Помоги проекту - поделись книгой:
«состоятельный» – а не «богатый»,
«вступить в действие» – а не «начаться»,
«в настоящее время» – а не «сейчас»,
«массивный» – а не «большой»,
«совершение суицида» – а не «самоубийство»,
«проследовать» – а не «пойти»,
«ходатайствовать» – а не «просить»,
«впоследствии» – а не «потом»,
«на локальном уровне» – а не «здесь»,
«реализовывать» – а не «делать».
Порой эта тяга среднего класса к добавлению слогов толкает говорящего использовать грамматику более пролетарскую, чем он сам в другой ситуации одобрил бы. Ощущая нутром, что слово «прежде» звучит более просто, чем «предыдущий», он ляпает: «Я не бывал здесь в предыдущем». Движет им тот же мотив, что толкнул полицейского, выступавшего свидетелем на слушаниях по Уотергейтскому скандалу: не желая использовать классово-примитивное «пошли», он сказал «мы отреагировали перемещением в холл и затем в кабинет».
Пассивный залог отлично помогает среднему классу множить слоги. Поэтому тележурналист говорит «сообщений о раненых не поступало» (девять слогов) – имея в виду «никто не пострадал» (шесть слогов). Другой ловкий ход – прибегнуть к латинизмам. «Колледж» – это два жалких слога, тогда как «академия» – целых пять; одно дело «за городом» и совсем иное – «в предместье», а еще лучше «в субурбии» – что заодно даст возможность продемонстрировать знание классических языков. (Истинный латинист не забудет и про окончание винительного падежа и скажет «in suburbiam», но это уже детали, не будем придираться.) Еще один способ добавить слоги – это попросту заменить одно слово на другое, похожее по звучанию – как, например, один стюард заменил слово «использовать» (use) на «эксплуатировать» (usage). Так на этикетке к баночке «Цветочного аромата Calgon» (прежде именовавшегося просто «соль для ванны») появляется возвышенное «Руководство по эксплуатации». Мы можем догадаться, что большинство террористических групп происходят из среднего класса а не пролетарских слоев) по их привычке оставлять после себя «коммюнике», а не «записки». Кроткому, мудрому и авторитетному редактору приходится непросто с текстами среднего класса. Коулман и Рейнуотер спросили одного господина, удалось ли ему достичь более высокого положения, чем его отцу, и тот, ответив «да», пояснил: «У меня степень магистра, а отец только школу окончил. Это означает, что я могу претендовать на более высоко оплачиваемые сферы занятости». Редактору здесь надо бы вычеркнуть все эти слоги и написать просто «я могу зарабатывать больше». Телевизионная реклама фильма «Возвращение в Брайдсхед» заманивает: «На этой неделе алкогольные проблемы Себастьяна усугубляются». Милосердный редактор усекает эти проблемы попросту до «алкоголизма» – и происхождение диктора (безусловно, средний класс) становится менее очевидным.
Поскольку в американских декорациях таится особого рода социальное беспокойство – и это понимали де Токвиль и Уитмен – привычка среднего класса добавлять слоги, чтобы произвести впечатление, иногда оказывается заразной и распространяется и на другие классы. Можно услышать, как вполне уверенные в себе в классовом отношении люди в театре говорят не об «одноактных спектаклях» (one-acts), а об «одноактовых представлениях» (one-acters). Мы никогда не узнаем, кто решил, что «вокалист» звучит более внушительно, чем «певец», но сегодня – независимо от класса – американцы спрашивают: «А кто вокалист в этой записи?» На фасаде Верховного суда начертано: «Equal Justice under Law» («Равенство справедливости по закону»). В работе «Сам Вашингтон»107 Эпплуайт отмечает: люди, уверенные в своей репутации – уверенные в том, что их считают серьезными, мудрыми и социально адекватными, – не стали бы множить слоги и ограничились бы просто словом «справедливость», ибо все прочее в добавочных слогах и так схвачено этим простым единственным словом. Однако, будучи американцами, авторы побоялись, что их сочтут примитивными и скромными, а значит, и социально неприемлемыми, если они не выскажутся более витиевато.
Прежде чем мы перейдем к более пристальному рассмотрению практик пролетариев, следует обратить внимание на еще несколько сигналов, присущих среднему классу. Один из них – чрезмерное восхищение метафорами: выражения вроде «забуксовать», «охватывать широкий спектр», «не укладываться в голове» никогда не считаются клише – впрочем, если б они и оказались признаны в качестве таковых, то обрели бы еще большую ценность. Ораторы из среднего класса необычайно почитают акронимы и вообще аббревиатуры (в духе Комитета лояльного управления школьными интересами – КЛУШИ) – определенно как ограничительный механизм, препятствующий допуску непосвященных и недостойных (то есть пролетариев) и одновременно вовлекающих тех, кому положено принадлежать к этому кругу; иными словами, этот механизм помогает укреплять групповое, корпоративное и командное сознание (вспомним «жен офицеров»), без которого средний класс просто рассыплется. Хотя представители среднего класса практически не используют выражений вроде «миледи» (milady) или «мой господин» (mine host), рекламодатели понимают, как метко они стреляют по нему, и не скупятся на их использование. Аналогично: средний класс убежден в элегантности выражения (проросло в корпоративной культуре?) «на протяжении напитков» (или «во время кофе», «во время ужина») – а не просто «за ужином» (мы снова видим тягу к метафоре, и чем причудливей, тем лучше). Классы, не столь озабоченные своей изысканностью, скорее скажут просто: «Давайте что-нибудь выпьем и поговорим об этом». Схожая тяга к великолепию толкает средний класс писать «Regrets only» («Только извинения»)108, вместо прямолинейного «No’s only» («Только отказы») – последний вариант будто подразумевает меньшую привлекательность мероприятия для потенциальных гостей. Менее образованные представители среднего класса склонны выбирать более претенциозные, псевдонаучные термины, дабы придать значимость привычному или сообщить благородные намерения обычному или распространенному поведению: например, слово «родительство» (parenting). Сказать «родительство» – все равно, что прицепить на бампер наклейку «я всегда уступаю дорогу мелким зверюшкам».
Когда мы слышим, что говорящий совершенно не обращает внимания на значимое прежде различие между «меньше» и «менее» («В наших исправительных учреждениях содержится сегодня менее белых заключенных») или забывает добавить «касается» после «что же» (и говорит «что же до республиканской партии»), мы приближаемся к идиоматическому миру пролетариата. Пролетарии выдают себя отчасти произношением, отчасти – глотая окончания и суффиксы109.
Пролетарии всех мастей испытывают огромные трудности с апострофом, и его окончательное исчезновение из английского языка – которое кажется неизбежным, станет убедительным доказательством того, что пролетарии победили. Указатель на Среднем Западе может поместить апостроф там, где он вовсе не требуется: «Modern Cabinet’s» – как будто это та же модель, что и в указателе с Восточного побережья «Rutger’s Electrical Supply Company». Порой апостроф и вовсе исчезает – как в «Ladies Toilet». А потом, словно очнувшись и вспомнив о позабытой маленькой закорючке, ее добавляют куда ни попадя, будто ее функция – что-то вроде подчеркивания:
Your Driver: ‘Tom Bedricki’ («ваш водитель: “Том Бедрики”»)
Today’s Specials’ («блюдо дня»)
‘Tipping Permitted’ («чаевые разрешаются»)
Пролетарии любят употреблять слова, которые обычно встречаются только в газетах. Они не отдают себе отчета, что лишь в журналистском жаргоне Папу римского называют «понтификом», сенатора – «законодателем», Соединенные Штаты – «нацией», а исследователя – «просветителем». Впрочем, учителя старших классов и руководство школ не возражают против последнего, принимая такое наименование за возвышенный профессиональный эвфемизм. Так что университетские профессора не желают, чтобы их считали «просветителями», исключительно по классовым мотивам: ибо этот термин не позволяет отличить их от суперинтендантов, управляющих школами, от безграмотных молодых учителей с наспех полученными «дипломами» и от прочего педагогического сброда. Когда вам в следующий раз доведется повстречать какого-нибудь известного университетского профессора, особенно такого, который считает, что его идеи и труды сделали его национальной знаменитостью, скажите ему, какая это честь для вас – встретить такого знаменитого просветителя – и наблюдайте за реакцией: сначала он ненадолго опустит взгляд, потом поднимет его (но не на вас), потом посмотрит куда-то вдаль. И затем поскорее постарается избавиться от вашего общества. Он будет все время вам улыбаться, но изнутри его будет сжигать мука мученическая.
Пролетарское преклонение перед газетным словом искушает самыми нелепыми ошибками в словоупотреблении. Один автор в лондонской «Sunday Times» недавно сообщил, что слышал о попытках «извратить» забастовку, а один священник якобы пытался «обрезать» привидение:
Читатели рассказали мне об одной леди с болезненным «ольстером» во рту; о раке с мощами «Св. Марии Мандолины», которую можно увидеть в католических странах; о полиции на месте преступления, которая швырялась по улице «аккордом» ; о трогательной сцене: умирающий Георг V лежит в состоянии «катапульты» ; о студенте, который вечно оказывался «впечатанным» в книгу; о пилоте, покинувшем воздушное судно посредством «эякуляционного сиденья» ; …о тонущем пловце, которого удалось вернуть к жизни посредством «искусственной инсеминации» ; о радуге, которая, по словам очевидца, сверкала «всеми цветами ректума».
В высших слоях пролетариата вы можете услышать, что слово «предпоследний» (penultimate) означает «самый последний», «самый обязательный», «самый главный» – как в предложении «Ядерное оружие – предпоследняя угроза». Несколько лет назад в культурной истории произошло важное событие, указывающее на существенное укрепление позиций пролетариев в публичной речи. Я имею в виду изменение предупреждающего слова на бензовозах: вместо «легковоспламеняющиеся вещества» (inflammable) на них стали писать «воспламеняющиеся вещества» (flammable). Массовое образование привело наконец к появлению целого пласта населения, которое уже не воспринимает приставку «in-» как усилительную. Пролетарии, для которых совершена замена на слово «flammable», услышав, что некий предмет (книга, произведение искусства) «бесценен» (invaluable), поспешат скорее бросить его в мусорную корзину. В речевой плоскости ситуация становится особенно забавной, когда пролетарское непонимание слова «inflammable» соединяется с характерной для среднего класса тягой к претенциозности – от такого союза на ковриках для ванной появляются изумительные этикетки: «Flammable… Should not be used near sources of ignition» («Огнеопасно… Не использовать около источников воспламенения»). Автор сего послания, вероятно, полагает, что «медленно обучающиеся» – те, что способны воспринять лишь упрощенное слово «flammable» – моментально сообразят, что «источники воспламенения» означает попросту огонь.
Если высшие классы отмечают внезапное молчание (необходимое, допустим, в случаях, описываемых Нэнси Митфорд: после того как кто-то, уходя, произнес «Рад был с вами повидаться»), шум и громогласные выкрики выдают пролетариев – они вопят «Йуху!!!» в минуту торжества в любой игре, за которой они следят (обычно это хоккей и профессиональный футбол). В разговоре со Стадсом Теркелем чикагский полицейский (видимо, принадлежащий к высшему слою пролетариата) обратил внимание на одно важное различие, отличающее его слой от тех, кто ниже. «Если бы мои отец с матерью поссорились, – говорит он, – мать бросилась бы закрыть поскорей все окна, им не хотелось бы, чтобы их ссору слышали соседи. А они <то есть более низший слой пролетариата> намеренно открывают и двери и окна и принимаются орать и вопить…» Пролетарию необходимо публично заявлять о своем существовании и присутствии. Потому и ведутся разговоры, специально ориентированные на то, чтобы их подслушивали (и ими восхищались), потому и напевают пролетарии различные мелодии весьма отчетливо, словно в надежде, что кто-то восхитится тем, как удачно он сумел передать тон, темп или выразительность. Средний класс, опасаясь насмешек или социальных оплошностей, не делает ничего подобного, предоставляя это пролетариям – которые не одержимы никакими устремлениями. Шум есть форма чрезмерности, и одна из причин, почему высшие классы по-прежнему считают любую торговлю чем-то вульгарным, заключается в том, что цепляющая реклама товара так сильно зависит от риторических приемов, требующих преувеличения и чрезмерности. Высшее искусство – лишь едва обронить слово, тогда как пролетарии повторяют все по два или три раза. «Хм-м-м» – весьма распространенное завершение предложения среди высших слоев.
По каким еще языковым признакам можно распознать пролетариев? По их игнорированию объектного падежа, например. Смутно припоминая, что вежливость требует упоминать себя в последнюю очередь («Он и я были здесь»), пролетарии используют это правило повсеместно, говоря: «Между им и мной». Пролетарии также испытывают трудности с различением «как» и «в качестве» (like). Они помнят какие-то школьные предостережения – дескать, запятая не на том месте говорит о неграмотности и чем-то там грозит, но не помнят, чем именно, и потому надеются избежать неприятностей, от греха всегда используя «в качестве» (as) вместо «как» или всегда (не) добавляя запятую. И потому заявляют: «Он выглядит в качестве своего отца» (He looks as his father). Кроме того, пролетарии не чувствуют уверенности со сложными предложениями и возводят структуры, оснащенные псевдоправильными формами: «День будучи холодным, они топили печь». Поскольку герундий для них – вне пределов досягаемости, они вынуждены множить слова (впрочем, это всегда приносит удовольствие) и говорят: «Люди перед ним на представлении разозлились от того факта, что он говорил так много» – вместо «его болтовня раздражала сидевших впереди». (Впрочем, сказать «люди» тут будет не совсем верно – более вероятно прозвучит «индивиды».)110 И наконец, последняя примета. Пролетарии обожают, чтобы их называли «мистер Имя Фамилия». Поэтому к пролетариям, которые сумели в жизни чего-то добиться, на публике обычно обращаются именно так, сколь бы странно это ни звучало для образованных слоев. Потому мы слышим «мистер Фрэнк Синатра» и «мистер Говард Коселл». Или по радио – «Дамы и господа, <многозначительная пауза>, мистер Фрэнк Пурдью».
В каждом классе есть словцо или словосочетание, которое вернее всего задевает его душевные струны. Для высшего класса, пожалуй, это слова «надежный» и «ликвидный». Для высше-среднего класса – «как надо» и «правильно»: «Я хочу, чтобы на свадьбе Маффи все прошло как надо». Средний класс тоже любит выражение «как надо», но слова, вызывающие настоящий трепет, – это «роскошный» и «люкс» («Эта роскошная однокомнатная квартира-люкс»). «Безупречный» тоже в фаворе у среднего класса (безупречный пол, белье, кишечник и т.д.). Высший слой пролетариата легко клюнет на что-то «простое» – простые условия, шесть простых уроков. А слои ниже – на «бесплатное»: «Мы никогда не делаем ничего бесплатно», сказала одна домохозяйка из нижних слоев.
Описанные примеры словоупотреблений в различных классах должны убедить наиболее чутких читателей не только в том, что в нашей стране есть жесткая система социальных классов, но и в том, что через лингвистические барьеры удается перешагнуть лишь изредка и с огромным трудом. Практически бездонная социальная пропасть лежит между теми, кто говорит «Have a nice day» («Хорошего дня!»), и теми, кто прощается, напротив, простым «Good bye» («До свидания»); теми, кто при знакомстве говорит «Pleased to meet you» («Рад с вами познакомиться»), и теми, кто говорит «How do you do?» («Как вы поживаете?»). Между теми, кто считает, будто «momentarily» означает «через секунду/ минуту» (как, допустим, капитал воздушного судна, объявляющий по громкой связи: «We’ll be taking off momentarily, folks» («Через минуту взлетаем, друзья») и теми, кто знает, что на самом деле слово означает «на секунду/минуту», может возникнуть мимолетная приязнь, но едва ли она выдержит какие-нибудь превратности судьбы. Это как хрупкая ниточка, связывающая тех, кто считает слово type прилагательным (She is a very classy type person), и теми, кто знает, что в этой форме оно может быть только существительным или глаголом. Печально, что к тому времени, как человек вырастает, эти ярлыки уже почти невозможно изменить или отбросить. Мы крепко увязаем на всю жизнь в том классе, в каком росли и воспитывались. Даже если запомнить все приведенные в этой главе случаи словоупотребления, заучить все характерные для высшего класса выражения и отречься от тех, что звучат в низших классах, – проку будет мало.
Карабкаться в гору и сползать ко дну. Пролетарский дрейф
Трудности, встающие на пути желающих сменить свою классовую принадлежность, страшат миллионы карабкающихся наверх людей не больше, чем тысячи тянущихся вниз, – и было бы очень печально подсчитывать, сколько на то и другое уходит усилий. Как заметил социолог Огаст Холлингсхед, тех, кто безуспешно пытается карабкаться вверх, точнее будет назвать «надрывающимися» (strainers), а не «скалолазами» (climbers). Среди «надрывающихся», вероятно, как раз клиенты Розанны Вайсман, известного вашингтонского психотерапевта, консультирующего амбициозную публику по практическим вопросам социального восхождения. Она советует честолюбцам проталкивать свои имена в местные колонки светской хроники – в расчете, что рано или поздно за ними последуют приглашения на «посольские вечеринки»111. Прискорбно, что гости этих вечеринок обычно ближе к социальному дну. А иной раз не лишним будет и откровенно соврать, пусть ложь поможет хотя бы на время. Один привратник рассказывал: «Вот встречаешь кого-нибудь на вечеринке, они спрашивают: Чем вы занимаетесь? Да чем, какое их дело. Не говорю я им ничего. Говорю, что я – CPA, финансовый аналитик, аудитор».
Наиболее усердные классовые «скалолазы» – университетская профессура. Чарльз Райт Миллс описывает их число: «Мужчины могут достичь определенного положения на этом поприще, пусть и родом они из низше-среднего класса, то есть среды, не отличающейся изяществом или гибкостью мысли, широтой культуры или богатством воображения. Так что в эту профессию попадает немало тех, кто определенно шагнул по классовой и статусной лестнице вверх, при этом восходящие таким образом… обретают скорее интеллектуальную утонченность, нежели социальную». Эта группа включает также индивидов, которых «вне их области специализации отличают плебейские интересы и мещанский образ жизни». Так в профессоре возникает внутренняя борьба: глубокие инстинкты ведут его в боулинг, тогда как другая его часть тянется ввысь, влечет его на самые дорогие фешенебельные курорты, уговаривает смешаться с публикой, унаследовавшей свое богатство.
Уже знакомые нам почтовые каталоги весьма творчески пытаются помочь людям из среднего класса, которые стремятся ввысь, но остаются ограниченными своими обстоятельствами и потому взлетают лишь в фантазиях. Покупая футболки с надписью «Preppy Drinking Shirt» («Так пьют преппи»), выходцы из среднего класса заставляют себя верить, что они и впрямь следуют традициям высше-среднего класса – а вовсе не гоняются тщетно за статусом, которого им никогда не достичь. (Истинная аудитория, на которую рассчитана футболка «Так пьют преппи», весьма недвусмысленно обозначена прочими товарами в каталоге: музыкальный совок для мусора, который при использовании играет «Born free»112; «самая маленькая в мире губная гармошка», и проч.). Полет фантазии «социальных скалолазов» исправно подпитывается и другим почтовым каталогом – в нем предлагают фотообои размером девять на двенадцать футов: глубокие, насыщенные коричневые тона изображают дверной проем, открывающий вход в библиотеку высшего класса – паркетный пол, мебель дорогого дерева, книги в кожаных переплетах, изысканная лепнина обрамляет собственно проем, внушительный, вдвое шире привычного. И вот вы приклеиваете такую фотографию к себе на стену – стену в доме людей из среднего класса (мысленно произнося «пусть будет тут вместо обоев»), и всякий раз, бросая на нее взгляд, вы представляете себе (особенно хорошо это удается, если чуть скосить глаза или чуть выпить), что уже перескочили несколькими ступенями выше – отрадная мысль, греет душу, что тут скажешь.
Тягу к социальному восхождению, настоящему или воображаемому, понять легко – а вот с социальным спуском разобраться сложнее, хотя вокруг нас его больше, чем мы привыкли замечать. Мужчины-гомосексуалисты и женщины-лесбиянки представляют соответственно две эти противоположные группы. Амбициозные гомосексуалисты, по крайней мере в своих фантазиях, тянутся кверху, и даже те, кто происходит из скромной среды, стараются вступить во владение каким-нибудь антикварным бизнесом, художественной галереей или парикмахерским салоном. Так они пытаются приблизить к себе Великое. Они учатся элегантным полутонам при общении по телефону и инстинктивно прибиваются к «стилю» и великолепию. Лесбиянки же, напротив, предпочитают нырять пониже: выскальзывая из среднего класса, они идут водить такси, служить в полиции или работать на стройке. Предел социальных мечтаний гомосексуалиста – сидеть за изысканно сервированным обеденным столом, увитым цветами, присыпанным кружевными салфеточками и уставленным вазочками для омовения пальцев, в окружении богатых, успешных, в высшей степени хорошо одетых в платья и фраки, остроумных и тончайшим образом аморальных людей. Предел же социальных мечтаний лесбиянки – устроиться в каком-нибудь злачном уголке на ланч с пролетариями помассивней, расхаживать в рабочей одежде, громко хохотать и потешаться друг над другом.
Литераторы иной раз демонстрируют сходные с лесбийскими устремления и желают скользнуть из своего класса вниз. Помните, Томас Лоуренс113 поступил в Королевские военно-воздушные силы простым рядовым, а Норман Мейлер связался с преступным Джеком Генри Эбботом114. Двигало ли ими чувство вины за те преимущества, какими одарило их полученное ими первоклассное образование? Стандартный механизм для тех, кто жаждет скатиться вниз, – не в меру пить, что подтверждает и случай Ли Бауэри115; а поскольку писатели, как правило, еще те выпивохи, можно предположить, что многие из них таким образом испрашивают себе возможность шагнуть вниз по социальной лестнице. Писатели и прочая изысканная публика пытаются скатываться, обряжаясь в робы пролетариев, – скажем, студенты университетов Лиги Плюща щеголяют в комбинезоне маляра или вступают в коммуны. Или же одеваются, как молодежь с низким социальным статусом – превращаясь, по выражению Лесли Фидлера, в «подростков-самозванцев» (teenage mpersonators). Впрочем, обычно прыгают вниз не на одну ступеньку, то есть не на один класс. Если вы принадлежите к высше-среднему или среднему классу, то, чтобы действительно успешно спуститься, вам придется пойти дальше вглубь. И успешно скатиться вниз удается столь же немногим, как немногим удается и успешно подняться по социальной лестнице. Неважно, сколько вы приложите усилий, но если вас не выдаст речь (лексика, интонация), то выдаст грамматика – или вкус в одежде, автомобилях, идейные предпочтения. Представитель высшего класса, шныряющий по трущобам, будет облит таким же выразительным презрением пролетариев за то, что не глотает звук «g», как и пролетарий, очутившийся в высшем классе и обнаруживший, что не имеет никакого представления о том, как едят артишоки. Безусловно, социальное падение далеко не всегда происходит у людей по их собственной воле. Инфляция, безработица, застой в экономике, снижение производительности труда – все это ведет к тому, что Пол Блумберг называет «европеизацией американской классовой системы», имея в виду «более жесткую структуру и более выраженное неравенство». После десятилетий скрупулезного карабканья вверх «множество американцев внезапно обнаруживают себя… отброшенными обратно вниз». Когда-то прежде на верхушке оставалось свободное, пустое место. А сегодня, говорит Блумберг, «пустота зловеще зияет только внизу».
Печально, но фактически про все наше общество можно сказать, что оно поглощено процессом скатывания вниз по социальной лестнице. Мы называем этот процесс пролетарским дрейфом – предполагая, что такое обозначение напомнит о тенденции, характерной для развитых индустриальных обществ: неумолимо затягивать все пролетарской стилистикой. Похоже, пролетарский дрейф неизбежно сопровождает массовое производство, массовые продажи, массовые коммуникации, массовое образование; среди некоторых симптомов – списки бестселлеров, кинофильмов, которые, по ожиданиям, понравятся почти всем (за исключением умных, чутких и тонких), торговые центры, а также стадное паломничество к интеллектуальной и культурной пустоте штатов «солнечного пояса». Пролетарский дрейф – это еще одно обозначение того, что Блумберг называет «говард-джонсонизацией Америки». «Особенность нашего времени в том, что заурядные души, не обманываясь насчет собственной заурядности, безбоязненно утверждают свое право на нее и навязывают ее всем и всюду», – пишет Ортега-и-Гассет в «Восстании масс»116. В результате этого процесса вино жизни (the wine of life), как отмечает Дональд Бартельм, превращается в «энергетический напиток» – можно считать это усеченной осовремененной версией более раннего наблюдения Эзры Паунда: механическое пианино стремительно вытесняет лиру Сафо. Все они говорят о пролетарском дрейфе.
Свидетельства пролетарского дрейфа повсеместны. Откройте журналы и газеты. Серьезные исследователи истории пролетарского дрейфа зафиксируют важную примету: исчезновение в 1940-х годах таблицы с оглавлением с первой страницы журнала «The Atlantic» и замену ее «картинкой». Почему это произошло? Наш оппонент мог бы возразить – дескать, прежняя аудитория, ожидавшая другого языка, вымирает или теряет зрение по причине старости, а приходящая ей на смену молодежь образована совсем иначе. Разглядывание газет позволяет подметить и другие свидетельства пролетарского дрейфа. Антрополог Марчелло Труцци, изучая американские газеты в 1972 году, обнаружил: если двадцать лет назад только в 100 из 1750 ежедневных газет содержались колонки с астрологическим прогнозом, то теперь их стало 1200. Или почитайте объявления в «The New Republic» (прежде это был журнал, аудиторию которого, даже по оценкам рекламодателей, составляли либералы, скептики, атеисты, интеллектуалы и убежденные отрицатели). И вот что мы читаем в этом журнале в 1982 году:
В другом объявлении, адресованном «новой» аудитории «The New Republic», подразумевается, что, поскольку читатели окончили американскую школу, они не способны справиться с простыми арифметическими действиями. В качестве совершенно необходимого костыля им предлагается
Дрейф аудитории «The New York Times» в сторону пролетаризации, который, безусловно, учуяли рекламодатели, можно оценить по странице дорогих объявлений в четверть страницы. Взять рекламу пряжки для ремня: «Памятная пряжка для ремня с американским орлом» изображает орла на фоне гор – на такую польстятся разве что разудалые деревенские ковбои или подростки. В объявлении уточняется: «Пряжки будут отчеканены ограниченным тиражом», продаваться будут только в течение года, «после чего нераспроданные будут уничтожены». Такая риторика очень напоминает объявления, обращенные к аудитории «Popular Mechanics», падкой на разного рода «коллекции». И вот теперь они адресованы – и нам остается явственно отдавать себе в этом отчет, ибо бизнес есть бизнес – брокерам, высшему руководству различных фондов, президентам университетов, ученым, докторам и юристам. Трудно найти более убедительную иллюстрацию для пролетарского дрейфа. Разве что другое объявление, вышедшее через четыре дня после скандального объявления о «памятной пряжке» в «The Times», – в некогда неприкосновенном лондонском литературном приложении к «The Times». Этот еженедельник прежде строжайшим образом следовал принципам языковой педантичности и задавал высочайшую словесную планку. И вот что он пишет теперь:
Пока неплохо, если не считать опущенного артикля перед «The Times». Мы могли бы счесть это корректорской опечаткой, если бы не продолжение:
Аналогичные свидетельства пролетарского дрейфа бросятся вам в глаза, и если вы заглянете в ближайший книжный магазин. Дело не столько в том, что теперь тут продают календари, постеры с забавными котятами, поздравительные открытки и бумажные игрушки. А в том, что сама продажа книг теперь служит идеальной иллюстрацией к первому закону Роджера Прайса: «Если этого не хочет каждый, то этого не получит никто». Вы привыкли, что можете запросто заказать любую книгу и примерно через неделю забрать ее в ближайшем книжном. Уже нет – привычку можно оставить в прошлом. Сегодня с этим такая морока, что на подобный поступок пойдут разве что самые напористые. Сетевые книжные магазины (а остались ли сегодня другие?) не только затребуют с вас 2 доллара за каждый заказ, но нередко попросят еще и оплатить половину заказа вперед. Они, конечно, пытаются замаскировать эти неудобства, выдумывая новые наименования тому, что прежде называлось «заказом»: дабы подчеркнуть редкость и сложность процедуры, они называют ее теперь «специальным заказом». Что сразу придает ему звучание преувеличенное, сопряженное с повышенными сложностями, на грани возможного. А результат – очевиден. Покупателей подталкивают послушно примагничиваться к списку бестселлеров и интересоваться только теми вещицами, которые менеджер книжного магазина (то есть торговец книгами, как называли его прежде) сочтет целесообразным заказать в большом количестве. Покупатель быстро усвоит, как глупо будет с его стороны зайти в книжный магазин и спросить что-нибудь вроде: «Есть ли у вас экземпляр “Культуры и анархии” Мэтью Арнольда?» или «У вас есть “Недовольство культурой” Фрейда?». К чему интересоваться такими изысками, если прямо перед вами – заманчиво разложенные штабеля томиков Леона Юриса и Энн Ландерс? Еще одно подтверждение того, что пролетарский дрейф захватил и книжный мир, – в замене «Национальной книжной премии» на «Американскую книжную премию» – слова так коварно близки внешне и столь различны по смыслу. Если «Национальная книжная премия» подразумевала работу неангажированных, интеллектуально авторитетных критиков, отбиравших наиболее достойные произведения, то американским ее близнецом заправляют теперь издатели и рекламщики, маркетологи и сотрудники книжных магазинов – и судят они не по достоинствам книги, а по ее популярности и объему продаж. Два этих фактора – новая практика книжных магазинов оформлять «специальные заказы» и коммерциализация книжных премий – могут показаться незначительными, однако в интеллектуальном отношении их можно сравнить с национальной катастрофой – это простенькая иллюстрация, увидеть подтверждение которой каждый может буквально за углом своего дома, к мрачному наблюдению Ортеги-и-Гассета: «Масса сминает все непохожее, недюжинное, личностное и лучшее». Иными словами, пролетарии, внешне напоминающие неудачников, ухитряются всегда выигрывать. Для Ортеги-и-Гассета, писавшего в 1930 году, нарождавшийся пролетариат представлялся «вертикальным завоевателем», пробивавшимся снизу и осквернявшим священную прежде поляну искусства, культуры и вообще всего сложного и тонкого. Впрочем, время показало, что пролетарий остается там, где он есть, и ничего не покоряет своими завоеваниями. Скорее, верхушка мира проседает вниз, дабы отвечать запросам пролетария, ибо покупательная способность в его руках постепенно все возрастала.
Еще одним свидетельством пролетарского дрейфа (если нужны еще какие-то доказательства) является поведение покупателей в магазинах, на рынках, в банках и на почте. Очередь – этот безошибочный признак пролетаризации, будь то Восточная Европа или страны свободного мира – теперь распространилась повсеместно, вялые клиенты, словно какой-то скот, терпеливо пережидают, пока клерки прерывают обслуживание, чтобы поболтать с друзьями по телефону, или просто исчезают на неопределенное время. А почему, собственно, нет? Покупатель, уже вполне привыкший считать себя рабом, ничтожеством, никогда не жалуется. Никто и не думает жаловаться, когда обычная операция в розничной торговле занимает сегодня времени в три раза больше, чем лет десять назад, потому что сегодня она выполняется на компьютеризированном кассовом аппарате. Чем более нормальной, необходимой и приемлемой вам представляется задержка, тем более вы опролетарились. Нормальным и приемлемым стало также повсеместное исчезновение услужливости и дружелюбного обхождения, практическая повсеместность «самообслуживания» (словно это хорошо) в магазинах и всевозможных пунктах выдачи заказов. Самообслуживание – по определению штука пролетарская. Пролетариям оно нравится, так как минимизирует риск социальных контактов с людьми, которые могут обойтись с ними покровительственно или каким-либо образом их унизить. И пусть бы так оно и было, однако вследствие пролетарского дрейфа всем нам приходится вести себя так, будто мы жалкое дурачье.
Прежде для разных вещей были разные аудитории. Люди, отправлявшиеся в кино на «Мою прекрасную леди», – не те же люди, которым нравилось смотреть по телевизору «Различные ходы»117. А сегодня бродвейские мюзиклы рекламируются по телевидению, словно обе аудитории слились, совпали, и продюсеры мюзиклов навязывают свои продукты аудитории, которую правильнее назвать заклятым врагом остроумия, нюансов, тонких оттенков и стиля. Мюзикл «42-я улица» настолько лишен чего бы то ни было, помимо вопиющих пролетарских стереотипов, что он естественным образом привлекает тех же зрителей, что и «Трое – это компания», «Любовная лодка», о чем рекламодатели прямо и заявляют в своей обильной телевизионной рекламе.
Сопряженной с этим приметой пролетарского дрейфа (или, если точнее, оседания верхушки) следует считать нынешнюю замену двух хороших традиционно нью-йоркских театров – одним плохим нью-йоркским отелем. Эта операция, проведенная весной 1982 года, совпала с объявлением о прекращении выпуска автомобилей «Checker Cab», единственного пристойного такси в США. Одновременно американские пивовары во всеуслышание заявили о том, что самые чуткие уши и носы учуяли уже много лет назад: пролетарский дрейф серьезнейшим образом проник в американское пиво. Пивовары заявили, что они существенно сократили количество хмеля, поскольку хмель придает пиву излишнюю горечь. Пролетариям хочется пресного и сладенького, а потому представитель пивоваренной отрасли говорит: «За последнее десятилетие уровень горечи в американских сортах пива снизился примерно на 20 процентов, общий аромат стал менее выраженным». И это пиво, которое приходится пить и нам с вами, дорогой друг, и никуда от этого нам не деться – разве что эмигрировать. Или же отыскать достаточно денег, чтобы пить только пиво, привезенное из Германии или Голландии.
Возможно, это еще не совсем так, как об этом пишет Оден, —
однако эти слова представляются все более правдивыми, если понаблюдать за пролетаризацией архитектуры после Второй мировой войны. Сегодня одна и та же прямоугольная кирпичная коробка сойдет и за церковь, и за школу, и за больницу, и за общежитие, и за мотель, и за заправочную станцию, и за деловое здание.
Это универсальное кирпичное строение молчаливо подразумевает не только, что никто больше не интересуется тонкими различиями между функциями. Нет, дело в том, что никто больше не интересуется различиями вообще. И конечно, использование культурных аллюзий в государственной архитектуре какое-то время назад исчезло совсем. Сегодня вы тщетно будете искать желуди, венки, балюстрады, флероны, метопы и триглифы – все эти украшения, которые некогда применялись, чтобы показать: мир шире здешних локальных границ, а цели могут быть и более благородными, чем просто утилитарные. Печально, что мы действительно получаем то, чего заслуживаем. Общества, захваченные пролетарским дрейфом, могут ожидать и нашествия пролетарской архитектуры. Об этом весьма точно пишет Кингсли Эмис в стихотворении «Абердарси: главная площадь»:
Выход «Икс»
Так как же насчет нас самих? Сами-то мы к какому принадлежим классу? и как ощущаем себя в этой ловушке? Полезным упражнением будет прочесть стихотворение Эмиса и спросить: к какому классу принадлежит говорящий? Видно, что это не пролетарий – потому что у него безупречная грамматика. Это и не средний класс – потому что он замечает серьезное несовершенство городской архитектуры Абердарси и не боится выступить с открытой критикой. Не может он принадлежать и к высшему классу, потому что говорит стихами – что требует таланта, практики и усилий. Его меткий взгляд, сатирический юмор и сложное комичное сочувствие бедным Эвансу и миссис Райс из среднего класса, вдобавок к художественной чуткости, заставляют предположить некоторую другую, особую идентичность. Допустим, говорящий не принадлежит ни к какому классу, а просто является представителем категории «Икс».
Людей «Икс» легче описать, представляя их как особую категорию, а не класс, ибо человек не рождается человеком «Икс» – в отличие от того, как он рождается в семье пролетарской или семье среднего класса. Вы становитесь человеком категории «Икс», или, если выразиться прямее, достигаете личностного состояния «Икс» в результате напряженных усилий по совершению открытий, и для этого вам необходимы любопытство и оригинальность мышления. И вырваться из классовой ловушки возможно, только если вы обнаружите, что способны стать человеком категории «Икс». Попасть в категорию «Икс» нередко означает убежать от родителей и в целом от предков. Когда неоперившаяся молодежь перелетает в большие города, желая посвятить себя «искусству», «литературе и писательству», «творческим занятиям» – словом, чему угодно, что позволяет им освободиться от присутствия босса или другого надсмотрщика – она и становится потенциальными людьми «Икс», и если им удастся реализовать свои таланты, они могут превратиться в полноценных представителей модели «Икс».
Кто такие люди «Икс»? Отчасти на этот вопрос отвечает старомодное понятие «богема», отчасти – «таланты» the talented). Некоторые люди в категории «Икс» занимаются интеллектуальным трудом, но большинство – чем-то другим: это актеры, музыканты, художники, выдающиеся спортсмены, всяческие «знаменитости», состоятельные бывшие хиппи; люди, убежденно проживающие за границей; особенно талантливые журналисты – чье имя рядом с новостной колонкой читатели-интеллектуалы узнают с чувством приятного предвкушения. Людей «Икс» можно описать как «самоучек» (self-cultivated) (выражение Чарльза Райта Миллса). Часто они являются самозанятыми в сфере, которую социальные ученые называют автономным трудом. Если, как пишет Миллс, представитель среднего класса – «всегда чей-нибудь человек» (always somebody’s man), то человек «Икс» – ничей, и свобода от надзора (supervision) является одной из наиболее явных его характеристик. Люди «Икс» обладают независимым складом ума, не переживают по поводу расхожих предрассудков, держатся раскованно и непринужденно. Они обожают свою работу и занимаются ею буквально, пока их носят ноги, – понятие «выйти на пенсию» имеет смысл только для наемных работников, а точнее, рабов, ненавидящих свою работу. Быть человеком «Икс» значит иметь много свободы и некоторую власть, которой располагают люди из высшего класса и «незримого» высшего класса, но без подкрепления их деньгами. Люди категории «Икс» – это такая разновидность безденежной аристократии.
Узнать людей «Икс» нетрудно, если вам известны их приметы. Прежде всего, это то, как они выглядят, и их манера одеваться. Поскольку они не рассчитывают никого поразить исключительно своим внешним видом, то обычно одеваются исключительно для себя – иными словами, одеваются удобно и, как правило, антипарадно – «градусом ниже». Этого одного градуса вполне достаточно, чтобы изменить образ: если в приглашении обозначен черный галстук, человек «Икс» появится в темном костюме (подчеркнуто лишенном стиля, какого-нибудь старомодного кроя) и с довольно броским галстуком. Если ожидают гостей «в костюме», он не утруждает себя галстуком. Если стиль мероприятия обозначен как «неформальный», то джинсы его будут рваными и залатанными, а вельветовые штаны – изрядно, если не до блеска, потертыми. Если прочие являются в купальниках, то люди «Икс» не преминут мелькнуть обнаженной натурой. Башмаки людей «Икс» всегда удобны и независимы от моды – по взгляду на них (чаще всего это сандалии и мокасины) можно предположить, что владелец выбирал их для прогулок по мягким коврам из сосновых игл. Бесспорно, главными костюмерами людей «Икс» смело можно считать магазины L.L. Bean и Land’s End: «иксы» ежегодно скупают запасы стеганых жилетов-пуховиков, фланелевых рубашек и туристических ботинок, продающихся в нашей стране. Особенно они любят щегольнуть своими удобными обновками, когда большинство окружающих деревенеет в пиджаках и нарядных платьях. Если люди «Икс» и опускаются до одежды с говорящими надписями, то – в отличие от прямолинейно считываемых Budweiser или U.S.A. Drinking Team – надписи эти будут оригинальными и интересными, причем никаких комментариев по их поводу владелец ни в коей мере не ожидает. Так оно и есть: обратить внимание на их визуальное отличие будет невежливо. Когда человек «Икс», неважно, мужчина то или женщина, встречает представителя какого-нибудь узнаваемого класса, его костюм, какой бы он ни был, сообщает: «Я свободней тебя, я не напуган, как ты» ; или – в крайних обстоятельствах: «Я умнее тебя и интереснее – пожалуйста, не докучай мне». Вопрос, какой выбрать плащ – черный или бежевый, никогда не беспокоит «иксов», ибо они вообще не носят плащей: они либо мокнут и не обращают на это внимания, либо спокойно пережидают непогоду под навесом – поскольку они не рабы будильника. Люди «Икс» почти никогда не бывают слишком толстыми, потому что они много двигаются – и по природе своей, и потому что движение им нравится. Они двигались и тридцать лет назад – еще до того как высше-средний класс узнал из популярных изданий о пользе бега трусцой. Любимый спорт людей «Икс» – спонтанный футбол руками, особенно в легком подпитии. Люди «Икс» склонны избегать обычных питомцев – предпочитая кого-нибудь вроде ручных койотов, скунсов, павлинов и муравьедов. «Иксы» часто появляются на людях с необъяснимыми сексуальными партнерами, причем иные оказываются беременными в совершенно неуместный социальный момент. Обзаведясь потомством, они могут перемещаться с ним неожиданными – если не сказать шокирующими – для среднего класса способами: например, заматываясь в слинг или сажая ребенка в заплечную индейскую сумку.
Люди «Икс» предпочитают селиться в кварталах, где есть достойные магазины деликатесов и хороший винный бутик. С большой вероятностью поблизости найдется и туристический магазин или что-то в духе «охоты и рыбалки» – для подбора одежды «на градус ниже» ; найдется рядом и хорошая государственная или университетская библиотека, которая не даст заскучать. Привлечет их и новостная лавка для гурманов – британская, французская, немецкая, итальянская пресса. Люди «Икс» уходят тогда, когда им – а не их боссам – кажется, что пора. Им нравится то место, где они живут; а когда оно перестает нравиться – например, когда оно слишком быстро дрейфует к типичной округе среднего класса или пролетариата, – они без промедления его оставляют. Их дома – девелоперы никогда их не рекламируют – частенько расположены странно: притулившись на склоне горы или невозмутимо торча среди небоскребов. Их дома (и уж, конечно, ни в коем случае не «очаги» или «гнездышки») чаще будут старыми, чем новыми: во-первых, старые – дешевле, а во-вторых – отдавая свою любовь изрядно видавшему виды дому, вы заявляете о своей свободе от свойственной американцам детской одержимости всем самым новым. Поскольку люди «Икс» презирают стандартные способы демонстрации статуса, у их домов обычно нет подъездных дорожек, а их автомобили – не стильные и чаще всего и не мытые – припаркованы прямо на улице. Общий принцип «недосказанности» (understatement) определяет и что это за автомобиль, и в каком он состоянии:
никакие наклейки – ни о колледже, ни о чем-то другом – на его стеклах никогда не появятся. Единственный возможный жест – черно-белый архаичный квадратик с литерой «А» на лобовом стекле: так во время Второй мировой войны обозначали величину топливного «пайка» владельца автомобиля, «А» показывала минимальный «паек» (четыре галлона в неделю). Конечно же, люди «Икс» избегают платных дорог и автомагистралей – этих унылых безликих петель асфальта для среднего класса; они предпочитают неспешно катиться по проселочным дорожкам и наслаждаться их обаянием. Исповедуя свой излюбленный дух пародии, люди «Икс» не утомят себя возделыванием возле дома газона и сада – более того, порой они даже утрируют свое безразличие к этому важному обстоятельству. Вместо нежной зеленой травки они могут набросать перед домом гравия, а то и залить все асфальтом или бетоном (который могут потом выкрасить в жизнерадостно зеленый цвет; беспорядочно нагромоздить камней и нарочно развести сорняки (выразительно перемежая их грядками марихуаны). Помимо эффектов, пародирующих дом среднего класса, «иксы» иногда заимствуют кое-что и у пролетариата – к примеру, нелепую садовую мебель и «прелестненькие» каемочки вокруг клумб. Однако как бы дом ни был обставлен, все это касается только внешнего фасада, видного с улицы – это его виду люди «Икс» не придают никакого значения; пространство же позади дома – напротив, важно, ибо это частная территория. Здесь вас никто не увидит, и вы можете творить что пожелаете. Люди «Икс» обожают гостей, хотя и никогда не называют их так, уступая слово среднему классу. Размещают они их не в «комнатах для гостей», а на свободных диванах или в спальных мешках; таких гостей за ночь может нагрянуть великое множество, а утром никто не будет о них вспоминать.
Самый простой способ описать гостиную «икса» – это сказать, что в ней никогда не появится ничего такого, что могут порекомендовать добропорядочные журналы по домоводству и дизайну интерьеров. Главный принцип – демонстрировать свое ироничное отношение ко всему. В гостиной «икса» вы запросто увидите подставку для зонтов в форме слоновьей ноги или сомнительные образцы таксидермического искусства – чучела кошек и собак, пингвинов, игуан. Броские ткани – неожиданные шторы, драпировки из бахромчатых шалей, обитые музейным шелком стены. Картины на стенах энергично указывают на идеологическую интравертность хозяина: тут будет обнаженная натура (всех полов и возрастов), а вместо карты островов Нантакет или Каталина, коим отдает предпочтение высше-средний класс, вы увидите карту атолла Бикини или острова Гуадалка-нал. На кофейном столике – либеральный «Mother Jones» и «Bulletin of the Atomic Scientists» («Бюллетень ядерных физиков»). Чем с более чистым типом «икса» вы имеете дело, тем ближе к полу вам предложат сесть. В «икс» -гостиной, достигшей точки своей духовной кульминации, никаких ножек у мебели не будет вообще – все поверхности, на которых можно сидеть, за которыми можно обедать или на которые можно опираться, будут не выше двенадцати дюймов от пола. Пол же – либо ничем не покрытое дерево, либо дерево, хаотично покрытое толстыми ковриками, обычно из экзотических мест вроде Непала или Гондураса. Здесь будет большой камин, рабочий и не особенно чистый; он тут не столько потому, что это выглядит мило, сколько потому, что на полу перед ним забавно совокупляться. Будет здесь и множество книжных полок, плотно уставленных томиками в твердых обложках, год выхода многих – задолго до 1950-х.
Люди «Икс» много смотрят телевизор, но никогда и бровью не поведут в сторону чего-то, хотя бы отдаленно имеющего целью усовершенствовать зрителя, – «Национальный образовательный канал» они считают угрозой культуре. «Иксы» любят смотреть классику вроде «Новобрачных» или «Я люблю Люси» (испытывая экстаз, в пятидесятый раз наблюдая за «властителем будущего» в исполнении Джеки Глисона или маниакальной игрой Люси в гольф), а на телевизоре у них частенько будет красоваться гипсовый пучеглазый моряк Попай120, прихваченный по случаю на какой-нибудь ярмарке. Подобными эскападами люди «Икс» выказывают свое подчинение великому статусному принципу архаизма. Нередко они специально вглядываются в прямые трансляции в надежде стать свидетелями чего-то смешного: футбольные промахи; листочки с текстом публичной речи – дерзкий порыв ветра вырывает их из рук и разбрасывает окрест; речевые ляпы, допущенные президентом, губернатором, сенатором, мэром или высоким церковным чином. Люди «Икс» до сих пор с трепетом вспоминают минуту во время инаугурации Джона Кеннеди, когда кафедра, с которой Его Высокопреосвященство кардинал Кушинг читал публичную молитву, вдруг загорелась – никто из отрешенно стоявших на возвышении не заметил зловеще поползших струек дыма.
Спиртное. Люди «Икс» пьют не для того, чтобы кого-то поразить, а для того, чтобы незаметно набраться сил. Самыми подходящими для этой цели они полагают водку и джин, хотя некоторые «иксы» иногда вполне охотно потягивают и белое вино. Независимо от вида напитка, люди «Икс» любят закупать спиртное по дешевке и сразу в большом количестве, специализируясь на поистине великолепных, но никому не известных торговых марках (джин «Бифитер» и виски «Катти Сарк» пали жертвой рекламы и потому привлекли к себе средний класс); потому узреть в обиталище «иксов» галлонные емкости для спиртного – дело обычное.
Люди «Икс» редко питаются по расписанию – чаще руководствуются просто чувством голода и соображениями удобства. Как и высшие классы, «иксы» садятся за стол скорее поздно, чем рано, и прием пищи длится долго, сопровождаемый неспешной беседой, в которой иголочками постреливают смешные и скандальные эпизоды. Кухня «иксов» – в отличие от кухни высше-среднего класса – редко будет псевдофранцузской или как-бы-британской; чаще она окажется североафриканской, или турецкой, или «индокитайской», или «вегетарианской», или «органической», или «здоровой». Не испытывая никаких проблем с самооценкой и не подгоняемые потребностью утверждать свой статус, раздавая приказы направо и налево и требуя почтения к своим капризам, люди «Икс» обычно стараются избегать ресторанов. Будучи смышлеными и наблюдательными, они знают: если у тебя достаточно разума, ты гораздо лучше поешь дома. «Иксы» склонны к кулинарному домоседству еще и потому, что дома под рукой есть то, что не очень-то захватишь с собой: травяной чай, водка с ароматом лимона, выпечка из муки, смолотой каменными жерновами. Время от времени люди «Икс» внезапно, без объяснения причин закладывают вираж и принимаются обезьянничать – отказавшись от экзотической еды, берут курс на типично американскую: не едят ничего, кроме яблочного пирога, ветчины, хотдогов, гамбургеров, чили и индейки. Но какой бы кухни ни держались «иксы», 1) их еда всегда будет хорошей, 2) собравшаяся компания никогда не будет ее обсуждать, ибо ее безупречное качество воспринимается как само собой разумеющееся. Если не считать эпизодических разворотов к сотерну или графинчику портвейна после ужина, вино будет сухим, хорошим – и тоже никогда не будет обсуждаться. При прочих равных, есть один совершенно безошибочный способ опознать «иксовую» вечеринку: абсолютно все принесенное гостями вино, сколько бы его ни было, непременно будет выпито, а запасы хозяина сократятся несколько более существенно, чем он, возможно, рассчитывал.
Интуитивные жители не провинции, но столицы, люди «Икс» спокойно ориентируются на улицах и среди достопримечательностей Лондона, Парижа, Рима – а порой и Стамбула и Карачи. Это соответствует их привычке узнавать новое ради самого удовольствия узнавания, к тому же особенно их интересуют люди – где бы и когда бы они ни жили. Потому «иксы» интересуются историей, литературой, архитектурой и эстетическими стилями. (И критика главной площади Абердарси попадает точно в яблочко этой традиции.) Независимо от того, какой работой они занимаются, люди «Икс» много читают, и чтение представляется им естественной частью существования – столь же необходимой, как получение нового «опыта», а зачастую и более интересной. При этом они никогда не вступают в книжные клубы. Поскольку свои книги они выбирают исключительно самостоятельно, часто можно услышать, как они жалуются на вульгарность и безнадежность своих окрестных книжных лавок. Читатель «Икс» читает все подряд, его любопытство не знает границ. При случае он прочитает даже бестселлеры, но главным образом, чтобы убедиться: степень шаблонности предлагаемого ими содержания остается, как всегда, высока. Обычно «иксы» в свое время «ходили в колледж», но обычно не читая выбрасывают – вместе с другой ненужной корреспонденцией – журнал своего клуба выпускников.
Будучи совершенно самостоятельными, люди «Икс» погружаются в самые отдаленные и неожиданные области знания – они могут быть одержимы сербо-хорватской просодией и стихосложением, жеодами или церковным облачением северной Франции в одиннадцатом веке. Когда в приступе восторга «иксы» проливаются песней, чаще всего это будет что-то из барочной оперы, или же из «Дон-Жуана», или «Мессии». Даже мотивчики, что они порой насвистывают, будут из классического репертуара: истинный «Икс» может насвистеть предложенный квартет Бетховена практически без огрехов. «Иксы» хорошо играют на музыкальных инструментах, но лишь изредка на привычных большинству: вместо скрипки или блок-флейты они возьмут в руки мелофон, аккордовую цистру или носовую флейту.
Хотя люди «Икс» и избегают слова «креативный», считая его слишком стильным, сентиментальным, психологически наивным и потому подходящим больше среднему классу, сами они тем не менее относятся к культурным объектам как творцы и, конечно, критики. «Икс» без труда представит себя в роли автора – в современном искусстве, драматической театральной постановке или в архитектуре. Потому интересуют «иксов» в кинофильме не только актеры, но и продюсер, директор картины. Хотя «иксы» могут обладать глубочайшими познаниями в области европейской церковной архитектуры и даже разбираться в тонкостях пятнадцативековой литургической традиции, люди «Икс» никогда не ходят в церковь – разве что изредка судьба занесет их на чью-то свадьбу или похороны. Более того, среди их знакомых тоже нет людей, которые регулярно ходили бы в церковь, и сама идея поразила бы их своей чрезвычайной неловкостью. Когда им приходится на публике склонить голову в молитве, некоторые «иксы» втихаря разглядывают своих более конформистских соседей, изучая выражение их лиц, манеру держаться и одеваться. Люди «Икс» склонны устанавливать собственные правила, и им это удается – что означает: многие из них становятся писателями. И как сказала Диана Триллинг, «если каждый… хочет стать писателем, то это не только потому, что каждый мечтает о славе, но и потому, что жизнь свободного художника обещает свободу устанавливать свои правила».
Люди «Икс» – «вербалисты» – для них важно слово. Им легко даются языки; для них само собой разумеется, что просто позорно не знать никакого языка помимо родного английского лишь на том основании, что ты – американец, живущий в провинции. Они не только вкрапляют изредка иностранное словцо, как средний и высше-средний классы (gourmet, arrivederci, kaput), но могут выдавать целые абзацы на французском, итальянском, немецком или испанском, а иногда – и на русском или китайском. Наиболее убежденные в своих интернациональных чувствах «иксы» порой доходят до того, что цифре «семь» перечеркивают ножку. Не стараясь выхлопотать себе респектабельный образ в глазах окружающих, люди «Икс» свободно пользуются обсценной лексикой и физиологически прямолинейными выражениями, однако, как правило, речь их при этом сохраняет изрядную риторическую эффективность – и, в отличие от пролетариев, вставляют «твою мать» в функции определения лишь эпизодически, при том всегда четко проговаривая все звуки. С гораздо большим увлечением, чем большинство людей, они будут называть кого-нибудь – особенно государственного чиновника или идола среднего класса – задницей. Это заставляет предположить, что в целом они избегают эвфемизмов – и, например, настаивают, чтобы их дети называли вещи своими именами – пенис и вагина. Впрочем, они не всегда жестко держатся этого принципа. Порой они все же прибегают к эвфемизмам, но, в отличие от трепетных ораторов, «иксы» любят щегольнуть ими иронически или с целью пародии, особенно ценя те, что низкопробные газетенки вставляют с понимающей ухмылочкой. Поэтому когда человек «Икс» в разговоре о ком-либо слегка приподнимает одну бровь и называет упомянутую персону «закоренелым холостяком», мы должны понять, что подразумевается «отъявленный гомосексуалист». Аналогично, пишет Нил Маквуд, «звездочка» служит ироническим эвфемизмом для «шлюхи», «постоянный компаньон» для «любовника», «уставший» (или «слишком уставший») для «принародно напившегося», а «любитель забав» для «распутного». Применительно к молодым женщинам «тростиночка» означает «полумертвая от анорексии». Иногда люди «Икс» заимствуют эвфемизмы, употребляемые средним классом, чтобы произвести сардонический эффект – если одновременно добавляется и достаточная доза иронии. Подобным образом можно описать какого-нибудь бедолагу, страдающего «проблемой клептомании», так, что слова прозвучат в обрамлении коварных кавычек скепсиса.
Изучая более века назад британские социальные классы, Мэтью Арнольд зафиксировал три стандартных класса и далее уточнил, что в каждом классе при этом есть люди, которых он окрестил «чужаками», – люди, которые чувствуют себя здесь не на своем месте и хотят вырваться. Группа «иксов» образуется в основном именно из американской версии таких «чужаков». Одни спускаются сюда из высшего класса – как, скажем, Гор Видал. Другие поднимаются из пролетарских слоев или даже из самых низов – так смог вырваться Джеймс Джонс. У одних людей в этой группе – образования почти никакого (пример Джонса), у других – хоть отбавляй (как у талантливых ребят, окончивших лучшие университеты и приобретших уверенность в своем вкусе и умственных способностях). Люди «Икс» образуют своего рода «бесклассовый класс» (a classless class). Они занимают особое место в социальной структуре США – место, для которого этика купли-продажи не всесильна. Движимые дерзостью, ясным умом, иронией и силой духа, «иксы» выскользнули из своих первоначальных классов через черный ход, оставив там тех, кто не нашел такого выхода или же не искал его. И тем, кто опасается, будто «иксовость» – чужда Америке, следует понять: напротив, это плоть от плоти американский росток. Зная это, Марк Твен и сотворил своего образцового персонажа категории «Икс» – о чем прямо и говорит при первой встрече читателя с ним: «Гекльберри делал, что хотел, никого не спрашиваясь».
Хотя их положение не передается по наследству и хотя они мало значения придают хорошим манерам, внутренняя свобода «иксов» очень близка некой пародии на аристократию. В каком-то смысле они похожи на описанную Э.М. Форстером «аристократию чутких, отзывчивых и отважных», представители которой «чутки к другим и к себе… отзывчивы без суетливости». А еще они «умеют шутить». «Так они и идут – армией непобедимой, но никого и не побеждающей», – заключает Форстер, добавляя теплых ноток своим словам:
Власть, видя их ценность, пыталась заполучить их в свои сети и использовать – как прежде пытались египетские жрецы, христианская церковь, китайская государственная служба, всевозможные общественные движения или еще какая-нибудь достойная команда трюкачей. Но они проскальзывают сквозь сети и исчезают…121
Если люди с бледным воображением и ограниченным пониманием стараются попасть в высше-средний класс, то те немногие, кто особенно одарен разумом и чувствительностью, надеются освободиться и попасть в группу «иксов». И только в качестве «икса», свободного от ограничений и треволнений полноценного классового карнавала, американец действительно может наслаждаться той самой «СВОБОДОЙ» (LIBERTY), что начертана на его монетах. И только в мире «иксов» может американец укрыться от зависти и амбиций, искривляющих столь многих. Де Токвиль еще в 1845 году понял, во что может вылиться официальное порицание аристократических принципов в Америке. «Желания остаются слишком грандиозными, несмотря на то, что возможности их удовлетворения уменьшаются с каждым днем», – писал он. И потому «стремление к большому богатству продолжает жить в душах людей, повсюду возбуждая беспочвенные амбиции, тайно дотла сжигающие сердца тех, кто их питает». Общество людей «Икс» сегодня невелико. Оно может быть больше, ибо в него может вступить множество тех, кто пока не понял, что уже получил приглашение.
Упражнения и Почтовый ящик
Упражнения
Учимся делать вывод о классовой принадлежности (
1. Маленькая девочка рассказывает о своем первом посещении симфонического концерта: «Вышел официант и старался бить по оркестру маленькой палочкой».
2. 50-летний мужчина на палубе 35-футовой яхты Chris-Craft потягивает Budweiser из жестяной банки, окружен тремя соблазнительными девушками в бюстгальтерах и недорогих белых яхтенных кепи.
3. Чисто выбритый молодой мужчина в самолете. Одет в темный костюм-тройку, белую рубашку с консервативным галстуком. Разговаривает с соседом, в его речи можно уловить слова: интерфейс, финансирование, диалог, жизненный стиль, баланс.
4. Чисто выбритый молодой мужчина в самолете. Одет в темный костюм-тройку, белую рубашку с консервативным галстуком. Разговаривает с соседом, в его речи можно уловить слова: патина (произносится не только правильно, но уверенно и непринужденно), кватроченто, музей Виктории и Альберта.
5. Молодая женщина-юрист в крупной нью-йоркской фирме, любит смотреть пьесы Шекспира по образовательному телеканалу, часто бывает в ресторанах «для истинных гурманов». «Журнал “The New Yorker”– практически моя настольная библия», – говорит она.
6. Женщина-профессор средних лет, преподает классическую эпиграфику в крупном старом университете на Восточном побережье. Лето проводит на водах Анатолии, а зимой совокупляется с бойфрендом, много моложе ее. Ее мать была санитаркой в женской тюрьме, отец – учителем столярного дела в старших классах школы. Оба были истовыми прихожанами.
7. Мужчина, около тридцати лет, носит по три сорочки сразу. В самом низу – ярко-красная, затем желтая, наверху – светло-голубая рубашка «оксфорд» с пуговицами на воротнике.
8. Парикмахер в маленьком городишке, его жена постепенно становится очень толстой.
9. Юноша и девушка лет двадцати с небольшим, летят из Нью-Йорка в Лос-Анджелес. Оба одеты в грязные обтрепанные джинсы. На юноше выгоревшая и местами рваная хлопчатобумажная рубашка. У девушки под рубашкой отчетливо виднеются соски. Оба в мокасинах без носков.
1. Класс девочки зависит от того, как был одет дирижер. Если он был в белом галстуке, – видимо, девочка принадлежит к высшему классу. Если он был одет иначе, то к высше-среднему: маленьких девочек из классов ниже высше-среднего не берут слушать симфонии.
2. Он принадлежит к высшему слою пролетариата, копил на эту кошмарную яхту всю свою жизнь. Если он снимет с девушек кепи и нальет пиво в стакан, то может сойти за средний класс; а если ему удастся одеть девушек в старые мужские рубашки навыпуск, то и за высше-средний.
3. Этот приятель из среднего класса или даже из высшего слоя пролетариата, стажер в какой-нибудь непоколебимо стоящей на ногах корпорации, едет на «конференцию». Воображает, что выглядит как представитель высше-среднего класса, но, черт побери, ошибается. Думает, что в один прекрасный день займет высокое положение в этой компании, но и в этом тоже ошибается.
4. Этот приятель либо из высше-среднего, либо из высшего класса. Унаследовал кое-какие деньги, но по-прежнему с удовольствием берется за какую-нибудь небольшую работу, которую считает для себя подходящей – в его случае это либо кураторство в каком-нибудь музее на условиях частичной занятости, либо неутомительная работа в галерее достаточно высокого класса, чтобы не иметь дел с современным искусством. Его друзья вытаращат глаза от изумления, если он когда-нибудь женится.
5. Она крепко застряла в среднем классе и, возможно, горько вздыхает украдкой, что не сумела перебраться в высше-средний.
6. Представитель категории «Икс», конечно, и семейное происхождение тут не играет никакой роли, оно упомянуто просто, чтобы напустить туману.
7. Он не безумен, просто высше-средний класс так демонстрирует свое мастерство в искусстве одеваться слоями. Если при этом он вышел из очень грязного старого «шевроле», возможно, он даже из высшего класса.
Поделиться книгой: