Помоги проекту - поделись книгой:
Послышались шаги на веранде, Валентина быстренько сунула пояс в шкаф, накинула халат. Но встревожилась она напрасно, пришел Анатолий, с сумрачным каким-то лицом, с сумкой в руках. Она внимательно глянула на него: что, мол, случилось? Да ничего, был ответ, голова что-то болит. Она хорошо уже знала своего мужа, решила не приставать с расспросами, он потом и сам все расскажет. Она только спросила, чего это он раньше сегодня, на что Анатолий невнятно как-то объяснил: шла машина из части в их сторону, он подъехал, потому и время сэкономил.
Из принесенной домой просторной сумки Анатолий стал выкладывать какие-то вещи. Валентина и не поняла сразу, что это, что-то военное. Подошла, взяла В руки — два противогаза.
— Зачем это? — спросила с веселым удивлением.
Анатолий пожал плечами, буркнул: «Пригодятся», и она не стала спорить — ему виднее. Но подумала, что зря он весь этот хлам тащит домой, в сараюшке-пристройке и так уже негде повернуться, уж лучше бы нес что-нибудь путное.
Анатолий пошел умываться, а она занялась ужином. Решила, что сегодня они поужинают с вином, захотелось что-то. День был удачным, на работе без нервотрепки нынче обошлось: отправлена в Москву, на завод по переработке вторичного сырья и отходов, партия ящиков, шесть штук, с липовыми сопроводительными накладными. Но перевешивать, как обычно, никто отходы не стал, никому это не нужно, ей верят, ящики благополучно опломбировали и отвезли в транспортный цех. А она еще и пояс с деталями прихватила. День действительно был удачным.
Она хлопотала на кухне, слушала радио, которое в этот вечерний час сообщало областные новости, думала об Анатолии. Решила для себя, что развеет какие-то невеселые его мысли. Кровь у нее сегодня отчего-то бурлила, хотелось, чтобы и Анатолий был весел, не хмурился, чтобы и у него было хорошее настроение. И она сумеет его развеселить.
Анатолием она была довольна. Руки у мужика золотые, все в доме в первый же год переделал — и отопление водяное перебрал, и новый газовый нагреватель поставил, и железо на крыше заменил (они с ним белое, оцинкованное, достали). Потом он за пристрой взялся: чего, мол, гараж хламом всяким занимать, мешать машине. Она не возражала — пожалуйста, делай, ты хозяин. Знала, что этими словами льстила ему, хозяином в доме он никогда не станет, но пусть думает так да делами занимается, а все остальное — ее забота. Доверенность, правда, на машину она на него оформила, сама редко теперь ездила, не хотелось возиться с железками да стоять в очередях за бензином, не женское это занятие. А Анатолию все это было в охотку. Он вообще ведь другой жизнью стал с нею жить. С той, с первой женой, не сказать, чтобы впроголодь существовали, но едва концы с концами сводили. Две девчонки, покрутишься тут. Татьяна в каком-то овощном магазине работала продавцом, много ли там на морковке-петрушке заработаешь, рублей сто домой приносила. Анатолий побольше, конечно, зарабатывал, по четыре рта, как ни крути, и одеться, и обуться надо.
Когда они с Анатолием поженились, Валентина делала все, чтобы он забыл ту, прежнюю свою семью. Такие пиры ему закатывала, так его разодела, на юг на машине возила, что прапорщик ошалел от свалившегося на него счастья, боготворил, носил ее на руках в прямом смысле этого слова. Еще бы, она ему рай создала, ни в чем он, можно сказать, теперь не нуждался. И все допытывался: откуда такие средства, Валентина? Неужели ты столько зарабатываешь?
Она посмеивалась поначалу, помалкивала. Пусть поживет, попривыкнет, вкусит настоящую жизнь. Поощряла его стремление нести все в дом, поняла, что они — одного ноля ягоды. Когда он стал армейское домой таскать, она подтрунивала над ним: ой, гляди, Толик, за плащ-палатки эти возьмут тебя за одно место, куда их столько? А он отшучивался: ребята, мол, на складах все свои, солдатам дела ни до чего нет, за бутылку-другую хоть танк угоняй. Ну, танк, понятное дело, им ни к чему, а остальное пусть носит. Что-то и самим пригодится, что-то потихоньку продать можно, а главное — будет у нее Анатолий на крючочке. В случае чего, припугнет: ты, мол, сам-то чем занимаешься…
«Сам» покруглел за какие-то полгода, порозовел, приосанился. Китель и штаны перешивать пришлось, малы оказались, рубашки свои зеленые стал на размер больше брать, шею давило.
Валентина потихоньку начала давать ему поручения — возить в пригород, к Семену Сапрыкину, рамки-отходы. Семен плавил их, отливал золотые «сигаретки», «карандаши», фигурки всякие, перстни — на это он был большой мастер. Сбывал «презренный металл» Эдька Криушин, но теперь он «завязал», исчез из города. Валентина с Семеном пробовали сами искать покупателей, какую-то часть «сигареток» сбыли, но дело это деликатное и опасное, шло медленно. Вот Эдька умел это делать легко, у него какой-то талант был, умел он безошибочно определять нужных людей. А у Семена с Валентиной не очень-то получалось. Нашли они, правда, азербайджанца одного, тот охотно купил сразу небольшую партию слитков, сказал, что возьмет еще, но что-то не появляется в последнее время. Зовут этого азербайджанца Рамизом.
Анатолий и раз, и другой, и третий отвез на «Жигулях» отходы, потом прямо спросил:
— С завода эти детальки, Валюш?
— Ага, — легко сказала она, а внутри все замерло, напряглось — самый ответственный момент в их отношениях наступил. Как сейчас скажет Анатолий, так и сложится их будущая жизнь.
— Я так и понял, — уронил он. И добавил потом: — Ты там поосторожней… И вообще, может, бросишь все это? Куда еще-то? Хватит нам.
— «Хватит»! — передразнила она. — Моих сбережений и на год не наберется. Ты что думаешь, я миллионерша? Ха-ха! Уже через несколько месяцев и «Жигули» придется продавать, и на ливерную колбасу переходить. Такая жизнь тебя устраивает?
Он смущенно пожал плечами, ушел. Они в тот вечер с ним не поругались, нет. Она дала ему время подумать, решение в самом деле он должен был принимать добровольное, тут давить нельзя, саму себя подведешь. Да и Семена он теперь знал, Рамиза она ему назвала, о помощницах своих, Нинке со Светкой, говорила. Дело принимало уже серьезный оборот.
Насчет «миллионерши» она сказала нарочно, припрятанного хватило бы и на десять лет. Но зачем Анатолию знать об этом? Пусть соображает. За красивую и сытную жизнь надо платить, дураку ясно.
Анатолий не стал ей говорить никаких речей и заверений никаких не давал, а на следующий день принес зеленый прочный материал, почти брезент, сказал:
— Ты это, Валюш, сшей-ка пояс такой, с карманчиками. Что ты в мешках этих полиэтиленовых носишь? Порвется вдруг.
Она вспыхнула радостно, обняла его, поцеловала. И закатила ему в тот вечер королевский ужин и из тайничка перстень-печатку вынула — Семена работа — подала: на!
Уж он вертел-вертел эту печатку, на все пальцы перепробовал, понравилась очень. Печатка массивная, необычная, с маленькой змейкой поверху. Шик!
— Наверное, только цари такие перстни носили, — сказал Анатолий.
— А теперь ты будешь носить, — мурлыкала она, прижимаясь к нему в постели. — Только не болтай там у себя, в части. Скажи, жена подарила… за любовь. Ты же любишь меня, Толик?
Валентина привстала на локте, внимательно смотрела на мужа. Пышные черные волосы ее щекотали ему лицо, грудь, близко были смеющиеся блестящие глаза, влажный полуоткрытый рот, сахарные губы — Валентина была в расцвете лет и женской красоты,
— Люблю, — в который уже раз признался ей Анатолий.
— Ну вот и хорошо, — она удовлетворилась его ответом. — А теперь, муженек, пошевели своей военной мозгой, скажи: какая у тебя жена?
— Голая. И мягкая.
— Да я не об этом, дурачок! — Валентина весело прыснула. — Ты подумай.
— Ну… красивая ты очень, Валь. Все мужики на тебя на улице оглядываются. И прапорщики мои сказали: отхватил, Рябченко, бабу! М-м!… Пальчики оближешь.
— А еще? — настаивала Валентина.
— Богатая.
— Еще?
— Умная. Деловая. Ты мне из-за этого больше всего понравилась…
— Ну-ну, дальше! Ты же говорил как-то, вспомни! — Валентина тянула к мужу надушенное французскими духами лицо.
— А!… Вкусная, вот!
— Это другое дело. А то все вокруг да около. Глупый ты, Рябченко, страсть! Все, что ли, прапорщики такие? И на ком только армия держится? Надо было мне с офицером познакомиться. И ухаживал ведь один за мной, так складно говорить умел, книжки читал. Да-а… Уж больно ты мне понравился, красавчик, по таким бабы сохнут. Ишь какой! — Валентина провела по лицу Анатолия ладонью. — На работе мне тоже говорили: где, мол, нашла такого? А я им: в Советской Армии-защитнице, хотите, дак целый полк приведу. Ха-ха-ха… А ты говори, Толик, не молчи. Мы, бабы, любим, чтобы нам всякую ерунду говорили — и какая ты умная, и красивая, и сладкая. И чтоб гладили, обнимали… Ты, Рябченко, как и неженатый был, не знаешь, где у женщины чего найти можно. А знаешь, я за ласку так что угодно могу сделать…
— А за кем же ты была, в первый-то раз?
Валентина уловила скрытое напряжение в голосе Анатолия, сказала как можно беспечнее.
— A! Чего вспоминать?! За фотографом нашим, заводским. В многотиражке он работал. Да и сейчас, кажется, работает, я не знаю. Пришел как-то в цех, к начальнику, говорит: мне бы к празднику, к Октябрьским, портрет надо сделать. Чтоб передовиком была, коммунистом и красивая. И с рабочего места. Начальник с ходу — так это ж, говорит, наша Долматова, всё подходит. Ха-ха-ха! Фотограф пришел и рот раскрыл — так я ему понравилась. А потом зачастил, зачастил… — она вздохнула. — Поженились мы с ним скоро, да не сложилось у нас. Он идейный до умопомрачения, чистюля, гвоздя на заводе не возьмет… Принесу спирту с работы — он сразу: где взяла? Да пей, говорю, какая тебе разница? Не украла, сэкономила. Он скандалить. И так каждый раз… Бросила я его, прогнала. И вспоминать не хочется. На зарплату жить — кому это надо, правда, Толик? Все тянут. Но с умом надо делать, с расчетом. Я как с тобой поговорила, сразу поняла: с этим прапорщиком мы кашу сварим.
Рябченко думал о своем.
— И ты с ним так же, как со мной… — выдавил с трудом.
Валентина внимательно глянула на него, прижалась теснее.
— Ты чего руки-то убрал, дурачок?… Ах ты ревнивец мой, прапоренок, кузнечик зеленый. Смычок военный, а я твоя скрипочка. Ха-ха-ха… Да забудь ты про него, я и то позабыла. Я ж ничего про твою Таньку не спрашиваю, как ты с ней да что вытворял. Наклепал бабе двух девчонок — ну и молодец. А с Юркой-фотографом мы через стенку жили, через подушку целовались, за руку по утрам здоровались. Устраивает тебя? Голой он меня никогда не видел, а все в ватнике да в сапогах, платком до бровей закутывалась. Не то что ты — поснимал все с меня, развратник!
Валентина прыснула, соскочила с постели — легкая, стройная, как девчонка; стала перед зеркалом, шевелила пальцами густые свои черные волосы, любовалась ими, дразнила Анатолия: гляди, мол, глупый ревнивец. Такая женщина тебе, олуху, досталась, а ты еще выкаблучиваешь чего-то. Нет бы, целовать с утра до ночи, хорошие слова говорить, так допрашивать взялся…
Но Валентина не стала все же расширять наметившуюся в их отношениях трещинку, просто сказала себе, что о прошлых ее связях с мужчинами Анатолию даже намекать не нужно, замучает себя и ее, а вести себя так, будто и она у него первая, и он у нее.
Грациозно и бесшумно ступая по пушистому ковру, Валентина пошла к серванту, где дожидались их разномастные бутылки с винами и коньяком, налила в большие голенастые рюмки армянского, вернулась к кровати.
— Ну-ка, прапоренок мой, кузнечик зеленый, повернись. Твоя женушка пришла, коньячку принесла. Коньячок славненький, а смычок сладенький. Поиграй на скрипочке, кузнечик!
Рябченко не выдержал, рассмеялся.
— Ты и мертвого поднимешь, Валентина.
— Подниму, надо будет… — она пригубила коньяк. — А ты легче живи, Толик, меньше думай, а то голова болеть станет. Это ты на службе там мозгу напрягай, а дома, с красивой женой… что-нибудь другое… Ха-ха-ха…
— Нам бы ребеночка, Валюш, — вдруг тоскливо сказал Анатолий. — Как бы хорошо. Три ведь года уже прожили.
Валентина помолчала, пососала конфету. Ну что ему скажешь? Про аборт от Криушина? Он вообще с ума сойдет. Что-нибудь про неизлечимую женскую болезнь?… Может быть.
— У тебя дочки есть, Толик, а я… я, видно, не сумею, прости. К врачам долго ходила, на курортах была… Но, может, не все еще потеряно, врачи сулят, дескать, лечись, на операцию соглашайся… Давай так поживем, Толик. Мы молодые, здоровые, жизнь — удовольствие, благо… Все, что здесь, — она повела рукой, — наше. А потом… может, я и разонравлюсь еще тебе, всякое в жизни бывает. По дочкам заскучаешь, к Таньке своей вернешься. Мало ли!
— Глупости! — рассердился Анатолий. — Дочки, конечно, мне не чужие, а к Татьяне я никогда не вернусь, запомни.
— Ну ладно, ладно, — успокаивала она его ласковым голосом. — Это я так… — Переменила тему: — На службе у тебя все в порядке? Чем вы там в части своей занимаетесь, вояки? Войны-то нет и не будет.
— И ты туда же, — он обиженно хмыкнул. — Не было б нас, так где б ты и была теперь.
— Да здесь бы и была, — сказала она спокойно. — Но, может, не с тобой, а с каким-нибудь бравым морским пехотинцем С-Ш-А, — она намеренно раздельно сказала это слово, видя, как Анатолий буквально закипает.
Он и в самом деле не выдержал, взвился.
— Замолчи! А то как дам!
— Ой-ой-ой! — притворно заскулила она, прикрыв голову руками. — Бил-колотил рогачем, не попал ни по чем!…
Валентина посерьезнела.
— Ладно, Толик, шутки шутками, а ты на службе веди себя с умом, не высовывайся. Приказали — выполни, вроде как и с охоткой, начальству это нравится. А не попросят — дак и не лезь, посиди. Деньгами не сори, не хвастай, люди памятливые и завистливые, припомнят при случае. В долг больше чем на бутылку не давай, сам проси Пусть думают, что мы с тобой еле концы с концами сводим. На меня можешь говорить, мол, транжирка, никогда денег в доме не бывает. Все, что ни принесу, — тратит, заначку в пистончик сунешь и ту найдет, зараза эдакая.
— Что, так и говорить? — изумился Анатолий.
— Так и говори, но стесняйся, меня не убудет. Можешь и похуже чего прибавить, только в меру, а то о тебе плохо думать будут, смеяться за спиной, понял?
— Угу.
— Вот тебе и «угу». Дело у нас с тобой серьезное, языком болтать — смерть себе кликать. Присказка такая есть. А потихоньку, полегоньку… долго и хорошо жить будем. Нам бы компаньона хорошего найти, чтоб покупателей поставлял. Семен не хочет этим делом заниматься, мое дело, говорит, лить произведения искусства, а рынок… Может, сам попробуешь, а, Толя? Среди военных своих.
— Что ты! — Рябченко даже испугался. — Командиру скажут, до военного прокурора или следователя… дойдет. Нет, это на толпе попробовать, поговорить. Переоделся в гражданское и…
— На толпе нельзя, там милиции полно, — возразила Валентина. — Ладно, подумаем. У меня в ювелирном знакомая одна есть, может, через нее… Это, Толик, самое ответственное дело — сбыть. Из части принести — раз плюнуть.
— Ну, не скажи, — он обиделся. — Тоже мозгой пошевелить надо. Хотя и говорят мои друзья: все, что создано народом, принадлежит прапорщику, а взять еще надо уметь.
— Как-как? — захохотала Валентина. — Все, что создано народом… Ха-ха-ха, — она запрокинула голову, долго смеялась. — Надо будет девкам на работе рассказать.
Так они в тот раз и решили: Валентина поговорит со своей знакомой в ювелирном магазине, а Анатолий, переодевшись, поищет покупателей в городе, прежде всего людей кавказской национальности. Надо было сбыть несколько «сигареток», Семен торопил.
Сейчас, за ужином, Валентина спросила Анатолия, есть ли какие новости, он ответил неохотно: мол, познакомился с двумя парнями на стадионе, на футбольном матче, показал им «сигарету». Парни заинтересовались, сказали, что вещь стоящая, нет ли еще? Назначили место встречи, просили штук пять-шесть.
Валентина поразмышляла, отрешенно глядя на работающий в зале цветной телевизор, сказала неопределенно:
— Пойти на встречу надо, а с собой ничего не бери. Людей проверить нужно, кто такие. А потом уж я сама… посмотрю. — После паузы снова спросила: — Ты хоть попытался узнать: кто они? как зовут? где работают? Может, ты с милиционерами толковал, из БХСС?
— Да ну! — Рябченко засмеялся. — Обычные парни, спортсмены. Одного Борисом зовут, бородатый такой, здоровый. Другой — блондинистый, лицо в прыщах… Они не навязывались, нет. «Сигарету» посмотрели, работу оценили. Сказали, что с собой денег нет, предложили встретиться в другой раз.
— Хорошо. Ладно. — Валентина передвинула тарелки. — А не в духе сегодня чего?
Анатолий не ответил. Не стал объяснять, что не нравится ему вся эта затея. Одно дело из части что-нибудь утащить, а сбывать золото, ходить по острию ножа…
Глава третья
Оперативные сводки из милиции поступали в Управление госбезопасности ежедневно, и подполковник Русанов выкраивал время для их просмотра. Жизнь внесла коррективы в деятельность начальника отдела контрразведки: чекисты, так же как и работники прокуратуры, УВД, много сил и времени отдавали теперь борьбе с организованной преступностью. Уровень преступности в стране стал высоким, общественность, всех честных людей это обстоятельство чрезвычайно тревожило, и где-то наверху было принято решение — объединить усилия. Чекисты располагали большими возможностями в оперативной и следственной работе, отлично подготовленными кадрами, опытом — словом, эти строчки казенного документа скоро стали для сотрудников Придонского управления и лично для него, Русанова, вполне конкретными реалиями.
Отдел Русанова вел сейчас разработку нескольких важных дел, одно из которых занимало Виктора Ивановича более всего. Профессиональное чутье подсказывало ему, что за скупой оперативной информацией таится что-то очень серьезное: речь шла о большой утечке технического золота с завода «Электрон». Причем информация эта не подкреплялась пока фактами, требовала проверки, изучения, анализа. Утечка, сама по себе, разумеется, могла быть, к золоту, как к валюте, приковано внимание преступников цепью, и можно не сомневаться, что при малейшей возможности золото будет уходить с завода. Но странное дело: по бухгалтерским документам никаких нарушений не было, не говоря уже об утечке; ничего не обнаружила милиция, областное управление БХСС, а информация тем не менее продолжала поступать: в городе время от времени появляются слитки, кустарно изготовленные каким-то умельцем. Золото скорее всего с «Электрона»…
Да, скорее всего. В Придонске были, конечно, и другие предприятия, работающие с драгоценными металлами, но самое большое количество их имел все-таки «Электрон», выпускающий электронно-вычислительные машины различного назначения и видеотехнику.
Впрочем, забегать вперед и утверждать сейчас именно эту версию не было смысла. За восемнадцать лет работы в Комитете госбезопасности Виктор Иванович приучил себя к сдержанности и хладнокровию, они стали его характером, сутью, как и быстрота мышления, почти мгновенная реакция. Без этих и многих других качеств чекист немыслим, это он усвоил еще с лейтенантской поры. Теперь же и сам учил своих подчиненных тонкостям оперативной работы, хотя «учил» — слово, может быть, и не совсем уместное, подходящее, ибо офицеры отдела учебы, как таковой, не чувствовали, а просто сознавали: направляет их грамотная, творческая рука. На сорокалетнем юбилее Русанова заместитель начальника управления полковник Кириллов и другие сослуживцы наговорили в его адрес много хороших и теплых слов; Виктору Ивановичу стало даже не но себе от этого всеобщего внимания, казалось, что и не о нем, Русанове, идет речь, и, наверное, просто положено говорить приятное в таких случаях.
Было это год назад, и Русанову вспомнился юбилей лишь в той связи, что и сегодня, двадцатого сентября, у него был день рождения, и жена настойчиво просила прийти пораньше.
Русанов невольно улыбнулся — голос Зои, ласковый и в то же время требовательный, звучал у него в ушах, грел душу. Дом свой, семью он любил, дорожил покоем жены и вниманием сына, Сергея, студента-второкурсника политехнического института, понимал, что они дают ему силы, то ровное, спокойное настроение, которое необходимо, конечно, любому человеку, но при его беспокойной службе это приобретало особое значение.
Однако идиллией их семейную жизнь все-таки не назовешь. Время властно ворвалось и в их дом. Виктор Иванович вдруг увидел, что сын вырос, стал взрослым человеком, что мысли его совсем не совпадают с его мыслями, что парень — у той опасной черты, за которой могут быть сделаны неверные шаги. Шагов этих, слава богу, пока никаких не было, но, судя по всему, Сергей напряженно размышлял о происходящих в стране событиях, искал, как и многие его сверстники, ответы на непростые свои вопросы. Волна митингов докатилась и до их обычно спокойного, тихого даже Придонска. На митингах, перед зданием обкома партии, собиралась обычно молодежь, бывал там и Сергей.
Мысли о сыне мешали работать. Виктор Иванович не без усилия заставил себя снова вчитаться в оперативную сводку за минувшие сутки. Она была обычной: два ограбления на улицах, угон автомашины, три квартирные кражи, спекуляция в крупных размерах. Русанов внимательно прочитал фамилии преступников, которых установили по горячим следам, подчеркнул одну из них: нужно будет проверить, не тот ли это Алиев, который уже появлялся в одной из оперативных сводок и интересовал чекистов?
В работе время потекло быстро, посторонние мысли улетучились. Но сосредоточиться на бумагах мешало что-то еще. Виктор Иванович не сразу понял, что именно, потом вдруг явилась фамилия — Глазырин. Бывший полковник госбезопасности Глазырин, которого Русанов хорошо знал, дал интервью журналу «Бизнесмен», которое до них, «провинциалов», дошло не сразу, но произвело, как и на всех комитетчиков, тягостное впечатление. Глазырин лил грязь на их ведомство, в котором проработал много лет и числился способным чекистом, раскрывал «кухню», называл вещи, о каких говорить не принято. Особенно Глазырин напирал на деполитизацию деятельности Комитета государственной безопасности и армии, как будто они могли существовать вне политики, вне определенного общественного строя. Конечно, бывший коллега имеет право на собственное мнение и может высказываться по любому поводу, но где был Глазырин раньше? Почему молчал? Насколько он, Русанов, помнит их с Глазыриным разговоры, ничего «такого» не говорилось, наоборот — вроде бы образцовый был сотрудник госбезопасности, и по делам, и по высказываниям. Человек с двойным дном? Наверное.
Конечно, жить догмами, зазубренными со школьной скамьи, нельзя — жизнь идет вперед, меняются представления о многом. На чекистах старшего поколения, сотрудниках НКВД, лежит тяжкая вина, все это знают. Но какое отношение имеют нынешние чекисты к тем, из «кровавых тридцатых», если большинство сотрудников их, например Придонского, управления КГБ родились в сороковых, а офицеры его, русановского, отдела в пятидесятых годах?! Зачем обливать грязью всех подряд? Разве они, современные чекисты, это заслужили? Кому это надо?
Русанов усмехнулся наивности вопроса, который обычно задают газетчики. Уж ему-то понятно, кому это надо, — тем, кто борется за власть, кто ненавидит Советы, госбезопасность, армию.
Виктор Иванович позвонил в областное управление БХСС полковнику милиции Битюцкому и услышал в трубке знакомый густой голос. Альберт Семенович ответил на приветствие, сказал, что и сам собирался уже звонить, не забыл о договоренности: вчера вечером они условились созвониться, наметилось общее дело. Русанов согласовал его с генералом. Иван Александрович посоветовал: лучше будет, если оперативной работой по «Электрону» чекисты займутся вместе с сотрудниками БХСС. Сейчас, на стадии разработки полученной информации, пусть на завод отправится, под благовидным, конечно, предлогом, представитель службы БХСС. Нужно будет проверить установочные данные на материально ответственных лиц, тех, кто имеет прямое отношение к хранению золотосодержащих деталей, поговорить о мерах, предотвращающих хищения, — словом, провести обычную профилактическую работу. Являться с этой миссией представителю госбезопасности не с руки, это может насторожить преступников. Пусть все идет естественно, своим чередом. Необходимую ему информацию Русанов получит, круг людей, через руки которых проходит на заводе золото, он будет знать, а потом они совместно с Битюцким разработают план действий. Если информация об утечке золота подтвердится…
Их разговор прервал телефонный звонок другого аппарата. Виктор Иванович извинился перед Битюцким, снял трубку. Звонил генерал, интересовался новостями по «Электрону». Русанов доложил, что через полчаса будет готов дать некоторую информацию по заводу.
Пока Виктор Иванович говорил с начальником управления, Битюцкий на том конце провода терпеливо ждал. Потом сообщил, что пришлет к Русанову капитана Воловода, он как раз занимается «Электроном», положил трубку, Русанов машинально отметил, что голос у Альберта Семеновича к концу разговора как-то изменился, сник, что ли, не стало в нем знакомого напора. Анализировать, почему это случилось, было некогда, да и вообще, просто могло показаться. У Битюцкого своих дел по горло, за то время, пока Русанов говорил с генералом, ему могли сообщить какую-нибудь «приятную» новость…
Виктор Иванович глянул на ручные часы, лежащие на столе, — ого, надо хотя бы перекурить, три часа пролетели как три минуты. Он подошел к окну, приоткрыл створку, глядел со своего, третьего, этажа на крыши легковых автомобилей, что сгрудились на стоянке, пытался думать о чем-то постороннем, отвлекающем: знал из собственной практики, что переключаться в мыслях с одного на другое полезно, мозг потом работает гораздо продуктивнее. Но сегодня переключаться было просто некогда.
Открылась дверь; спросив разрешения, вошел старший лейтенант Коняхин, оперуполномоченный, которому было поручено заниматься «Электроном», — худощавый стройный молодой человек с короткой спортивной стрижкой, в белой рубашке с галстуком, в отутюженных, как всегда, брюках. Русанову нравилась в Коняхине эта деталь — держать свой цивильный костюм в образцовом состоянии, внутренняя дисциплина офицера начинается вот с этих «мелочей» — с глаженых брюк и аккуратной прически. Внешняя подтянутость и собранность невольно перейдет в привычку все дела тщательно продумывать, не упуская, казалось бы, незначительных штрихов. Коняхин работал в отделе Русанова три года, придя сюда сразу же после успешного окончания Высшей школы КГБ. Человеком он оказался общительным, компанейским, а сотрудником незаменимым: природная сообразительность в сочетании со специальной подготовкой, глубокие инженерные знания и молодой здоровый азарт, дотошность и высокая дисциплинированность — все это, вместе взятое, ставило Коняхина в число лучших оперативных работников. Русанов нередко привлекал его к выполнению сложных заданий.
Садись, Валера, садись, — запросто сказал Виктор Иванович, торопливо докуривая сигарету: он не разрешал себе курить во время деловых разговоров. — Так что мы имеем?
— Анонимный звонок с «Электрона» об утечке золотосодержащих деталей и слиток в форме сигареты таксиста Безруких, — напомнил Коняхин.
— Повтори, пожалуйста, точно фразу. Ты, кажется, ее записывал.
— Да я помню, — Коняхин по-мальчишески озорно улыбнулся. — Звонила женщина дежурному по управлению, сказала следующее: «Что же вы, чекисты, мер не принимаете, у нас, на «Электроне», золото воруют, а вы куда смотрите?» — и положила трубку. Установить автора звонка пока не удалось.
Поделиться книгой: