Помоги проекту - поделись книгой:
Университет Верхней Айовы;
Университет Трансильвании, штат Кентукки;
Университет Шоу, штат Северная Каролина;
Университет Кэмерон, штат Оклахома;
Университет Филлипс, штат Оклахома;
Северо-западный университет, штат Техас;
Панамериканский университет, штат Техас.
И это только то, что удалось зацепить по верхам. Почему столь многие из них расположены в уголках, которые сама снисходительность вынуждена будет признать самыми нерасполагающими частями страны? Ответ прост: многие из них возникли как небольшие церковные школы, получившие свое название по именам проповедников «библейского пояса»94, которые в своей деятельности в конце концов обросли крошечными, безграмотными, малоосмысленными теологическими школами, что не позволяло величать их «университетами». А много ниже этого уровня есть еще и безусловное дно: университеты, о которых никто и не слыхивал, незаметно скатываются к откровенному мошенничеству – и выдают липовые «ученые степени» в обмен на наличность и письменные показания о полученном «жизненном опыте». Поскольку в этой стране вряд ли есть что-то проще, чем обозвать некое заведение университетом, покупатель должен всегда оставаться настороже и не терять бдительности. Даже в Вашингтоне действует Международный университетский колледж естественного права Махариши. И богачи так же доверчивы, как и бедняки. Вдумайтесь: некий университет на северо-востоке страны, никому в интеллектуальном плане не известный, в 1980 году устанавливает стоимость обучения на уровне 7100 долларов в год – что помещает его в один ряд с Йелем, МТИ, Стэнфордом, Принстоном и Гарвардом.
Нетрудно понять, каким именно образом эти жалкие учреждения укореняются и напускают на себя облик благонадежности. Неподалеку от места, где я живу, есть обширная территория, которая по каким-то причинам избежала участи быть застроенной «милыми домиками с садом». Если не считать нескольких строений посредине, земля фактически остается свободной. Когда-то у дороги стоял знак, сообщавший, что здания принадлежат Consolata Fathers («Отцам церкви Консолата – Богоматери Утешительницы»). Через несколько лет здесь начали возводить красное кирпичное здание с полукруглой крышей, к нему прилегало строение, по виду напоминавшее «опочивальню». Знак у дороги сменился на Consolata Missionaries («Миссионеры церкви Консолата – Богоматери Утешительницы»), и читатели стали опасаться, что грядет нечто масштабное. Бьюсь об заклад, я знаю, что тут произойдет, и очень скоро произойдет. Появятся еще несколько строений, потом внушительные ворота и подъездная дорожка, а следом – знак у дороги: Consolata College («Колледж Консолата – Богоматери Утешительницы»). А еще через несколько лет появятся еще несколько зданий, и в одночасье вывеска сменится на Consolata University («Университет Консолата – Богоматери Утешительницы») – а пока что учебное заведение доказывает свои притязания на этот титул, тренируя выдающуюся баскетбольную команду, оркестр марширующих музыкантов и сборную по командным упражнениям, а также оборудуя территорию колледжа пандусами для инвалидных колясок и открывая специальные программы для людей с ограниченными возможностями. Студентам будут также предложены разнообразные стажировки за границей: Консолата в Палермо, Консолата в Кушадасы, Консолата в Хайдарабаде. А затем, прежде чем вы успеете что-то понять, «Нью-Йоркское книжное обозрение» опубликует рекламу: книги Издательского дома университета Консолата (примерные названия примерно в таком духе: «Структурализм и дилемма Джордж Элиот», «Пропавшее марксистское измерение в трудах Сэмюэла Джонсона»). И университет Консолата покажется вам таким же серьезным, как и любой другой, и никто не усмотрит в его внезапном пышном цветении комичных ноток.
Изобилие сомнительных колледжей у основания образовательной пирамиды делает немногие селективные у вершины еще более ценными проводниками статуса, поскольку доля их гораздо меньше, программы – относительно либеральны, а стандарты – надежны. Они, бесспорно, выделяются, оставаясь старомодными и бескомпромиссными, и обеспечивают вполне удобную почву для завистнических сопоставлений – как, например, в замечании, которое можно услышать в Новой Англии или среднеатлантических штатах: «Он окончил колледж, но не Лиги Плюща». Однако самые высшие слои, не нуждаясь в подобной отличительной метке, пребывают в большей степени
Напротив, выдающиеся американцы из высше-среднего и среднего классов – такие как Ф. Скотт Фицджеральд и Джон О’Хара – для обозначения и поддержания своего статуса берут в подспорье старомодные хорошие университеты вроде Йеля и Принстона. Хотя ни тому ни другому не удалось окончить топовый университет, о которых они мечтали, а О’Хара даже и не поступил в свой университет мечты. Всю свою жизнь лелея образ студента Йеля, он любил полистать выпускной альбом 1924 года – того выпуска, к каковому принадлежал бы и он, учись он там. Тем не менее оба вознесли эти университеты к сакральным вершинам; одна лишь причастность к этим вожделенным сообществам озаряла их отсветом святости. И каждый из них с самым благоговейным почтением украсил бы заднее стекло автомобиля соответствующей наклейкой. Оба они, как и столь многие в среднем классе, были командными игроками и с трудом могли осознать свою идентичность без привязки к какому-то институту.
Социальная тональность лучших колледжей точно подмечена в работе Филипа Рота «Прощай, Колумбус»95: в отличие от улиц простецкого Ньюарка, улицы городка Шортхиллз, населенного обитателями высше-среднего класса, названы именами престижных колледжей – Амхерст, Боудин, Корнелл, Дартмут, Гарвард и т.д. «The Social Register» («Социальный справочник») полагает, что обязан упоминать эти имена так часто, что даже приводит таблицу с аббревиатурами для упрощения работы. Тут, конечно, Лига Плюща, а помимо нее добавлены колледж Хобарта, Лехайский университет, Городской колледж Нью-Йорка, Ренсселерский политехнический институт и Ратгерский университет. Вообще-то колледжи Лиги Плюща слегка подрастеряли популярность – но только не среди представителей высше-среднего класса. Если бы сегодня искали имя кораблю, курсирующему между Лос-Анджелесом и Сан-Франциско, едва ли управляющая компания, желая произвести хорошее впечатление, назвала бы его «Гарвард» и «Йель», как полвека назад. Но Лига Плюща сохраняет свою неотразимую привлекательность для высше-среднего класса, и пусть вы не попадете в одно из этих престижных учебных заведений, важно, чтобы вы «уехали» в колледж – желательно на какое-то расстояние (если, конечно, вы не живете непосредственно в Кембридже, Нью-Хейвене, Принстоне, Провиденсе, Гановере и т.п.) Впрочем, те, кто откладывает амбициозные планы поступления в университеты Лиги Плюща до момента приема документов, автоматически попадают в классовый арьергард – как пишет Чарльз Райт Миллс: «Гарвард, Йель или Принстон – этого еще недостаточно. Главное – окончить действительно аристократическую подготовительную школу…», и если отпрыску не повезло попасть в Хотчкис, Гротон, Хилл, школу Св. Марка, Андовер, Эксетер или Милтон, то вся затея с обучением в одном из университетов Лиги Плюща может оказаться социально бесполезной. Составители «Официального справочника по стилю преппи» знают, как важно учиться в хорошей подготовительной школе, особенно такой, про которую известно, что ее выпускники впоследствии успешно «засасываются» в университеты Лиги Плюща. Выбрать правильную школу совершенно необходимо, «если ты хочешь попасть в самый лучший университет и потом всю оставшуюся жизнь помахивать носовым платочком и не раскаиваться в былых решениях, заслышав припев каких-нибудь песенок». Гор Видал дополняет идею: «Недостаточно преуспеть самому – надо, чтобы соперники провалились». Поэтому недостаточно существования Уилльямс-колледжа – чтобы его оценить, в противовес ему нужен Университет Южной Миссисипи, и каждый из них играет свою роль в великой классовой системе американского высшего образования.
Вообще-то это смешно, до какой степени американцы зависят от системы высшего образования в своей классовой завистнической гонке (invidious competitiveness). Забавно: чтобы сохранить престиж высших слоев системы, уберечь их от обесценивания и чрезмерно пристальных взглядов, приходится пускаться на эскапады вроде той, что предпринял профессор Беннет. Эти эпизоды могут казаться смешными, однако в системе есть и другие черты, никак не совместимые с юмором. Психологический ущерб от такой беспрерывной борьбы за статус невероятно велик – просто как следствие той мощной силы, с какой эти институты наделяют своих выпускников престижем. Наверное, по всему миру университеты и колледжи уверенно лидируют по числу рухнувших и разбитых – под тяжестью классовых гирь – надежд и сердец. И это касается не только студентов и аспирантов, ребят, которые целились в Колумбийский университет, а смогли поступить только в Уэслианский университет Огайо. Это касается и профессоров. Среди моих знакомых не было таких, кто покончил бы самоубийством или убил кого-то из-за того, что статус его упал и ему пришлось согласиться на позицию не в «самом селективном» учебном заведении, а в «довольно селективном» и просто «вполне селективном». Однако я знал немало преподавателей, раздавленных стыдом и убежденностью в несправедливости, которые всю свою жизнь потратили на социальную зависть и изливали желчь вместо того, чтобы блистать умом на академическом поприще. Любому, кому это еще не очевидно, следует приглядеться повнимательнее. Никакой другой институт в нашей стране не наделяет аристократическим титулом, ибо они запрещены Конституцией, а вот колледжи – умудряются это делать. Или что-то очень похожее.
Вы могли научиться читать в хорошем или в плохом колледже, в хорошей или плохой подготовительной школе – неважно; а вот что именно вы читаете – почти безошибочно выдает вашу классовую принадлежность. (И читаете ли вы вообще. «Различия между теми, кто читает и пишет, и теми, кто не умеет этого делать, приобретают все большую социальную значимость», – подчеркивает Тим Вулф.) Вкус к чтению в высших классах очень быстро рассеивается. Чарльз Райт Миллс верно подметил: они могут выставлять книги напоказ, но обычно не читают их, кроме разве что книг по «менеджменту» да бесчисленных мистических и детективных историй, вылетающих из сознания, стоит закрыть книжку. Большей частью они читают журналы, те самые, которые Джон Т. Моллой рекомендует выкладывать в приемной перед своим кабинетом, чтобы создать атмосферу высше-среднего класса: «Time», «Newsweek» и «U.S. News & World Report» ; а также «Fortune», «Forbes», «Business Week», «Barron’s» и «Dun’s Review». Если вы писатель и если вам вздумается подарить свою книгу человеку из высшего класса, никогда не ждите, что он ее прочтет.
Сходным образом и читательские вкусы пролетариев не держатся долго. Самыми популярными в среде высшего пролетариата остаются «Reader’s Digest» (подписка на него составляет 17,87 млн экз.) и «TV Guide» (17,67 млн), а также ежедневные издания вроде «New York Daily News» и еженедельные издания для средних и низших слоев пролетариата вроде «National Enquirer», «Weekly World News», «Star» и «Globe», которые обычно захватывают по пути с полки в супермаркете. На первый взгляд, популярность перечисленных изданий должна бы указывать на тотальный провал государственного среднего образования – столь бесхитростно они полны средневековых чудес, магии и диковинной псевдонаучной чепухи – всяких существ из космоса, «выходов» за пределы тела и прочих триумфов психики. Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что редактор не так прост и выводит весьма хитроумную тропку, балансируя по грани, которая обычно считается водоразделом между фантазиями и реальностью. «Вторжение Аргентины на Фолклендские острова на самом деле подстроил 93-летний Гитлер» или «Ведущие ученые разговаривают с мертвыми». Каждую неделю одно безобидное откровение сменяет другое, и все эти сенсации приносят не больше реального вреда, чем «предсказания» или советы по поводу свадьбы и семьи. Помимо этого, пролетарские еженедельники предлагают своим читателям устроиться поуютней и насладиться сплетнями о тайной жизни знаменитостей. Смысл тут, как и в случае педантичных спортивных дискуссий в баре, в том, чтобы создать у пролетария иллюзию приближенности к власти, внушить ему чувство, будто бы это именно он контролирует знаменитостей или, по крайней мере, именно он решает, кому повезет, а кто споткнется. Однако, как бы ни пестрели эти пролетарские еженедельные издания чудесами и скандалами, подлинная их функция – успокаивать и поглаживать. Мы хорошо понимаем, что ни у кого и мыслей нет призывать пролетариев к мятежу:
Кофе и спиртное помогут сбросить лишний вес.
Ура США! (Жизнь в США неуклонно становится лучше – и этот курс продолжится далее!)
Милый пролетарскому сердцу метод заключается в том, чтобы подхватить чье-то мнение и выдать его за объективный факт. Порою задача в том, чтобы приободрить пожилых, застенчивых и утративших уверенность в себе, показав им примеры мужества и добродетели или же предположительно хорошие новости о «бессмертии»:
Желая доказать, что в 72 года мне еще рано отправляться на свалку, я переплыл Атлантику – в одиночку.
Супруги Шеркропперы всем своим 12 детям дали университетское образование.
Большинство американских конгрессменов верят в жизнь после смерти.
Чтобы все эти размышления не ввели нас в искушение возомнить о себе лишнее, преисполнившись спесивым чувством превосходства, полезно помнить, что пролетарские еженедельные издания ничуть не отдают полоумным лунатизмом. Вот для сравнения объявление, опубликованное в «The New Republic», адресованное, вероятно, как и остальная часть этого уважаемого издания, рационалистам, либералам, «выпускникам университетов» и прочим премудрым головастым очкарикам:
Иисус – выдумка! Неопровержимые доказательства – Флавий Иосиф сочинил Иисуса, написал псалмы. Брошюра, 3 доллара…
и далее в том же выпуске:
Конец близится! Узнайте сами. Отправьте 1 доллар…
Пролетарии в качестве читателей совершенно честны, никогда не пытаются что-то изобразить или симулировать интерес к сложным тонким материям. По-настоящему интересными читательские вкусы становятся в среднем классе, поскольку только здесь появляются притворство, лукавство и ложные репрезентации. Высшим слоям безразлично, что вы думаете об их чтении, безразлично это и пролетариям. И только бедный, пребывающий в вечной социальной тревоге средний класс хочет вас убедить, что он читает «лучшую литературу», и обвинительные оценки типа «мусор» или «белиберда», «чушь» частенько срываются у него с языка. Средний класс становится естественной аудиторией для нечитабельных второсортных надуманных произведений таких авторов, как Джеймс Гулд Коззенс, Джон Стейнбек, Перл Бак, Лоуренс Даррелл («Александрийский квартет»), Герман Воук, Джон Херси, Ирвин Шоу и Уилл Дюрант («История философии»). Идеальное чтение среднего класса – «Старик и море», Хемингуэй был просто вынужден написать эту вещь, когда Торнтон Уайлдер отошел от дел и оставил пустоту, нуждавшуюся в заполнении. Средний класс без ума от Дилана Томаса (Джимми Картер признавался, что это его любимый поэт) – во многом потому, что в аудиозаписи, где он читает свои стихотворения, последние де-идеологизируются, возникает своего рода музыкальный стереоэффект. Именно в жилище среднего класса вы с большой вероятностью встретите 54-томное издание «Великих книг» по соседству с недалеким двухтомником «Синтопикон: указатель к великим идеям», потому что средний класс, эта благодарная аудитория книг про всевозможные «как» и «ноу хау», верит авторитетам. И потому становится классическим рынком для энциклопедий. И на полке кленового дерева подле сувениров появятся свежие номера изданий Клуба «Книга месяца» (или «Литературной гильдии», если вы учились в колледже поплоше; или же выпуски «Сокращенных книг по версии “Reader’s Digest”», если вы не учились в колледже вовсе).
Конечно же, средний класс тяготеет к идеологически нейтральной прессе – изданиям вроде «National Geographic», «Smithsonian» или «House & Garden» («Дом и сад»). «National Geographic» также предлагает среднему классу помечтать в духе высше-среднего класса и публикует на последних страницах рекламу дорогих военных школ и сезонных лагерей со строгой дисциплиной, куда рекомендует отослать неподдающегося воспитанию, одурманенного алкоголем и наркотиками сына. Журнал «Psychology Today» («Психология сегодня») дарит среднему классу иллюзию, что интересы его в высшей степени научны, а журнал «The New Yorker» внушает ему, что он тянется к культуре и изысканным вещицам вроде стубеновского хрусталя. В случаях, когда пролетарий протянет руку к «Popular Mechanics» («Популярной механике»), член среднего класса, окончивший колледж, предпочтет «Science Digest» («Научный дайджест»). Чем более либеральным считает себя представитель среднего класса, тем более вероятно увидеть где-то поблизости от него выпуск «Consumer Reports» («Потребительского вестника»). Дизайнеры почтовых каталогов выучили, что все их клиенты любят в своих читательских вкусах шагнуть ступенькой выше. В одной ежедневной рассылке «New Brunswick Home News» (штат Нью-Джерси) для жителей городка рекламируют причудливый дверной коврик. На коврике лежит сложенная «The New York Times». Тот же каталог призывает читателя «Складывать газеты аккуратно и перевязывать их в стопки для сдачи в макулатуру на переработку», слова иллюстрирует рисунок: железная этажерка, наполненная ровно уложенными газетами. Какую газету мы видим сверху? Может быть, это «Omaha World-Herald» («Всемирный вестник Омахи»)? Нет, это «Wall Street Journal». Следуя той же логике, адресованный высшему слою пролетариев каталог, навязывающий фальшивые «западные» репродукции античной мебели, демонстрирует подвесную полочку для журналов, которая крепится к ручке кресла – и мы видим «Atlantic Monthly», «The New Yorker» и «Smithsonian», а вовсе не ожидаемые здесь издания «Family Circle» («Семейный очаг») или «Field & Stream» («Охота и рыбалка»).
Прежде чем мы оставим тему чтения в среднем классе, необходимо сказать несколько слов о том, как повлияла эта аудитория на стиль американской прозы. Ее панический страх перед идеологией, точкой зрения и резкими суждениями, которые мы уже наблюдали в визуальных пристрастиях этого слоя, становятся причиной распространения эвфемизмов, жаргона, барства и аристократических замашек, а также словесного мусора, обильно выливаемого на нас. Тревожность среднего класса по поводу всего «противоречивого» ведет к тому, что «The New Yorker» редко публикует отрицательные рецензии на книги: острая, рвущая по больному проза может оказаться слишком огорчительной для читательской аудитории. При выборе слов лучше сначала взять тон заискивающий, а потом напустить тумана, уклончивых выражений и окольных оборотов, всячески 204 избегая резких углов и таким образом вовсе не коснуться проблемы. Проза, какой ждет средний класс, по большей части напоминает институциональную рекламу и производится самыми лукавыми корпорациями, имитирующими псевдонаивный тон «Городских разговоров», публикуемых «The New Yorker». Корпорация Mobil Oil овладела этим навыком в совершенстве, штампуя признания «простых людей» в собственном невежестве («мы не знали ни… ни…») и провозглашая банальности, как будто, если умолчать о них, вас обвинят в снобизме. «Конец света не наступил в среду 10 марта [1982], как некоторые опасались», пишет она и спустя неделю продолжает:
Планеты в самом деле образовали в тот день сизигию – иными словами, все они оказались по одну сторону от солнца.
(Мы тоже не знали значения слова «сизигия», пришлось посмотреть в словаре…) Если в ближайшее время конца света не ожидается, почему бы не сделать наш мир лучше?
Выраженная в последнем предложении мысль напоминает нам: среднему классу для понимания необходимы клише. То, что те, кому более повезло с образованием, прочитают удивленно, средний класс прочтет удовлетворенно, узнавая подтверждение своим представлениям, и любые отклонения от привычных словесных формул нервируют и раздражают его.
Именно средний класс составляет основную аудиторию многочисленных «новых переводов (толкований)» (лучше бы сказать «переписываний») Библии, столь характерных для нашего времени. Примечательно, что в этих новых версиях не виделось такой уж необходимости до появления массового образования. И средний класс, каковому не выпало получить хорошего образования и его озадачивают любые формы английского языка, помимо современных, глух к истории – не только истории идей, но и истории стилей и идиоматических выражений, этот средний класс требует, чтобы даже его божественная природа была облечена в «язык, который легко понимать». Если, как пишет У. Оден,
то средний класс ненавидит язык и боится его, а потому настаивает на том, чтобы те, чьему слуху слаще «Идеже идеши ты, и аз пойду» (Книга Руфи, глава 1, стих 16), не попали в один класс с теми, кому милее «Куда ты, туда и я».
Получается, что разные классы – получившие разное образование, живущие разными ожиданиями и в разной интеллектуальной среде – не просто читают разные книги. Как раз вследствие своего читательского выбора они верят в разные вещи, и это одна из причин, почему Соединенные Штаты – на самом деле «Нация делимая», согласно одноименной книге Ричарда Поленберга97. У двух высших классов, как мы обсудили, идей весьма немного. Среди немногих имеющихся можно выделить две. Первая: никогда нельзя «посягать» на капитал (как любит выражаться высший класс). Вторая: никогда не следует пренебрегать пиджаком и галстуком. Помимо же названного у них нет сколь-нибудь внушительного объема убеждений. Они, в отличие от высше-среднего класса, не слишком-то верят в культуру; а если и верят, то культура обычно подается в гарнире сопутствующих товаров. Корнелиус Вандербильт Уитни любит курорт Саратога-Спрингз, потому что, как он обнаружил, «тут лучшее искусство и лучшие лошадиные скачки во всех США». Город Аспен, штат Колорадо, стал культурной Меккой для высшего класса не только потому, что сюда дорого добираться, но и потому, что тут вы можете получить сразу и культуру, и «виды», и почитаемый праздным классом спорт.
Средний класс, напротив, полон разнообразных убеждений. Он до сих пор верит в запоры: если вы ежедневно не совершаете «кишечный моцион», вас ждут большие неприятности и вам следует немедленно проглотить «слабительного», желательно того, что показали в рекламе по телевизору. Начищая свои кухни до безупречного блеска, средний класс готов во всеоружии встретить любую критику – и точно так же он заботится о кишечнике, стыдливо отметая возможные намеки на грязь. «Я изучаю колонотерапию, – пишет одна молодая женщина Стадсу Теркелю, – поскольку наша природная система не чиста». Среди других убеждений среднего класса такие: во что бы то ни стало надо быть профессионалом, потому что быть дантистом или ветеринаром – занятие более благородное, чем быть наемным работником; нет ничего лучше одежды из натуральной кожи; о вас судят по вашему багажу; для путешествий вам необходима специальная одежда. Средний класс убежден, что Питер Шеффер – мощный драматург, быть может, даже не уступает Шекспиру (так же как Даррелл считается ровней «Праусту»), и скорее всего будет стоя аплодировать в конце монолога психиатра в «Эквусе». Ценит архитектуру и считает здание Метрополитен-опера в Линкольн-центре прекрасным – со всем этим золотым, багряным и маленькими огоньками. (Вот, кстати, блиц-опрос: кукование кукушки в «Пасторальной» симфонии Бетховена вызывает у вас особый душевный трепет? Если да, значит вы принадлежите к среднему классу.) Средний класс убежден, что «аэровокзал» звучит лучше, чем «автобусная остановка», а его преданность достижениям эффективности и прогресса заставляют его верить, что домоводство или персональный компьютер помогут ему решить все проблемы. (Это, кстати, принятая в среднем классе версия пролетарской веры в «консолидацию долгов».) Эта вера среднего класса в электронные решения человеческих проблем замечательно ухвачена в очень реалистичном рекламном ролике: на свадьбе дочери отец объявляет, что в качестве подарка преподносит ей видеомагнитофон (a Betamax); аудитория – которую мы безошибочно относим к среднему классу – ахает, изумляясь разумности подарка.
Пролетарии почти во всем куда интересней среднего класса, и можно ожидать, что и убеждения их тоже будут интересней. Ну кто в среднем классе сможет сохранить прекрасную веру в то, что приснившиеся предметы имеют толкование в специальной книге-соннике? или что медный браслет защитит от артрита? или что можно здорово разбогатеть, играя на лошадиных скачках? или же что власть имущие подмешивают бром в еду прислуги, чтобы подавлять у той похотливые мыслишки? или что цианид в составе лаэтрила остановит рак? или что понятие «наука создания» (Creation Science) – вовсе не оксюморон? или что любой тут имеет право на убийство, «изобретая» что-нибудь интересненькое – вроде «антигравитационного пояса или чего-то в таком духе», который однажды рекламировал какой-то манхэттенский посыльный? или что калеки и люди с какими-нибудь физическими изъянами – на самом деле «реинкарнированы» и в этой жизни отбывают наказание за грехи, совершенные в прошлой жизни? или что эсперанто поможет миру разрешить все свои недопонимания? или что в названии «Ladies’ Auxiliary» («Вспомогательная женская группа»)98 нет ничего смешного, даже когда это помощь мужьям, состоящим в Добровольном ордене защиты лосей, Американском легионе или Древнем ордене ирландцев. И что смешного и тем более странного в том, чтобы назвать теннисный турнир «Конголеум-классика»?99 Там, где сердце среднего класса радостно екнет, откликаясь на сладостные призывы рекламы гнусных украшений от Тиффани, пролетарий столь же чутко, с надеждой и радостью отзовется на объявления, обещающие избавить от ректального зуда или рекламирующие книгу об игре в покер, которая позволит вам «на всю жизнь обеспечить себе гарантированный доход».
Но главное отличие рассудка пролетарского от рассудка среднего класса – в его склонности к суевериям. Именно из уважения к чувствам пролетариев в зданиях нет тринадцатого этажа, а в гоночных автомобилях пропускают номер тринадцать. Числа и номера действительно чрезвычайно важны для пролетариев (так же как числа покрупней – особенно дополненные знаком доллара – важны для высшего и высше-среднего классов): спортивный счет с особым значением, счастливые числа, лотерейные номера. Недавно в аэропорту я стоял в очереди у газетного киоска за пролетарием, чья жена ждала на небольшом отдалении от нас. Мужчина купил журнал и жвачку на 2,65 доллара и прокричал ей сумму – явно рассчитывая, что все вокруг навострят уши и мигом признают в нем заядлого спортсмена: «Запомни шестьдесят пять для номера <в лотерее>!». Пролетарии жадно читают гороскопы и регулярно прислушиваются к советам астрологов. Они верят, что «полосы» везения и невезения – непременно правдивы и обязательно сбываются, и потому они верят в «системы» выигрыша в азартные игры. Вера в сверхъестественные силы помогает им находить потерянные предметы, а разгадывая кроссворды на последней странице газеты, они благодарят Св. Антония за помощь. Они верят в рай. Они откликаются призывной рекламе из почтовых каталогов:
Вам нужна помощь??? Вам нужна молитва? Вы встревожены? Вас мучает одиночество? Вам требуется неиссякающая струйка денежного благословления? Отправляю вам этот “Золотой крест благополучия”. Как я уже говорил, не посылайте мне никаких денег.
Наверное, было бы забавно проследить и проявления подмеченного де Токвилем наблюдения – «религиозное рвение очень распространено в Соединенных Штатах», но для данной книги, пожалуй, это будет чересчур; к тому же едва ли здесь будет уместно увязывать религиозные убеждения с классовой принадлежностью. Однако не можем не обратить внимания на некоторые похоронные практики, принятые в разных классах. Возможно, здесь-то и пролегает самый важный водораздел между классами, решительно делящий всех на высших и низших: одни семьи зимой набрасывают на могилу пышное цветочное покрывало, чтобы согревать усопшего в его могиле, – а другим такой обычай не приходит в голову. Эта же линия отделяет тех, кто устраивает пышные похороны, рассыпая вдобавок помпезные некрологи по газетам, – от тех, кто от этого воздерживается. Джилли Купер цитирует (или завещает) классическое четверостишие:
Впрочем, давайте не будем ковыряться в таких личных вопросах слишком глубоко. Лучше последовать совету одного старшеклассника на Среднем Западе, отбрившего докучливого социолога: «Ага, мы курим наркоту. Да кругом – и в машине, и перед школой, когда угодно. Но это не значит, что мы не верим в Бога или что позволим кому-то оскорблять нашего Господа».
«Говори, дабы я мог узреть тебя»
Сколько денег вы унаследовали, сколь опасна ваша профессия, где вы живете, как выглядите, какой формы ваша подъездная дорожка и какое на ней покрытие, что красуется у вас на крыльце и в гостиной, сколь сладкие напитки вы пьете, в котором часу садитесь ужинать, что заказываете через почтовые каталоги, где ходили в школу и насколько ее почитаете, каков круг вашего чтения – как бы вы ни ответили на все перечисленное, все же лучше всего о вашем социальном классе скажет ваша речь. «Наша речь есть непрерывное публичное объявление о нашем происхождении и социальном положении», – пишет Джон Брукс, переводя на современный американский наблюдение Бена Джонсона: «Язык более всего говорит о человеке. Говори, дабы я мог узреть тебя»100. И что было истинно в семнадцатом веке, оказывается еще более истинным в нашем веке двадцатом – ибо сегодня у нас есть кое-что, практически неведомое Джонсону, а именно: внушительный средний класс, отчаянно страшащийся нанести языком обиду и потому опирающийся на разнообразные показные классовые уловки – эвфемизмы, изящные клише и завуалированное сквернословие («Божечки!»).
Однако прежде всего стоит зафиксировать объективную трудность, подстерегающую любую попытку корректно рассуждать о классовом значении языка. Очень легко ошибиться, когда говоришь о классах или традициях, к которым сам не принадлежишь, – как, например, англичанин Г. Брукс-Бейкер в сборнике Ричарда Бакла «Снова о высшем и среднем»101 недавно предложил совсем неверную трактовку «американской секции» терминов для описания практик высшего и низшего классов. Чтобы достичь в этой области уровня мастерства, нужны годы, а разобраться в этом, будучи на другой стороне Атлантики, безусловно, еще труднее. Тем не менее предложенный Брукс-Бейкером список из двадцати шести выражений, которых представители высшего класса в Америке стараются избегать, изобилует неточностями. Вот, к примеру, он утверждает, что «праздничное мероприятие» (affair) – это принятое в среднем классе (в отличие от высшего) обозначение «вечеринки» party). Между тем любой американец из любого класса знает: это просто совершенно разные вещи, а вовсе не разные названия одного и того же. «Мероприятие» – это заранее подготовленное коммерческое событие с угощением, вроде плохого банкета или приема. В отличие от вечеринки, отправляясь на мероприятие (если, конечно, это не любовное мероприятие, то есть свидание), никто не рассчитывает увлекательно провести время. Далее Брукс-Бейкер сообщает читателю, что «бумажки» (folding-staff) – пролетарское выражение, обозначающее «деньги вообще» (money). Нет, это просто архаичный сленг – как сегодня «бабки», «капуста». Или взять вечерний мужской костюм: Брукс-Бейкер утверждает, что пролетарии называют его «tux», средний класс – «tuxedo»102, однако оба слова высшие классы считают вульгаризмами, предпочитая им «вечерний пиджак» или (еще ступенькой выше) обозначение «черный галстук-бабочка». Но и достойно препроводить нашего героя домой с его «мероприятия в смокингах» (tuxedo affair) (то есть с «вечеринки в вечерних туалетах» (black-tie party)) Брукс-Бейкеру не удается. Пролетарии, как он утверждает, говорят «лимик» (limo), а высшие слои – «лимузин». Мимо в обоих случаях. Пролетарии говорят «большой черный блестящий Кад» (иногда – «Каддик»). Средние классы – «лимузин», а «лимиком» его назовут разве что где-то между собой те, кто сдает их в аренду на похороны, бар-мицву и подобные мероприятия. А что же тогда говорят высшие классы, желая вызвать этот автомобиль? Они называют его просто «машиной»: «Паркер, пожалуйста, подайте машину к одиннадцати».
Оплошности, допущенные Брукс-Бейкером, служат полезным напоминанием, сколь опасно интерпретировать классовые языковые сигналы в лоб. Заблуждения Алексиса де Токвиля в части прогнозов также должны предостеречь нас здесь от чрезмерной самоуверенности. Де Токвиль переоценил выравнивающее воздействие «демократии» на язык и полагал, что этот новый тип политической организации сгладит большую часть социальных различий в языке и в целом вербальной коммуникации. Наблюдая за Америкой середины девятнадцатого века, он был уверен, что слышит, как все пользуются одними и теми же словами и что нет уже разделяющей черты «между …выражениями, которые по самой природе своей кажутся вульгарными, и теми, которые кажутся изысканными». Он приходит к выводу: «В языке не больше путаницы, чем в обществе». Однако истинный поворот событий на этом континенте показал, что он ошибался и насчет языка, и насчет демократического общества. Собственно, именно
Поскольку классовая система здесь более запутана, чем в Англии, и менее податлива простым бинарным классификациям, языковые индикаторы оказываются более многочисленными и тонкими, нежели просто принятый как «В» («высший») или обозначенный ярлыком «не-В», как предлагает Нэнси Митфорд в своем восхитительном эссе «Английская аристократия» (опубликовано в журнале «Encounter» в 1955 г.). Тем не менее, чтобы уловить основы языковых классовых различий в США, следует отметить насколько абсолютных разграничителей. Наиболее заметным, наверное, будет различие, четко отделяющее речь пролетариев от речи среднего и высшего классов: первые регулярно используют двойное отрицание (вспомним заглавную фразу в песне «Роллинг Стоунз» «I can’t get no satisfaction»103). Вряд ли вы услышите нечто подобное на каком-нибудь заседании совета директоров, или в наполненном гостями загородном поместье, или на 65-футовой яхте неподалеку от Нантакета, – в отличие от бараков, автомастерской или популярного в рабочей среде бара. На втором месте – особое обозначение грамматического числа и лица: «He don’t» или «I wants it»104. И это не «оговорки» или «случайные ошибки», отнюдь. В сущности, они отмечают особый диалект, выделяя носителей языка, социально отличных от тех, кто говорит на ином английском. Те и другие могут уважать друг друга, но они никогда не станут задушевными приятелями. Они принадлежат к разным классам, и при попытке смешения неизбежно покажутся друг другу странными и не вполне настоящими людьми.
Итак, грань, отделяющая средний класс от тех, кто ниже, проходит по линии грамматики, а вот от тех, кто выше, – скорее по линии произношения и словарного запаса. Тут каждый будет руководствоваться своей персональной коллекцией классовых индикаторов, но лично мне вполне надежными показались следующие. Слова, использующиеся для фиксации (или рекламы) «культурного опыта», средний класс считает наиболее опасными – даже французские блинчики «крэп» (crêpes) тут произнесут на английский лад «крэйпс» craypes). То же касается большей части слов, указывающих на знакомство говорящего со всем иностранным: французское по происхождению «fiancé» (это название среднему классу милее простецкого «boyfriend») тут произнесут с нарочитым ударением на последнем слоге – «fee-on-say». Так же нарочито прозвучит и «show-fur» (от французского «chauffeur»), которого средний класс предпочитает непритязательному «водителю» (driver), как называет его высший класс. Одни считают, что произносить «х» в названии колледжа Амхерст (Amherst) – признак жеманства, безошибочно выдающий принадлежность говорящего к среднему классу, другие так не считают. В слове «бриллиант» (diamond) высший класс произнесет два слога, а средний – скорее три. Так же и в слове «прекрасный» (beautiful): три слога в высшем классе, и четыре – в среднем (bee-you-‘tee-full). «Возвышенные» слова – такие как exquisite, despicable, hospitable, lamentable – побуждают средний класс ставить ударение на второй слог; те же, кто во что бы то ни стало хочет подчеркнуть свою классовую привилегированность, поставит ударение на первый, тем самым заодно и ненавязчиво намекнет на свое англофильство. По мере того как средний класс все глубже опутывается сетями художественного опыта, число ловушек множится – все чаще он произносит, допустим,
Одни классовые разграничители грубы и примитивны. Другие – тонки и трудно уловимы. Высший и высше-средний классы пользуются специальными выражениями для обозначения неудобных или неудачных социальных ситуаций. Они скажут «утомительно» или «затянуто» там, где социально более простые люди рубанут «скучно» ; они скажут «огорчен» или «удручен» там, где другие заявят прямо: «сержусь», «злюсь» или «больно». Особым образом высший класс выражает и свое одобрение. Пролетарий сроду не скажет «супер» (так говорят только англофилы) или «выдающийся» (а это – отголосок подготовительной преппи-школы), так же как вопиющим жеманством из уст женщины из пролетарских слоев будет назвать какую-то вещицу в магазине «божественной», «дивной» или «прелестной». «Хорошая» или «милая» – вот подходящий эпитет в среде не принадлежащих к высшим классам.
Однако самый интересный эффект возникает вследствие тяготения среднего класса к величию и изысканности. Как мы видели, заимствованные слова оказываются для него наиболее коварными. Средний класс может вскользь упомянуть одну «граффитю» или полагать, что шовинизм – это нечто связанное с гендерной агрессией. Вечной ловушкой для них оказывается множественное число от псевдоклассических латинских существительных: заученно они будут повторять «a phenomena», «a criteria», «a strata» и «a media»105 имея в виду, допустим газету). Известного автора они, следуя той же модели, назовут «a literati» – «одним литераторами». Слово «контекст» представляется им более величественной формой простого слова «контент», отчего и возникают высказывания вроде: «Мне не понравился контекст этой книги – сплошная кровища». Или взять офицера береговой охраны, докладывающего о пренеприятнейшем разливе нефти в заливе Сан-Франциско – слово «пересекли» показалось ему чересчур вульгарным для такого повода и потому он сказал: «Несколько кораблей проследовали транзитом по указанной области». Когда после череды подобных ляпов в сознание представителя среднего класса закрадывается подозрение, что он все же спалился, он может постараться укрепить свой статус, добавляя избыточно-классическое окончание множественного числа к совершенно привычным словам вроде «процесс» (process-sees). Все это представление, устраиваемое средним классом, вполне соответствует наблюдению лорда Мельбурна: «В высших и низших классах так или иначе есть что-то хорошее. Тогда как средние классы только и делают, что жеманничают, обманывают, притворяются и что-то утаивают».
Все классы, кроме разве что высше-среднего, замечены в скандальном употреблении слова «гнездо» (как родной дом, кров, очаг) (home), когда они имеют в виду «дом» (как строение) (house). Но средний класс, похоже, с особым сладострастием произносит фразы вроде «У них прелестное гнездышко за пятьсот тысяч долларов» ; или, после землетрясения: «Мужчина почувствовал, что его семейное гнездо отчаянно трясется». Мне кажется, мы можем проследить все стадии, через какие прошло слово «дом» (как строение), прежде чем средний класс стал его избегать. Сначала бизнес в секторе недвижимости усиленно предлагал именно «гнездышко, домашний очаг», желая придать своим продуктам побольше тепла – то есть подсказывая потенциальному покупателю идею, что, вкладывая свои денежки в это сооружение, он покупает не горку кирпичей, пластиковых панелей и облицовочной фанеры, но уютное тепло, комфорт и любовь. И слова «гнездышко», «домашний очаг» и «родной кров» горячо полюбились покупателям по нескольким причинам: 1) средний класс обожает слова, которые в рекламе достигли статуса клише; 2) средний класс, как и агенты по продаже недвижимости, любит тешить себя приятной иллюзией, что на холодные бездушные деньги можно купить любовь, комфорт, тепло и т.д. – во всяком случае, достичь их при помощи той или иной формулы; 3) средний класс – который, как мы знаем, по природе своей пуритански строг и страшится общественного мнения, – с распростертыми объятиями принял слова «домашний очаг» и «уютное гнездышко», потому что в его извращенном сознании слово «дом» имеет дурные ассоциации. Кто-то говорит о доме для престарелых, а кто-то – об игорном доме или же доме свиданий, доме терпимости, публичном доме и проч. При этом никто никогда не слышал об «очаге с дурной репутацией» или, коли уж на то пошло, о «публичном гнездышке». Потому и забросили они подальше слово «дом» ; кстати, по этой же причине обращение «мадам» толком не прижилось в американском среднем классе. Любопытно, что жители «гнездышек» делают одно исключение при описании домашних пристанищ. «Пляжный домик» (beach house) называется именно так, и никогда его не назовут «пляжным гнездышком» (beach home). Из-за частых ныне скандалов в сфере недвижимости «гнездышко» (a home) или что-либо названное подобным образом всегда обозначает нечто вполне конкретное: обычно это маленькое, вычурное, наспех склоченное в каком-нибудь не лучшем углу страны сооружение без истории, глубины, намеков или иносказаний. Вам не придет в голову назвать «гнездышком» «двухсотлетний, обшитый белыми досками фермерский дом» в штате Мэн, Нью-Хэмпшир или Вермонт. В «гнездышках» (homes) обитает средний класс. По мере того как он постепенно беднеет, он продает свои «гнездышки» и перебирается в «передвижное гнездышко» (mobile homes) (прежде их называли трейлерами) или «гнездышко на колесах» (motor homes).
«Гнездышко» – не единственное слово, впитанное средним классом из рекламных призывов. «Проходите в гостиную залу», – пригласит вас супруга коллеги, указывая на гостиную. Или: «Думаю, вы оставили пальто во входной галерее» (то есть в передней). Или: «Вы не желали бы проследовать сразу в вашу опочивальню?». А вследствие потребности подпитывать свою иллюзию власти и успешности, сопровождающую их неуверенный консумеризм, представители среднего класса инстинктивно перенимают у рекламодателей приставку «изделия» (wear), без тени смущения рассуждая о семейных
обувных изделиях (footwear),
пижамных изделиях или изделиях для сна (nightwear, sleepwear),
изделиях для досуга (leisurewear),
изделиях для плохой погоды (stormwear),
изделиях для пляжа (beachwear),
изделиях для плавания (swimwear),
изделиях для города (citywear),
изделиях для выходов на природу (countrywear),
изделиях для походов (campuswear),
изделиях для формальных мероприятий (formal wear),
изделиях для защиты глаз (то есть очках) (eyewear),
изделиях для шеи (neckwear), и т.д.
Они чувствуют себя превосходно, повсюду роняя слова с аналогичной «приставкой»:
изделия для сервировки (tableware),
изделия для ужина (dinnerware),
изделия из стекла на ножках (stemware),
изделия для бара (barware),
столовые приборы (flatware),
кухонная утварь (kitchenware),
стеклянная посуда (glassware),
или порой, поддавшись особенно величественному настрою, – «хрусталь» (crystal). (Высшие слои, которые средний класс, как он полагает, копирует, говорят «стекло» (glasses).) Безоговорочно доверяя рекламе, средний класс любит слово «дизайнерский», что для него является синонимом «прекрасного» или «ценного». Бумажные полотенца с напечатанным на них дорогим узором моментально перестают быть дурацкими или уродливыми, стоит назвать их «дизайнерскими». Банные полотенца из полиэстера – те, что с блестящими вставками из люрекса, обычно тоже проходят как «дизайнерские».
Рекламная манера изъясняться так ловко цепляет душу среднего класса как раз в силу его склонности к ложной риторической элегантности. Так срываются с уст «чудовищность», «целительный», «двойственность». «Театр по-прежнему сохраняет определенную приятность», – говорит актер в интервью на телевидении. Он хочет сказать «утонченность», но при этом желает показать свою принадлежность к среднему классу и одновременно пресмыкается перед высшим. Хорошим примером фальшивой элегантности среднего класса служит язык недавней брошюрки с рекламой нового журнала, адресованного жителям одного пригорода на северо-востоке страны. Городок некогда был местом весьма благородным, но с годами неумолимо перешел (см. подробнее о «пролетарском дрейфе» в следующей главе) в руки людей, с энтузиазмом откликающихся на обращения в таком духе:
Квартал .... это целый образ жизни. Стиль жизни. Это утонченная жизнь. …хрусталь для особого ужина… изысканный ресторан… удовольствие от хорошо написанной книги… Это жизнь в лучших ее проявлениях… спокойная элегантность… творчество… красота и изящество.... Журнал пригласит вас делиться мечтами, талантами, радостями и достижениями с сообществом людей, которые, как и вы, выделяются из толпы и задают для себя самую высокую планку… Это журнал для умных и тонких мужчин, женщин и детей! Это журнал для вас!
Не так-то легко найти столь яркий пример сочетания неуверенности в себе и снобизма – они сплетаются, порождая хрупкое равновесие, на котором и стоит средний класс.
Слезливая сентиментальность – любимая нотка и в рекламе авиалиний и аэропортов, чья клиентура на 90 процентов тоже принадлежит к среднему классу. Если вы еще не опознали их безнадежно недвусмысленное тяготение к среднему классу в их специфическом понимании комфорта и р-р-роскоши (lug-zhury), то наверняка придете к такому выводу, вслушавшись в их претенциозный язык – особенно к тому, как они добавляют себе приставку «международный» или даже, как Хьюстон, – «межконтинентальный». Они делают это по малейшему поводу – допустим, порой их самолет летает в Акапулько или Альберту, причем прочих семян интернационализма – вроде расчетов в иностранной валюте, или общения на иностранных языках, или еще каких-то осязаемых проявлений подлинной международности – авиалиния безмятежно избегает.
Что касается самого авиалайнера, то здесь почти все, что произносится или оказывается написанным, соответствует убежденности среднего класса, что слова должны быть напыщенными: от формулировок вроде «дискомфорт при движении» и «надувное спасательное средство» до «прохладительных напитков» и «безлактозных сливок». Недавно во время рейса из Нью-Йорка в Лондон стюард объявил: «При пользовании туалетными удобствами курение запрещается» – прекрасный пример, можно сказать, определение псевдоэлегантного стиля среднего класса. Маленькие карточки с меню, раздаваемые на трансатлантических рейсах, якобы перечисляют варианты еды, но в действительности рекламируют беспошлинные товары (включая «дизайнерские» галстуки и шейные платки) – что возводит еще одну колонну под купол этого дворца ложной элегантности. Как-то авиакомпания TWA забылась, и вместо «прохладительных напитков» прозвучало попросту «что-нибудь выпить» – совершенно в духе высшего класса, но в целом здесь строго выдерживается общий курс, особенно при описании блюд: «Кусочки филе с дижонским соусом. Говяжья вырезка в нежном сливочном горчичном соусе, представленная с Pommes Château и Petits Pois». О другом блюде говорится, что оно «комплиментируется брокколи, сбрызнутой сливочным маслом». И наконец подлинный шедевр: «Пожалуйста, примите наши извинения, если, в силу предыдущих предпочтений пассажиров, выбранный вами вариант закуски недоступен». Цивилизованный человек сказал бы просто: «Некоторых вариантов нет» – что как раз уравновесит прямое «В туалетах не курить».
Впрочем, сказать просто «туалет» – недостаточно изысканно для среднего класса, здесь предпочтут «клозет» или эвфемистически элегантную «комнату отдыха». Одной из ценностей, которой средний класс очень дорожит, стал целый словарь эвфемизмов и терминов, маскирующих все простецкое и грубое, – так что, если услышите «Силы небесные!» или «Громы небесные!» (Holycow! Holy Moses!), или кто-то скажет, что провернул «колоссальную работу» a whale of a job), знайте: рядом человек из среднего класса. Трудно представить, что после многочисленных ограничений и скандалов в середине двадцатого века еще уцелели останки того класса, который восклицал «Фуй!» (Opshaw!) или «Вот досада!» (Botheration!), имея в виду не просто «О, черт!», а «Дерьмо собачье!» – но нет, вот он, американский генерал-майор Джеймс Дозиер, вернувшись наконец домой, после того как был похищен гнусными итальянскими террористами и провел несколько недель в плену и унижениях, выдыхает: «Чертовски здорово снова оказаться дома». Именно средний класс настаивает: «беременную» следует именовать «будущей мамой» (сказать «брюхатая» и «с пузом» при этом могут только пролетарии), и практически уже узаконено, что все остальные в это время занимаются любовью, а вовсе не тем, чем мы привыкли заниматься. Однако высшие классы стоят крепко, весь этот шквал их не затрагивает. Джилли Купер комментирует: «Я однажды услышала, как мой сын радостно делится со своими приятелями: моя мама говорит, куда страшнее сказать “извиняюсь”, чем “твою мать!”». Ну и, конечно, именно в среднем классе вставные зубы назовут «протезами», богатых будут называть «состоятельными», а умирая, здесь можно только «скончаться» (для сравнения: пролетарии обычно «отправляются на небеса»). Пьяниц называют «лицами, испытывающими проблемы с алкоголем», глупых – «медленно обучающимися», сумасшедшие – «страдают ментальным расстройством», наркотики превращаются в «наркотическое опьянение», калеки – в «людей с особенностями развития» (иногда, прикрывая эвфемизм эвфемизмом, – в «людей, испытывающих особые трудности»), трущобы – во «внутренний город», а кладбище – в «мемориальное кладбище» или (для тех, кто особенно чувствителен к рекламным призывам) в «мемориальный парк». Вы наверняка узнаете социолога, прочно укорененного в среднем классе, по его привычке называть пролетариев «вспомогательным классом» (the supporting classes). Обнаружив несколько лет назад, что слово «кислый» в словосочетании «кисло-сладкая свинина» несет нехорошие ассоциации для среднего класса, стандартный условно «китайский» ресторан адаптировался и предложил более надежный вариант: «сладковато-пикантная». Уверенные в себе высшие слои продолжают – и на том настаивают – говорить «кисло-сладкий», тем самым подчеркивая, что да, они заметили эту пошлую попытку эвфемизации и всячески не одобряют ее. Но средний класс, неизменно готовый при каждом удобном случае прибегнуть к эвфемизмам, особенно когда они исходят от тех, кто что-то продает, все-таки говорит «сладковато-пикантная» и прекрасно при этом себя чувствует.
Средний класс тянется к эвфемизмам не только потому, что хочет сгладить углы и избежать прямого столкновения с фактами. Они притягательны для него еще и постольку, поскольку поддерживают его социальную тягу к напыщенности. Это становится возможным потому, что большинство эвфемизмов позволяют говорящему увеличить количество слогов, и средний класс путает элементарные длинноты с весомостью и ценностью. Джонатан Свифт забавлялся, воображая произносимые вслух слоги в виде физических величин, наделенных «весом», плотностью, силой тяжести и прочими сугубо физическими свойствами. Современный средний класс ведет себя так, словно следует свифтовой идее, попутно, однако, полностью теряя присущую ей иронию. Так вместо «сейчас» они весомо произнесут «в настоящее время», а вместо «потом» – «впоследствии». Это как сборы представителей среднего класса для похода по магазинам. Хью Роусон в своем великолепном «Словаре эвфемизмов и прочих двусмысленностей»106 формулирует ключевой принцип:
Чем эвфемизм длиннее, тем лучше. Как правило, …эвфемизмы длиннее слов, которые они замещают. В них больше букв, больше слогов и, нередко, два и более слов заменяют одно исходное. Отчасти это происходит потому, что табуированные англосаксонские слова обычно очень короткие, а отчасти – потому, что для того, чтобы завуалировать идею, требуется больше слов, чем чтобы изложить ее прямо и честно.
Роусон идет далее и разрабатывает славный псевдо-социо-научный «Индекс туманности и выспренности»: отношение эвфемизма к заменяемой им фразе квантифицируется – более высокое значение указывает на наибольшее увеличение слогов, то есть на выдающуюся успешность эвфемизма. Арифметика Роусона для нас не так важна. Отметим лишь, что «проститутка» относится к «шлюхе» с коэффициентом 2,4, а к «потаскухе» – 1,4. Один из наивысших коэффициентов получило наименование «персональный ассистент секретаря (по особым направлениям деятельности)», сочиненное одним из членов кабинета министров для обозначения «повара». Этот эвфемизм получил коэффициент 17,8, что вполне можно считать рекордом.
Типичный представитель среднего класса настолько боится, что его сочтут социально незначительным, он настолько стремится заработать репутацию благоразумного мыслителя, можно даже сказать, авторитета, что соблазн постоянно умножать слоги оказывается для него почти необоримым. Вот, хочешь не хочешь, он и эвфемизирует все подряд. Порой трудно различить, что же служит исходным толчком: тяга ли к эвфемизации заставляет слоги множиться – или же стремление придать своим словам побольше весу и пафоса за счет увеличения количества звуков толкает оратора к эвфемизмам. Нас интересует, в какой момент происходит так, что на вопрос, чем человек занимается, он отвечает, что он не мусорщик и даже не занят в мусорном бизнесе, а что он занят в бизнесе по переработке металла, в бизнесе по переработке вторичного сырья, а то и в бизнесе по мелиорации отходов. Эвфемизмы, связанные с профессиональной деятельностью, видимо, всегда влекут за собой увеличение слогов. Во многих университетах завхоз стал именоваться «управляющим по расходам» – подобно тому, как «гробовщик» (undertaker) (и так уже эвфемизм, как можно бы подумать) превратился в «сотрудника бюро ритуальных услуг» (попутно и заметно нарастив число слогов). («Сотрудника бюро ритуальных услуг» могут повысить до «терапевта», который оказывает моральную поддержку людям, потерявшим близких, – слогов в новом названии, конечно, меньше, зато в качестве компенсации добавляется призвук «профессионализма» и якобы медицинской важности.) Просто «торговля» повышается в статусе до «осуществления розничной торговли» или «маркетинга», а то и – еще лучше – «мерчендайзинга»: число слогов увеличивается, а заодно «менеджер по продажам» вырастает до «вице-президента по мерчендайзингу». Человек, который сообщает справочную информацию по телефону (а чаще – не сообщает), теперь «оказывает рекомендательные у слуги» – что, заметим, на пару слогов шикарней. Социологи, изучавшие статус различных профессий, обнаружили, что «аптекарь» занимает шестое место из пятнадцати. Но когда к нему добавили слог и превратили в «фармацевтического специалиста», профессия поднялась на четвертое место.
Умножение слогов обычно происходит в эвфемизмах, при помощи которых средний класс смягчает неприятные факты или придает действительности более радостные краски. Это палочка-выручалочка, помогающая обогнуть все «подавляющее», «депрессивное». И одновременно вы можете рассчитывать на нечто словесно великолепное. Так появляется «коррекционное учреждение» вместо «тюрьмы», «приостановка работы» или «производственный конфликт» вместо «забастовки», «дискомфорт» вместо «боли», «ликвидация» вместо «убийства», «несчастный случай» вместо «гибели». «Расчистка трущоб» (пять слогов) превращается в «урбанистическую модернизацию» одиннадцать слогов). «Ядерное устройство» вытеснило «атомную бомбу» – как своей более туманной эвфемистичностью, так и лишним слогом. Не отличаясь по природе своей великодушием (вспомните, к примеру, Рональда Рейгана), средний класс всегда ненавидел чаевые, считая их формой надувательства; однако стоит назвать чаевые – «вознаграждением», как слово отчасти теряет свое ядовитое жало.
Поводов, которые позволяют среднему классу достичь высокого статуса умножением числа слогов, практически не сосчитать. Приведем лишь несколько примеров. Так, считается более солидным сказать
«коктейли» – а не «напитки»,
«индивиды» – а не «люди»,
«должность» – а не «работа»,
«несмотря на» – а не «хотя»,
«проезжая часть» – а не «дорога»,
«приобрести» – а не «купить»,
«воспламенение» – а не «пожар»,
Поделиться книгой: