, здание МГУ, ворох осыпавшихся листьев в каком-то московском дворе.
— Витя, ну мы тебя заждались совсем! — Зоя торопливо выскочила в коридор. Была она в голубом цветастом платье, которое Русанову нравилось, и жена знала об этом, аккуратно и красиво причесанная, надушенная. Близко подошла к нему, и он увидел ее действительно заждавшиеся глаза, извинился — не мог раньше.
— Не мог, не мог, — ворчала жена, засуетившись у накрытого уже стола. — Позвонил бы.
— И позвонить не мог, — сказал он со вздохом, и с ним как бы ушел его многотрудный, напряженный день, все волнения и хлопоты — наконец дома.
— А Сергей где?
— Сейчас я позвоню, придет. Он у Бориса, — сказала Зоя.
Пока Русанов умывался, пришел сын — с шумом, с молодым, бодрым запахом улицы, с желанием сразу же садиться за стол.
— Да погоди ты, отец умоется, — говорила мать, любуясь им — высокий, статный вымахал у них наследник: губы и глаза отцовские, нос только сплоховал, нос — деда. Сергей никогда деда не видел, да и Зоя помнит его едва-едва. Он ушел на фронт в первые дни войны и не вернулся. Осталась от него старинная фотография на стене да несколько писем жене…
— Па, скоро ты? — нетерпеливо спросил Сергей, и Виктор Иванович поскорее закончил мытье, понимая, что все проголодались, но не садились без него за стол, ждали.
В двухкомнатной их квартире было тепло, уютно. Зоя умела создавать этот неприхотливый, но располагающий к отдыху и душевным разговорам уют, хотя ничего особенного ни в обстановке, ни на стенах не было — обычное современное жилье. Просто у жены были вкус и любовь к ведению домашнего хозяйства, она все умела делать: и рукодельничать, и готовить обеды, и принимать гостей, и любить самых близких для нее людей — мужа и сына. Работала она в поликлинике, доброту и милосердие к людям впитала, наверное, со студенческой скамьи мединститута, а скорее всего, это у нее от природы, от матери, тоже врача. Она никогда не повышала голос, уму-разуму Сергея учила терпеливо и с лаской, и он рос спокойным, добродушным парнем, очень похожим по характеру на мать. Виктор Иванович стал даже беспокоиться: не угасли ли в сыне чисто мужские качества? Но характер сына стал проявляться в восьмом-девятом классах, а после службы в Афганистане и тяжелого ранения стал более молчаливым, замкнутым. В армии вымахал на метр девяносто, догнал отца. После лечения пошел в политехнический, решив стать инженером. Зоя после успешной сдачи им экзаменов перевела дух; она вся изнервничалась за время сессии, похудела даже. Переживал, конечно, и Виктор Иванович, хотелось, чтобы у сына все заладилось в жизни. И все шло хорошо в их семье до той поры, пока не грянули бурные политические события, страна стала похожа на разворошенный улей, а холодный ветер перемен ворвался в окна дома. Сергей стал где-то пропадать, тайно и открыто слушал «голоса», спорил с отцом на разные темы. Ничего сверхтревожного в этом, разумеется, но было, но Зоя все же просила: «Витя, теперь твоя очередь влиять на сына. Все, что можно, все, что я умела, я в него вложила в детстве. А теперь он становится мужчиной и должен пойти правильной дорогой».
Русанов-старший и сам это понимал, по роду своей работы хорошо знал, сколь шатки юноши в опасные свои молодые годы, как они подвержены дурному влиянию. Тем более сейчас, в наши дни, — столько всего свалилось на молодежь, на их неокрепшие души! Одни кинофильмы чего стоят!
Говорить с сыном Виктор Иванович имел возможность только в такие вот поздние вечера, в редкие выходные дни у себя на даче. Но дачу Сергей, как и все молодые, не любил, у него были свои интересы в городе, среди сверстников, друзей, а на настойчивые вопросы — кто его друзья и как они проводят время, Сергей с неизменной вежливой улыбкой отвечал: «Все в порядке, па. Парни надежные, проверенные, девушки наши дурными болезнями не больны, моральный климат в нашей компании здоровый. За рубеж никто из нас бежать не собирается, хотя поехать туристом в Америку все бы поехали, хочется своими глазами поглядеть, как загнивает проклятый капитализм».
Конечно, сын был начитанным парнем, Виктор Иванович с Зоей собрали приличную библиотеку, во всяком случае вся русская классика у них была. Но Сергей искал в книгах что-то свое, любил приключения, детективы, и Виктор Иванович приносил с работы (одалживал у сослуживцев) книги такого плана, втайне мечтая, что сын, быть может, пойдет по его стопам. Но это вовсе не обязательно, пусть он сам выберет дело по душе, главное — помочь ему стать на ноги, сделать из него человека.
Сергей заметно изменился с первого же курса института: стал грубее, взвинченнее, спорил по мелочам с матерью, а отца слушал недоверчиво, с иронической улыбкой на губах. Говори, мол, отец, говори, я послушаю… В доме появился видеомагнитофон, пленки фильмов-ужасов, бесконечных драк, полуголых, а то и голых девиц. Это было уже слишком. Русанов и раз и другой поговорил с сыном, велел «всю эту гадость» выбросить из дома, но, надо думать, Сергей смотрел ее где-то в другом месте. Включилась в борьбу за нравственное здоровье сына и Зоя, заводила с ним тихие разговоры о классической литературе и кино — они много выписывали журналов и газет, — но парень был с головой, мать сразу раскусил, сказал: «Ма, ты за меня не беспокойся. Все смотрят, и я смотрю. Пройдет этот бум, все успокоятся».
Но секс-бум что-то затянулся, расцвел махровым цветом и в кино, и на телевидении, а особенно в видеосалонах, там практически показывали все. И Русанова это очень беспокоило. Он-то лучше других знал истории разных преступлений. Но что он, как отец, мог противопоставить этому оголтелому, разнузданному напору порнографии, пропаганде зарубежной «красивой» жизни, бездуховности? Только свой личный пример, только свои убеждения. Конечно — и требования, сын как-никак жил еще с ними, «находился на иждивении» (слова-то какие ужасные!), но не заставлять же его подчиняться своей воле силой.
Трудно было Русановым в последние эти два года, трудно!
…Наконец они сели за стол, Зоя позволила мужчинам налить по рюмке водки, а себе сладкого домашнего вина.
— Ну, с днем рождения, отец! — подняла она свой легкий фужер, а Сергей молчком тюкнул батину посудину, выпил. Но Виктор Иванович не обиделся на сына, все это житейские мелочи. Главное — помнил, что у отца день рождения, припас вон книжку (и где только достал Пикуля «Честь имею»), сидит рядом, тост матери одобрил глазами — согласен, мол, мать, я уж не буду повторяться. Обычное это и набившее всем оскомину — желаем здоровья и счастья на долгие годы — ни к чему, ему хочется просто посидеть с ними за этим хорошо сервированным столом, поболтать, посмотреть телевизор. Слова иногда бывают ненужными, лишними.
По телевизору шел фильм об убийстве и его расследовании, Зоя с напряжением смотрела на экран, зябко куталась в большую теплую шаль, хотела даже выключить телевизор. Но Сергей не дал, да и Виктору Ивановичу хотелось досмотреть — интрига была довольно лихо и умело закручена. Но, к счастью, кинофильм был короткий, скоро кончился, и Зоя с облегчением вздохнула.
— А ты знаешь, Витя, — призналась она, убирая посуду, — жить как-то неуютно, страшно стало. Это ведь не только в кино да по телевизору…
— К сожалению, — здохнул Виктор Иванович. — Есть сволочи, которые могут запросто лишить жизни любого человека, ни перед чем не остановятся.
— Па, ты бы принес нам с работы парочку «Узи», нам с мамой для самообороны, — с улыбкой вставил Сергей.
Зоя снова зябко повела плечами — ну что ты такое говоришь, сын?! На силу всегда найдется другая сила.
— Будем считать, что он неудачно пошутил, — мягко сказал Виктор Иванович, и Сергей охотно кивнул — будем считать.
— Сынок, — продолжал все в том же мягком тоне Русанов-старший. — Ты извини нас за этот разговор, но нас с матерью все же очень беспокоят… гм… твои чувства, а я бы сказал, увлеченность Светланой. Разбитое не склеишь. У нее ребенок, отец этого ребенка — шалопай… Ну зачем, сын? Разве мало девушек в институте, среди студенток?… В конце концов, за плечами Светланы всего лишь школа, в которой вы учились, а теперь завод, простенькая работа…
— Ты, видно, навел уже справки? — хмыкнул Сергей.
— Да, поинтересовался, извини. Я твой отец, и мне далеко не безразлично, кого ты приведешь в наш дом.
— Па, ты тоже извини, но в своих чувствах, именно чувствах, а не увлечениях, как ты выразился, я разберусь сам.
Лицо Сергея стало пасмурным, даже злым — чего, в самом деле, родители вмешиваются в такие дела?!
— Сережа, дорогой, мы ведь тебе добра желаем, пойми! — вступила в разговор и Зоя. — Я — на стороне отца. Девушка не дождалась тебя из армии, выскочила замуж или что там у нее получилось с этим мужчиной. В тебе должна заговорить гордость, сын! Нельзя же быть…
— Ладно, хватит! — оборвал Сергей мать и встал из-за стола.
Он ушел в свою комнату, плотно прикрыл дверь.
— Неужели он по-прежнему встречается с ней? — негромко спросил Виктор Иванович жену, и Зоя скорбно кивнула — встречается.
— Звонит иногда ей по телефону, — поведала она мужу, — думает, я не слышу, назначает свидания…
О-ох… Я однажды подумала: поговорю-ка я с этой девицей, пусть она от него отцепится. Помню, где живет, тут от нашего дома всего два квартала.
— Можно и поговорить, — неуверенно сказал Русанов. — А лучше, наверное, не надо. Я думаю, студенческая среда все расставит по своим местам.
— Ты не забывай, Витя, — возразила Зоя, — что Сергей — мужчина, а Светлана — смазливая, привлекательная женщина, за пей многие бегают, это уж как пить дать… Познакомить бы его с дочкой одного нашего терапевта — и статью Ирина взяла, и умом. Учится в медицинском институте, скромная, уважительная. Такую бы нам невестку!
— Если знакомить, то так, чтобы он ни о чем не догадался. Еще выговор нам с тобой сделает.
Виктор Иванович развязал галстук, посмотрел на круглые настенные часы с шустрой секундной стрелкой — почти двенадцать, полночь, нужно было отдыхать.
Глава четвертая
Из мрачноватого, в старом стиле, здания Управления госбезопасности капитан милиции Воловод вышел с испорченным настроением. Неожиданное, как он считал, решение полковника Битюцкого провести проверку на «Электроне» совместно с офицерами Русанова Воловода совсем не обрадовало. Во-первых, Битюцкий мог бы прямо сказать, зачем посылает его к чекистам, во-вторых, он, Битюцкий, прекрасно знает, что сигналы по «Электрону» поступали и к ним в Управление БХСС, в-третьих, чем черт не шутит, проверка может вывести его, Воловода, на ту знакомую бабенку, кладовщицу, или кем там она на заводе сейчас, — а это уж совсем ни к чему. Так или иначе, но год назад они с Битюцким, можно сказать, покрыли хищение двух бутылей с кислотой и полиэтиленового пакета с золотосодержащими деталями, и его, Воловода, мучает теперь совесть. Надо было довести дело до конца, хищение было явное, и бабенку эту, Долматову, они поймали с поличным. Но Битюцкий все спустит на тормозах. А через два-три месяца послал его на завод, сказал, чтобы он, Воловод, покопался в бухгалтерских документах: все ли там в порядке? Воловод и копался, отчетливо понимая, что делает никчемную, ненужную теперь работу: за минувшее время все концы можно спрятать в воду. Битюцкий явно от него ничего не ждет, проверку заставил делать формальную, то ли для отвода глаз, то ли еще с какой целью. Никаких подробностей он Воловоду не говорил — о чем он и когда беседовал с этой самой Долматовой; чем вся эта история закончилась, Воловод просто не знал. Несколько раз он спрашивал Битюцкого, но тот неопределенно, уклончиво отвечал: мол, разбирается, женщина эта наказана по административной линии, что еще?
Документы на заводе были в порядке, и Воловод несколько успокоился. В самом деле, чего переживать? Битюцкий — его начальник, ему виднее, как вести дело. В конце концов, хищение деталей пресечено, бутыли и пакет, надо думать, возвращены на завод, кладовщица наказана.
Но он был уже опытным милицейским работником, любил в делах четкость и ясность, хорошо знал, что начатое нужно доводить до конца. А тут… Он не мог сейчас в чем-то конкретном упрекнуть Битюцкого, не было фактов, но и поручиться теперь за полковника на все сто процентов, пожалуй, не смог бы. Сказал бы тот более откровенно, что и как, или приказал бы ему, Воловоду, пойти на «Электрон», встретиться е руководством… все было бы на своих местах.
Хотя новый сигнал по заводу и предстоящая проверка могут быть совершенно не связаны с той, с прошлогодней историей — зачем изводить себя? И все же Воловод не на шутку встревожился — а вдруг? Если госбезопасность интересуется, то это неспроста, опять может всплыть Долматова со своими деталями и кислотой, а у него будут неприятности. Впрочем, пусть с Битюцкого спрашивают. Другое дело, что он не стал откровенничать с Русановым, практически скрыл прошлогодний факт. Но как о нем скажешь? Выходит, он накапал бы на Альберта Семеновича, а как потом работать? Но и Битюцкий ведет себя довольно странно, мог бы получше объяснить, зачем посылает к чекистам, чем там заниматься, что говорить. Нет, буркнул малопопятное…
Вот так же и с автоцентром ВАЗ было. Воловоду позвонил оттуда надежный человек, сообщил, что пришла из Тольятти «левая» машина с запчастями и теперь идет негласная, но довольно бойкая торговля, причем детали берут сами ремонтники для перепродажи на черном рынке. Воловод тут же сорвался из управления, поехал на ВАЗ, машину эту, синий КамАЗ, арестовал, у водителя отобрал права и липовые накладные. Не успел вернуться в кабинет, вызывает Битюцкий: почему не доложил, почему не посоветовался? Звонил замдиректора автоцентра Шамрай, сказал, что у парня просто неправильно оформленные документы, ради чего БХСС подняла шум? Пришлось снова ехать на автоцентр, чуть ли не извиняться перед этим нагло ухмыляющимся шоферюгой, возвращать ему документы. Правда, его, Воловода, никто не стал попрекать, Шамрай вежливо улыбался почти безгубым большим ртом, предлагал заезжать: если будет нужда — работников милиции, дескать, обслуживаем в первую очередь. Но машины у Воловода не было, Шамрай, с его угодливой и хитрой улыбкой, был ему не нужен. А вот у Битюцкого машина, довольно потрепанные «Жигули», которые теперь часто ломались…
Воловод прибавил шагу — его нагонял троллейбус нужного маршрута. Стоять под моросящим холодным дождем не хотелось — лучше пробежаться. К тому же он не брал с собой зонта, не любил занимать руки, портфель и тот надоел. Минут через пятнадцать — двадцать он будет уже на «Электроне», там, кстати, пообедает в рабочей столовой, а то утром выпил лишь стакан чаю.
Троллейбус был полон, место нашлось только на задней площадке; перед глазами было широкое мокрое стекло да болтающаяся толстая веревка, с помощью которой водители поправляют слетевшие с проводов троллеи. Но Воловоду это нисколько не мешало, разве только плохо было видно остановки. Ничего, свою он не проедет.
Документы на «Электроне» в этот раз он проверит более придирчиво, нужно все-таки и самому понять, в чем тут дело, да и контроль теперь над ним двойной. Вполне возможно, что бухгалтерские бумаги и документы проверят и чекисты, люди там дотошные, на веру ничего не берут. Так, собственно, и должно быть.
Воловод втайне завидовал тем, кто ходил на работу в соседнее с Управлением внутренних дел здание, ибо и сам когда-то собирался стать чекистом. В его представлении это были аристократы, чистюли; милиционеры же занимались черновой и часто грязной работой, они, как санитары, разгребали преступные помойки, копаясь во всяком дерьме. Но не этот, конечно, «аристократизм» прельщал Воловода прежде всего, а ореол романтики, подвигов чекистов, о которых он много читал в юношеские годы. В свое время Андрей даже ходил наниматься на работу в Управление госбезопасности, но вежливый, в отлично сшитом темном костюме кадровик сказал ему, что помимо желания работать в органах нужно быть членом партии и иметь высшее образование. Андрей в тот момент еще учился в университете на юридическом факультете, а о членстве в партии лишь подумывал.
После службы в армии Воловод пошел на работу в областной уголовный розыск. Но работа там ему не очень нравилась, даже более того. Занимался он в розыске карманниками, дело это тонкое и нервное; поймать вора с поличным чрезвычайно трудно — руку его надо схватить в чужом кармане, да еще чтобы при этом были свидетели, да и сам бы вор признал: он-де намеревался стянуть чужой кошелек…
Словом, Воловоду в скором времени надоело толкаться в очередях, автобусах и на рынках, следя за ворьем, — особого тут интеллекта не требовалось. К тому же его хорошо уже знали в лицо, задуманные операции часто срывались. Невысокие результаты его работы радовали разве только самих карманников, а начальство сердилось.
Короче, из уголовного розыска пришлось уйти. Однокашник Воловода по институту, работавший в БХСС, сказал, что в управлении, где он работает, есть место, он поговорит с Битюцким. Начальник, правда, мужик крутой, и слушаться его нужно беспрекословно, но работать с ним можно. Только в бутылку не надо лезть. Сказали — сделал, задумал чего — посоветуйся, инициативу лишнюю не стоит проявлять. Битюцкий человек очень опытный, сам все знает.
Воловод пришел на беседу к Битюцкому, тот глянул на него умными черными глазами, подал руку. Приземистый, заметно кривоногий (это особенно бросалось в глаза, так как Битюцкий был в галифе и сапогах) полковник милиции шариком катался по кабинету, наставлял властным рыкающим голосом:
— Ты, Воловод, у меня хорошую, даже отличную карьеру можешь сделать. Такие орлы, как ты, мне нужны позарез. На свой уголовный розыск не жалуйся, я их знаю как облупленных. О карманниках забудь — это мелкота, шушера. Мы имеем дело с интеллигенцией, мастерами, я бы даже сказал, с профессорами краж! С этими, брат, поломаешь голову. Шарики за ролики иной раз заходят, — Битюцкий выразительно покрутил пальцами у своего седеющего виска.— Но тут принцип простой: кто кого объегорит. Или мы их, или они нас. Любое преступление очень просто задумывается. Так просто, что сразу и в голову не придет, и нарочно но придумаешь, будь ты хоть семи пядей во лбу. Вот эту простоту всегда и ищи, ставь себя на место расхитителя социалистической собственности: как бы сам сделал, чтобы не попасть в лапы милиции? А?…
Битюцкий добродушно рассмеялся, пододвинул Воловоду пачку сигарет. Сам закурил, откинулся в кресле вальяжно, дымил.
Поделиться книгой: